Видеоунтерменш

– В вашей это… ну как ее… в этой самой… что всем известно… в вашей, если точнее выразиться… когда другие тужатся, тужатся… а вы единовременно – раз! И в десятку!

– Засранец ты все-таки, Буревич, – задумался Леснер. – При мне делает вид, что и двух слов не умеет связать. Думаешь, я не знаю, как ты трындеть умеешь? Умеешь, да еще как! А раз умеешь, то трынди… Или, может, волнуешься?

– Есть немного, – опустил голову Буревич.

– Ну, иди сюда, не волнуйся. – Леснер достал из шкафа тонкие резиновые перчатки, надел их и указал Буревичу на кресло для посетителей. – Садись!

Буревич сел. Леснер пристроился рядом и стал бренчать пальцами по его губам, иногда прихлопывая по щеке, когда подсказывало чувство ритма:

Гришка, Гришка,

Где штанишки?

П, терял, п, терял.

Мама била,

Била, била,

П, рутиком, п, рутиком!

– Эх, губы у тебя, брат, просто загляденье! Прямо не губы, а телячьи колбаски… Ну, чего отворачиваешься? Сиди смирно! И не хихикай, а то подумаю, что шестеришь… Ладно, хватит.

Леснер снял перчатки и бросил их в мусорную корзину.

– А теперь слушай гимн.

Встал посреди комнаты, чуть подался вперед, выставив правую ногу и, пощелкивая пальцами, как это делали КВН-щики всех времен и народов, стал напевать сначала мелодию, а потом перешел к словам:

Пусть не решим мы всех проблем,

Не решим всех проблем,

Но станет радостнее всем,

Веселей станет всем!

– Узнаешь?

– Узнаю. – Буревич почему-то побледнел.

Леснер, ожидавший другой реакции, прекратил напевать, уселся в свое начальственное кресло и внимательно посмотрел на Буревича.

– Не молчи. Говори что-нибудь.

– Но это же, Михаил Юрьевич, как я понимаю, гимн для КВН…

– Да. Гимн для КВН. А ты что, разве не любишь КВН?

– Люблю. – Буревич действительно любил КВН. – Но если это в качестве гимна России… Я так сразу не могу… Надо вдуматься…

– Ладно, хватит дурака валять! – рассердился Леснер. – Вдуматься… Сколько лет тебя знаю, а прямого ответа на вопрос так ни разу и не получил. Ты мужик или не мужик, Буревич? Согласен – скажи: «да». Не согласен – скажи: «нет». Говори, не бойся.

– Не знаю.

– Ну и дурак, раз не знаешь. А я вот что тебе скажу, падла. Ты уже настолько обленился, что мозги жиром заплыли, помимо того места, которым ты все время думаешь. Слушай меня внимательно, популярный ведущий и спалившийся продюсер. Слушай, гнида, и учись. Во-первых, кто тебе сказал, что у нового гимна России должна быть какая-то новая особая мелодия и новые слова, кто?

– Никто, – пролепетал Буревич.

– Вот. Даже если кто-нибудь придумает что-нибудь стоящее, то где гарантия, что эту новую работу поддержит народ, где?

– Нигде.

– Правильно. А эту песню, песню КВН-щиков, все знают и все любят. Во-вторых, слушай меня внимательно, сраный пиарщик и любитель клубничных тортов, поначалу этот гимн, конечно же, подвергнут критике, что, дескать, не солиден для гимна России… А я вот что скажу… Как раз именно такая легкость будущему гимну и нужна. Жизнь в стране трудная, экономическая обстановка безнадежная, новости грустные, народ пьет. Какой напрашивается вывод? Чего людям не хватает?

– Денег.

– Неправильно. Мы о народе говорим, а не об Эзополе. Народу не хватает оптимизма и улыбки. Где, как не в гимне этот недостаток должен быть возмещен? Убедил?

– Убедил.

– Та-ак. Ну и, наконец, самое главное… Тебе приятно будет осознавать, что автором нового гимна России окажется не абы кто, а человек, которого ты давно знаешь, с которым ты в одном институте учился, человек, который тебя в люди вывел, человек, который тебе дружеские поджопники отвешивал…

– Вы о ком это? – Буревич широко раскрыл глаза.

– О себе, конечно, о ком же еще?!

– Но это… но эта песенка, она как бы Шаинского… Песенка композитора Владимира Шаинского «Мы начинаем КВН…»

Образовалась пауза обоюдного молчания, во время которой Леснер не мигая смотрел на Буревича, а тот от страха вжался в спинку кресла.

– Ну да, Шаинского, – согласился Лескер. – Знаю, что слова и музыка Шаинского… Но идея-то, что все это будет гимном России, принадлежит мне. Гимн Михаила Леснера на слова и музыку Шаинского… В конце концов, я не против такой подачи.

– Шаинский будет против, – заикаясь, возразил Буревич.

– Против чего?! Против того, чтобы его слова и музыка вошли в гимн России?!

– Нет. Против того, чтобы вы были автором его слов и музыки…

Снова в воздухе повисла пауза, которая выглядела еще более зловещей. Леснеру очень хотелось наказать Буревича, который стал невольным свидетелем его фиаско. Остановило лишь осознание своего величия, которое иногда проступало, после чего, как правило, следовал наплыв снисходительности, свойственной людям, занимающим высокое положение.

«Какая-то чертовщина, – задумался Леснер. – Почему все так не по-человечески в этих креативных кругах? «Харлей Дэвидсон», что стоит на привязи возле парадного подъезда, принадлежит мне, то есть является моей собственностью, и совершенно наплевать на фамилии инженеров, которые его сконструировали. Им заплачены деньги. Мой сосед по даче имеет несколько нефтяных вышек под Махачкалой, и ему совершенно нет дела до тех бакланов, которые искали месторождения. Они также получили свое бабло и – по домам. В таком случае почему я не могу выкупить у Шаинского слова и музыку и потребовать, чтобы он публично отрекся от своего авторства? Получил бы свою «капусту» и отвалил бы куда-нибудь подальше, скажем, на Сейшельские острова…»

– А если договориться с ним и выкупить права? – задал вопрос вслух.

– Выкупить права можно, – закивал Буревич. – Но как выкупить авторство? Все же знают… Песенка популярная…

– Не просто выкупить, – Леснер поднял указательный палец, – а еще уговорить его публично признаться в плагиате…

– Это можно сделать только через суд, Михаил Юрьевич, на котором Шаинский должен будет публично признаться, что украл у вас слова и музыку, когда вам было четыре года.

Черная галка пролетела за окном. Где-то глубоко под землей промчался поезд метрополитена, подвергая легкой вибрации огромные тонированные офисные стекла. Завизжала ущипнутая секретарша из соседнего кабинета, а потом расхохоталась, вспомнив, как себя нужно вести. Вот такими рядовыми обстоятельствами было отмечено знаменательное событие – Михаил Юрьевич Леснер навсегда прекратил заниматься креативом. «Ладно, черт с вами, собаки! Пишите свой гимн без меня. А я вас в глобальном подходе к ногтю прижму, дай господи мне долгих лет жизни. Я не то что гимн, я название этой страны поменяю! В «Юрьевку» переназову в честь отца. Или в «Катеринию» в честь дочери… Как там еще можно? «Балалания»? «Пельмения»? Или, может, ради хохмы вернуть «СССР»? Пишите, пишите свой гимн… Все равно лет через десять переписывать придется…»

– Вы о чем, Михаил Юрьевич?

– Говори, Буревич, зачем на прием записывался? – прохрипел министр. – Ведь не я же тебя вызывал? Так?

– Так…

* * *

– Дядя Леша! Дядя Леша Гусин к нам пришел!

– Входи, дядя Леша Гусин, – улыбалась Елена Афанасьеу. – Входи, мы тебя всегда очень рады видеть. Дети, не прыгайте в коридоре. Дайте дяде Леше Гусину раздеться.

Гусин повесил в прихожей пальто, раздал мальчикам по конфетке, которые всегда водились у него в кармане, поскольку бросал курить, без единого слова быстро обошел квартиру, осмотрев ванную, кухню и обе комнаты, затем вышел на балкон и на некоторое время остался там, задержав свой взор на Дорогомиловском рынке, который располагался чуть ли не рядом с домом, где проживала семья Афанасьеу.

Быстрые обходы квартиры он делал всегда, если появлялся у кого-нибудь в гостях. Изучение уклада и, следовательно, характеров потенциальных противников являлось частью тактики, которую он перенял у Апокова. На данный момент супруги Афанасьеу не могли быть его противниками, наоборот, он смотрел на них как на союзников. Но время идет, и кто знает, что творится в голове у черноглазой улыбчивой Елены, и на сколько хватит выдержки у казака, которого он сегодня отправил в Суздаль против его желания.

Елена, хорошо знавшая повадки мужниного шефа, не стала выходить на балкон, предоставив почетному гостю возможность постоять одному и собраться с мыслями. Не дала выйти на балкон и детям, которым хотелось пообщаться с другом семьи, более того, на всякий случай отправила их в маленькую комнату. Минут через пятнадцать Гусин вернулся с балкона, сел на диван и строго посмотрел на Елену.

– А что же ты детишек в маленькую комнату завела? Давай их сюда… Давно не виделись…

– Дети, идите сюда! Идите сюда к дяде Леше Гусину. Он о чем-то хочет с вами поговорить!

Ребятишки выбежали из детской комнаты. Гусин с каменным лицом приветствовал двойняшек, все так же сидя на диване.

– Ну и где ваш папа?

– Он, дядя Леша, в Судз… в Суздал уехал! – наперебой докладывали дети, с трудом выговаривая слово «Суздаль».

– В Суздаль, значит… а зачем? – все также без улыбки продолжал расспрашивать Гусин.

– А там фестивал амина… анимации! – наперебой докладывали дети, с трудом выговаривая слово «анимация».

– Вот так, значит, – хмыкнул Гусин. – А вас он почему с собой не взял? Анимация – это же мультики. Интересно.

– А нас он с мамой оставил.

– С мамой, значит. – Гусин повернулся к Елене. – Ладно, мама, пойдем с тобой на кухню побеседуем. Скажи детям, пусть бегут играть в маленькую комнату.

– Дети! Дети! Бегом играть в маленькую комнату и не шумите! А мы с дядей Лешей Гусиным будем разговаривать на кухне.

Зайдя на кухню, Гусин присел на стул и опять замолчал, словно не он, а его пригласили для беседы. Елена уселась напротив и, в свою очередь, терпеливо ждала, когда уважаемый гость заговорит.

– У вас вроде квартира маленькая, – наконец, начал Гусин, продолжительно вздохнув, – а шкафов столько, что и двух шагов пройти нельзя, чтобы не зацепиться… И люстры низко висят. Я уже несколько раз ударялся лбом.

– Ну так у тебя рост какой! – льстиво засмеялась Елена. – Не сравнишь с нашими росточками. Я вон невысокая и у мужа метр шестьдесят один.

– Метр шестьдесят один?

– Да. Хотя может и подрос чуть-чуть, давно не мерялись.

– Не мерялись, – опять задумался Гусин. – А когда вы в последний раз мерялись?

– Давно. Я уже не помню. Наверное, еще до свадьбы.

– До свадьбы, – медленно произнес Гусин, раскладывая слова на буквы, как будто бы для себя устанавливая смысл сказанного. – А свадьбу справляли где?

– В ресторане. Еще до отъезда в Арзамас.

Вопросы должны были удивлять Елену, поскольку они вряд ли имели отношение к разговору по существу, однако, зная повадки мужниного шефа, она продолжала аккуратно отвечать, приготовившись к эмоциональному взрыву, который мог последовать вслед за вопросами. Об этом в конторе было известно всем. Вызвав к себе в кабинет сотрудника, Гусин мог целый час беседовать о какой-нибудь сторонней ерунде, например, как правильно готовить прикормку для налима или о том, какими дураками были румыны в девятнадцатом веке, усыпляя таким образом бдительность подчиненного, а потом вдруг резко, с криком переходил к нужной теме, приводя ошарашенного собеседника в беззащитное состояние, выуживая таким образом информацию, которую в другой обстановке не удалось бы получить.

– Ну и кто был на вашей свадьбе? – Гусин встал, уже не глядел на Елену, а повернулся к посудному шкафчику.

– Кто был на свадьбе… – Елена честно попыталась вспомнить всех, кто был на свадьбе. – Родители, конечно же, были, мои из Липецка, Сашкины с Кубани… Оля с Надей, мои одногруппницы, мужнины одногруппники, Андрей, Павлик, Макс Пилых, Пархоменко, Саныч…

– Саныч? Кто такой Саныч? – живо переспросил Гусин, рассматривая какую-то пластмассовую тарелку, взятую из шкафчика. – Что за Саныч?

– Ну Саныч и Саныч. Вместе с моим мужем учился. Вообще-то его Сергеем зовут.

– Сергеем зовут… А Саныч, наверное, отчество? – Гусин переключил внимание на газовую плиту, на Елену по-прежнему не глядел.

– Нет, Саныч – это не отчество, – терпеливо отвечала Елена. – Его отчество – Сергеевич. Он – Сергей Сергеевич. А зовут его все почему-то – Саныч.

– Может, фамилия такая?

– Нет.

– Но как же это так? – не отступал Гусин, по-прежнему не глядя на Елену. – Имя – Сергей. Отчество – Сергеевич, а зовут – Саныч. Я не понимаю.

– Да вот так вот зовут, и все, – вздохнула Елена. – Привыкли, Леша.

– Как это привыкли? – Гусин зачем-то зажег плиту, а потом потушил. – Разве можно к такому привыкнуть? Родители дали человеку имя – Сергей. Отчество у него Сергеевич. В паспорте у него записано: – Сергей Сергеевич, так?

– Так.

– А зовут – Саныч! И ты говоришь, что к этому можно привыкнуть?

– Леш, а Леш, – Елена Афанасьеу закуталась в кофточку, словно защищаясь от возможной атаки, – зачем тебе понадобился Саныч? Мы с мужем его не видели вот уже десять лет. К нашим делам он никакого отношения не имеет. Ты его не знаешь. Зачем тебе Саныч?

– Мне? Саныч? Мне ваш Саныч не нужен. – Гусин прекратил баловаться с плитой и резко повернулся к Елене. – Это ваш друг. Это вам с мужем разбираться, почему человека с именем Сергей Сергеевич зовут «Саныч». Обещаете, что разберетесь?

– Обещаем.

– Ах, обещаете… – Гусин подошел к Елене вплотную. – Обещаете, значит… Ты за себя обещаешь или за вас обоих с муженьком?

– За обоих.

– И что, я по-прежнему должен верить, что вот ты вот так за своего казачка можешь обещать?! – Гусин показал пальцем в окно, словно бы там, среди прилавков Дорогомиловского рынка, мог прятаться ее муж. – Кто-то мне обещал, что детей в Суздаль в командировку с собой возьмет?! Да! Обещал! А они почему-то здесь, под ногами болтаются! Вон, в стеклянную дверь уставились!

– Дети, идите к себе в комнату, поздно уже! Не мешайте нам разговаривать! – крикнула Елена, повернувшись к дверям.

Мальчики с веселым гомоном убежали.

– Да нет уж, зови их сюда. Зови их сюда!!! – закричал Гусин – Я тебя при них, прямо вот тут на кухонном столе разложу! Они на стульчиках посидят, посмотрят, как мы будем развлекаться, а потом папе расскажут! Хм, Саныч… Я вам покажу, Саныч!

– При чем тут Саныч…

– Да ни при чем! Не знаю я вашего Саныча! И знать не хочу! Я про другое знать хочу! Я хочу знать, зачем твой казачок в Историко-архивный институт ездил!? Понятно?! И что он оттуда вез?!

* * *

На огромном мониторе, что стоял в кабинете у Леснера, крупным планом высветилось лицо Апокова. Лицо было хорошо обработано гримом, кучерявые, седеющие волосы увеличены в объеме и зачесаны назад. Расшитая русская косоворотка, застегнутая по самую верхнюю пуговицу, никак не гармонировала с восточным фенотипом, но, как бы там ни было, придавала особую притягательность картинке.