Помоги проекту - поделись книгой:
— Был, бабушка.
— Помогла я тебе, чем могла?
— Помогла, бабушка.
— Рискнула я для тебя своей шкурой?
— Рискнула, бабушка.
— Предупреждала я тебя, что отвечать придется?
— Предупреждала.
— Согласилась ты из людоедок в бабы-яги перейти?
— Согласилась.
— Так пойдем со мной, и вы ее останавливать не могите. Пойдем, Варька, вместе ответ держать будем.
Варька подбежала к матери и бросилась ей ка шею.
— Мамочка, я должна идти. Агафья Ермолаевна добра мне желает, ей обидно будет, что она для меня старалась, а кожу с нее одной сдирать станут.
Марья Васильевна бросилась в ноги к старой ведьме, прося ее сохранить Варе жизнь. Но та, безжалостно оттолкнув мать, потащила девочку к ступе, и они вдвоем взмыли в синее московское небо.
ПЕРВЕЙШАЯ ПОМОЩЬ РАНЕНОМУ —
РЮМКА ВОДКИ!
Было совсем рано, когда двое громовцев приземлились на венике на площади сада ЦДСА рядом с домиком лебедей. Волохин, который в полете потерял сознание, от легкого толчка начал бредить.
— Саша, Александр, Сашка! — склонился над Волохиным Побожий. — Очнись! — упрашивал Тимофей Маркелович раненого друга, но тот глядел на него отсутствующим взглядом.
— Что делать теперь, Александр? Зачем мы сюда прилетели? Эх, надо было тебя в Боткинскую приземлить, а еще лучше — в Красногорский госпиталь. Дурья голова я. Кончается парень.
— Про какой он домик для лебедей говорил? Про кольцо какое-то в иле, про люк?
Маркелыч в отчаянии разглядывал пруд и домик для лебедей. Потом, верный клятве, чтобы не терять времени, прямо в одежде полез в воду.
— Эй, дядя! — закричал дворник, подметавший садовые дорожки. — Вот чумной, с утра уже надрался. Нельзя здесь купаться, да еще в одежде. Вот подожди, сейчас комендант придет, он тебе пятнадцать суток пропишет.
Маркелыч, не обращая внимания на угрозы, нырнул и вскоре нащупал железное кольцо.
— Была не была — притащу сюда Волохина. Я уже свое пожил, вместе утопнем, — решил старик, вылезая из воды. Подошел к Волохину, сунул за пояс свою клюку, веник и, подхватив раненого под мышки, дотянул до воды. Проплыв с ним метров восемь, нырнул, утягивая чуть живого друга на дно. Нашарил руками кольцо и из последних сил рванул на себя. Люк открылся, и двоих друзей водоворотом понесло в бурлящий пеной и пузырями колодец.
— Прощай, Лукерья Тимофеевна! — успел подумать Маркелыч и, крепко держа Волохина за одежду, понесся навстречу верной погибели.
Однако вместо того, чтобы задохнуться в ревущем потоке, они сказались вскоре в цветущем саду перед беседкой, в которой на ковре сидели, сложив ноги по-турецки, не то узбеки, не то таджики в тюбетейках и пили чай из пиал.
— Салям алейкум! — самый толстый и важный из них приветствовал Побожего, который поддерживал повисшего у него на плечах Волохина. Тот пришел в себя и недоуменно озирался. — Хвала Аллаху, пославшему нам гостей.
Послышались звуки бубна, и из кустов в танце выплыло шесть пар полуобнаженных гурии, пляшущих на чешуйчатых серебряных и золотых рыбьих хвостах, а может, это были ноги в странных шароварах.
— Пить будем, гулять будем. Султанат-ханум, кумысу гостям!
Еще одна турчанка выпорхнула к гостям и отпрянула, увидев кровь на груди Волохина.
— А где же дядя мой, Кузьма Егорыч?! — охнул Волохин, зажимая рану в груди. — Водяной? Я его племянник.
— Не знаю никакого Кузьму Егоровича! Я тут водяной! — стал сердиться узбек в тюбетейке, хватая с ковра бубен и ударяя в него. — Пить будем, гулять будем.
— Да куда ему пить, гулять! — возмутился Маркелыч. — Не видишь, разве, что он раненый.
— А я что, врач? — зло сощурив глаза и откладывая бубен, сказал толстый узбек-водяной. — Если болеешь — врача вызвать надо, хирург нужен, а я водяной.
Узбек-водяной встал с ковра и подошел к Волохину. Девки с бубнами, притихнув, сбились в кучку.
— Кто из вас раненый?
— Вот он! — указал Маркелыч на Волохина. — Пуля у него в груди.
— Пулю не вижу. Что-то шевелится — вижу. Лягушку вижу. Ага, жабу грудную. Ай-ай-ай, какая большая жаба. С нехорошим ты человеком встретился, мил человек.
Узбек встал с ковра и махнул кому-то, прячущемуся за кустами.
— Пилип Пилипыч! — крикнул он, ударяя в бубен. — Охапкин!
Из-за гиацинтовых зарослей показался грузный мужчина в вылинявшей фуражке и в узбекском халате, накинутом на сталинский, защитного цвета френч.
— Слушаю, Садык Ибрагимович!
— Вот, Пилип Пилиппович, мешают нам симпозиум проводить, понимаешь ты, ворвались, говорят — раненые. Лечить требуют. А я что — врач разве? Я водяной. У меня порядок должен быть. Разберись с ними, Пилил Пилипыч, врача вызови, «скорую помощь», участкового, если надо, протокол составьте.
— Понял, ясно, Садык Ибрагимович! — послушно нахохлился Филипп Филиппович. — Сейчас разберемся и все устроим.
— Пройдемте сюда, товарищи!
Он помог Побожему отвести раненого друга в маленький павильон, смахивающий на вахтерскую будку. Разноцветные птицы, играя радужной чешуей, так и шмыгали в воздухе веселыми стайками.
А Садык Ибрагимович снова ударил в бубен.
— Вот черт нерусский! — выругался Филипп Филиппович, как только дверь павильона закрылась за двумя ветеранами. Он усадил Волохина на лавку, поближе к столику. — Узнаю наших, в органах работали? Стойте, ребята, да вы никак живые?
Филипп Филиппович Охапкин, выпучив глаза, уставился на двух друзей.
— Точно живые! — удостоверил он испуганно. — С того света! Как же вы сюда попали?
— Да вот он, видишь, раненый! — указал Маркелыч на полуживого друга, — уговорил меня к вам его доставить, а вижу теперь, что ошибся я: надо было в Склифосовского везти, а еще лучше в Красногорский госпиталь.
— Дядя мой — Кузьма Егорыч, водяной, где? — слабо вопросил Александр Михайлович. — Он бы меня враз вылечил.
— Кузьма Егорыч?! — встрепенулся охранник. — Так вы племянник Кузьмы Егорыча! Дак они теперь здесь больше не служат. Они теперь целой рекой руководят. Их сначала, было, на Царицынский пруд перекинули, а потом, хвать, и Москву-реку поручили. Они теперь, как бы это вам объяснить, ну, почитай, что кандидаты в члены Политбюро.
Схватывающему все на лету Побожему кое-что стало проясняться.
— А вы как же здесь оказались?
— Почему я не с Кузьмой Егорычем?
Охранник в сталинском френче быстро расстелил на столе рушник, поставил бутылку водки, грибки, малосольные огурчики и три хрустальные стопки.
— Да из-за этого косого черта. Дочка у меня захотела податься ка конкурс в морские царицы. Я свою должность и продал, чтоб ее снарядить: купальники там, хвосты. Теперь жалею. Жена меня подоила. Мы, говорит, всю жизнь мучились, пусть хоть дочка поживет. А этот Садык Ибрагимович, ей-ей, не покойник даже. Ей-богу! — заговорщически прошептал Филипп Филиппович и сплюнул. — Такая мерзость! Кругом сплошная коррупция! Нажился там на фруктах и сюда живым пролез, торгаш. Я к нему присматриваюсь. Чует мое сердце, неспроста он здесь. Цветы с кустов кто-то по ночам охапками срезает. И яблоки трясет. Опять же, птиц вроде как меньше стало. Все на рынок тащит.
Филипп Филиппович в сердцах разлил на троих и протянул стопку Волохину.
— На, выпей со знакомством. Как звать-то вас?
— Нельзя ему! — отвел Побожий руку юного пенсионера, потянувшуюся за стопкой. — Он помереть может. А звать меня Тимофей Маркелыч.
— Чудак ты, Маркелыч! — усмехнулся охранник. — Раз уж он живым на этот свет попал, то как же он помереть сумеет?
— Пей, пей, Александр Михайлович, — подбодрил он раненого. — Это на здешних целебных травах настояно, пулю враз растворит. У нас тут воздух такой, что всякая ржа в человеке вмиг выветривается, а уж если внутрь принять — эффект стопроцентный. Ну-ка, отведи руку от раны! — приказал охранник с видом светила медицины нависая над Волохиным, — точно, затянулась! Я же говорю: воздух у нас шибко здоровый, не то что у вас, на том свете.
Побожий тоже наклонился над другом, исследуя рану. Точно, кровь течь перестала, и даже кровяная корка уже кое-где отвалилась, открывая красноватый рубец.
Все трое выпили. Волохин, обнадеженный консилиумом из двух ветеранов, сел попрямее и прислушался к внутренним органам. В легких что-то забурлило, наподобие откупоренной бутылки боржоми, на губах у него показалась пена, он зашелся кашлем, покраснел и вдруг выплюнул сгусток крови, который с металлическим треском врезался в стену.
Охранник быстро налил еще рюмку и почти насильно влил ее в горло Волохину. Внутренности вновь обожгло спиртом, и блаженное тепло разлилось по всем членам многострадального громовца.
— Так и есть! — охранник подхватил на чистый носовой платок сгусток отхаркнутой крови и поднес к глазам Побожего, чтобы тот удостоверился.
— Видишь пулю? Сама вышла. Первое дело раненому — рюмку водки!
Маркелыч двумя пальцами подхватил пулю и, повертев ее перед глазами, сунул в свой носовой платок.
— Сашка, ну как ты? — вопросил он товарища.
— Полегчало, Маркелыч! Жить можно. Ей-богу, полегчало. Налей-ка мне третью, Филипыч. Не знаю, как и благодарить вас обоих, что жизнь мне спасли.
Филипп Филиппович рассмеялся:
— Чудак ты, Александр, — жизнь спасли? Сейчас бы преставился, дядя бы тебе такую жизнь устроил, как на том свете говорили: «Помирать не надо», а ты: «Жизнь спасли». Ну да ладно. Раз благодарствуешь, выпьем по третьей, а потом я вас домой отведу. Погостите денька два, переночуете, а уж потом отправлю вас к Кузьме Егорычу.
— Да нет, нам домой надо. Меня Лукерья Тимофеевна ждет, — запротестовал бравый отставник МВД. — У нее там окрошка прокиснуть может.
— Ничего не знаю — вы мои гости! — добродушно-угрожающе рявкнул Филипп Филиппович. — Хотя бы на посошок, а выпить-закусить надо.
Только заставив друзей-громовцев солидно отобедать и отужинать осетрами, налимами, стерлядями, гребешками под заливной глазурью, подливками и соусами из водорослей и водоплодовых, изрядно угостив их диковинными наливками и настойками, Филипп Филиппович решил самолично вывести ветеранов потайными ходами из подводного царства на свет божий. Маркелычу он завернул с собой гостинец — огромного копченого осетра, Волохину сунул под мышку здоровенного налима и дал в руки штоф «Рыбьего жира» — особой подводной водки, наподобие «Столичной», — для продолжения лечения или на всякий случай, если его еще раз заденет нехорошая пуля.
— Тут идти недалеко! — объяснил Филипп Филиппович. — Ох, открутит мне голову Кузьма Егорыч, что я вас не задержал. Так никак не можете хоть на три денечка остаться, ну хоть на денек? А, Маркелыч?
— Филипыч, ты же бывший работник органов, должен понимать, нас там наверху Дюков ждет, ГРОМ, я же тебе рассказывал все, как есть.
— Ну, бывайте! За этой дверью ход в аферийское посольство, оно уже лет двадцать пустует. Охраны там только три чудака и милиционер в будке. Посередине залы для приемов стоит огромный стол, вмурованный в пол, под этим столом два люка, из одного вы как только вылезете, так напротив сразу же другой откроется, ныряйте в него и выберетесь уже за территорией посольства, в глухом дворе на Спасоголядьевской улице. Все поняли? На самый крайний случай там на ножке стола вертушка есть, чтобы люки открывать, если что, сообразишь, Маркелыч, а, вообще-то, живые от мертвых — отрезанный ломоты.
— Исключения подтверждают правила! — показал свою понятливость и ученость хитрый Маркелыч, подмигивая Волохину.
Поправив веник, чтобы сподручнее было шагать тайным ходом, Побожий обнялся с Филиппом Филипповичем. Волохин шагнул к водяному человеку.
— Спасибо, Филипп Филиппович, что спасли мне жизнь, я этого век не забуду, — со слезами на глазах прощался молодой пенсионер со своим избавителем.
— Дурак ты, Волохин, ей-ей дурак, такой жизни лишился, дядя у него Москвой-рекой заведует, а он хочет Родине послужить. Нет, видно, пока человек не помрет, он не поумнеет. Ну, с Богом!
Филипп Филиппович тоже смахнул с глаз слезу, хоть он и хорохорился, а прощаться мертвому с живыми всегда тягостно и душевно грустно.
ПОД СТОЛОМ В АФЕРИЙСКОМ ПОСОЛЬСТВЕ
Все оказалось так, как и говорил Охапкин, кроме одного — уже третьи сутки аферийское посольство не пустовало. В связи с перестройкой СССР готовился восстановить дипломатические отношения с этим океаническим государством, и сегодня в зале для приемов было много народа. Стол, под которым очутились громовцы, был накрыт скатертью, сквозь затейливое кружево которой друзья увидели не только дипломатов, стоявших кучками вдоль стен, но и зал, где на троне восседала уже известная им женщина, да и лица некоторых из присутствующих, их облик и манера выражать свои чувства показались им знакомыми. В углу залы на постаменте рядом с троном стояли чучела коней с красовавшимися на них рыцарскими доспехами.
— Смотри-ка, Александр, те самые, из Архангельского! Эго же заговор против СССР!
Волохин, разинув рот, прильнул к прорези в скатерти и даже выронил налима из рук.
— Так и есть, точно, Маркелыч! — прошептал Волохин, увидев ослепительно красивую женщину, сидевшую на троне.
— Итак, мы давно не вершили суд в этой стране над нашими подданными, — проговорила женщина — Суд наш будет скорый и праведный, обжалованию он не подлежит. Кто хочет, чтобы его рассудили?
— Я! — гнусаво захныкал вурдалак, прижимающий платок к носу. — Рассудите, Элеонора Константиновна!
— Слушаю тебя. Кажется, ты секретарь Бульдина? — сощурилась Элеонора.
— Точно так-с, — упал на колени вурдалак в смокинге — Мне вой тот негодяй-упырь откусил нос.
Маленький упырь с хищными зубами и тоже в смокинге, производя небольшой ветер огромными ушами, похожими на опахало, выкатился в центр зала, негодующе крича:
— Ложь, ваше величество, клянусь — он сам откусил себе нос!
Элеонора вопросительно подняла брови.
— Разве можно самому себе откусить нос? — удивленно воскликнула женщина, обращаясь к упырю.
— Это же номенклатура Бульдина, им все можно, захотел себе нос откусить и откусил, для них закон не писан.
Элеонора рассмеялась, щелкнув пальцами:
— Ты прав, с произволом бульдинских секретарей надо кончать! Следующий!
Из толпы гостей вышла большая группа представительных мужчин очень солидного вида, и один из них депутатским голосом начал говорить о вдовах и сиротах, оставшихся после побоища в Архангельском.
— Мы, передовые нелюди нового мышления, решили организовать в помощь сиротам Фонд милосердия, чтобы оказать им действенное вспоможение. Вы, Элеонора Константиновна, прославились на весь мир своей щедростью. У нас к вам три просьбы, не согласитесь ля вы их исполнить?
Поделиться книгой: