Помоги проекту - поделись книгой:
Вторые сутки похмелья — медленное возвращение из самого центра ада, из самого ануса этого конуса, в первый круг, в бледный лимб. Вчера еще — или позавчера — я была Светоносным, низвергнутым с девятых небес восхитительного опьянения во льды преисподней, лишенным красы и наказанным жутким уродством. А ныне — смотрите, мне даже приятно кружиться по этой орбите, где еще ломает и выкручивает, но голова уже ясная. Вторые сутки — это когда похмелье уже отпустило внутренние органы, продолжая вгрызаться в кости и сухожилия. Многие ли из нас спускались так глубоко, в бездну, кишащую черными гадами, смердящую серой?.. Ради чего? Ради возвращения.
После парочки таких путешествий обнаруживаешь у себя в голове небольшое такое отверстие, примерно в палец шириной, над правым виском. Через это отверстие начинают просачиваться голоса; ты не знаешь, кто нашептывает тебе все эти странные, замысловатые слова, и от этого немного страшно. Через это отверстие входят внутрь незнакомые краски и запахи, сквозняк приносит невидимые семена неземных растений, семена прорастают в твоей голове, расцветают, дают плоды. И его, это отверстие, никогда уже не заделать. Всегда будет слышно, и всегда будет страшно. К страху можно привыкнуть, со временем он превратится в привкус, легко искажающий обычные вещи. От него даже есть лекарство, но оно не помогает надолго. Нужно лечь очень близко к существу, которое любишь больше всего на свете, и тогда этот привкус уходит.
Моя подруга Света очень любила зверей. Но на зверей ей не везло, хотя они и отвечали ей взаимностью. Как только она заводила очередного домашнего любимца, немедленно выяснялось, что среди всех своих собратьев это самое пакостное и бестолковое существо. Конченую белочку, которая никому не давалась в руки, сменяли вонючие глухонемые попугайчики, кусачий прожорливый еж-лунатик, по концовке упавший с балкона, и так далее до бесконечности. Бриллиантом в этой коллекции, бесспорно, был кот Дыма. Дыма, метис по национальности, перманентно находился в состоянии сексуальной неудовлетворенности, и это вечно толкало его на страшные преступления и просто хулиганские выходки. Как отличить одно от другого? Да очень просто. Когда кот витиевато и бесстыдно мочится на одежду гостей с вешалки для шляп — это хулиганская выходка. А когда он насквозь портит 56 рукописных страниц готового к сдаче курсовика — это уже особо тяжкое. Однажды Дыма прицельно описал наручные часы хозяйки, бабушкин подарок. После просушки часы отнесли в мастерскую, но там только развели руками. По ночам Дыма жутко орал. Осатаневшая от недосыпа Светка надевала ему на голову по сезону носок или рукавицу, после чего злосчастный зверек некоторое время молча ходил по квартире задом, натыкаясь на предметы обстановки. Потом кот высвобождал лицо и возобновлял выступление. В еде он был чертовски избирателен. Супов не ел, зато любил винегрет и салаты с майонезом. Когда Света хотела хотя бы незначительно поднять Дымин рейтинг в глазах окружающих, она говорила о его несравненных мужских качествах так, словно ей довелось самой их оценить. Иногда она выпускала Дыму гулять. Дыма пропадал по нескольку дней, возвращался избитым, блохастым и отощавшим. Но однажды — о чудо! — чаша его злодеяний переполнилась. На улице он подцепил какую-то несмываемую инфекцию, и его пришлось усыпить.
Через несколько дней у Светы поселилась трекнутая собачка Тетя. Тетя так полюбила свою хозяйку, что в ее отсутствие не находила себе места. Она доставала из всех шкафов Светкины вещи, стаскивала их в гостиную и сооружала из них гигантскую кучу. Поверх кучи Тетя помещала размотанный рулон туалетной бумаги, ложилась в это гнездо, зажав в зубах добытую в мусорном ведре использованную прокладку, а потом скулила и выла, пока соседи не начинали колотить в стену. Собачку пришлось отправить в деревню к знакомым фермерам, и на некоторое время воцарился покой.
Потом кто-то из друзей, зная, что Светке без зверюшек не жизнь, подарил ей кролика. Вот кролик — это была отдельная песня. Дело в том, что к тому времени Светка съехала от матери, и мы с ней и еще одной девой сняли квартиру на троих. Квартира была роскошных габаритов, дешевая, но пустая. К тому же хозяйка оставила нам на попечение слепого белого кота. Кролик Яша жил в ванной, потому что иначе было нельзя. Яша был всеяден. Нет, не то чтобы он ел какие-то несвойственные кроликам вещи — не знаю там, карамельки или селедку. Яша ел все. Любую органику, как термит. Он обгладывал обувь, прогрызая в ней реальные дыры, он портил книги, поедал тетрапаки и однажды сожрал шитую бисером сумочку. Обмен веществ у Яши был хороший, и поэтому… ну короче. Дверь из ванной открывалась на себя, и все было хорошо, пока хозяйский кот не приловчился выпускать кролика. Не знаю, как подобное межвидовое общение точно называется, но кот испытывал к Яше постыдную страсть. Ночью, открыв дверь в ванную, он набрасывался на кролика, удовлетворял с ним свою похоть и оставлял Яшу на свободе. Отчасти, может, это было извинительно: кот-то был слепой. После секса Яшин аппетит удваивался. Он шел в туалет, опрокидывал мусорное ведерко, съедал все, что казалось съедобным, остальное разбрасывал и шел в кухню. В кухне проделывал то же самое с большим ведром. Зайти туда утром после Яшиного набега было подвигом. Как-то раз жуткая тварь пробралась в мою комнату, пока я была на ночной работе, и обгадила диван модели «книжка». Когда я вернулась, валясь с ног от усталости, мне пришлось битых полчаса выковыривать кроличий помет у дивана между булок. Наш приятель Антон, выслушивая рассказы о проделках кота и кролика, иногда задумчиво смотрел в бесстыжие Яшины глаза и говорил: «По глазам вижу — самка!»
Потом квартиру вместе со слепым кролофилом пришлось вернуть хозяйке, и Светка перебралась в отдельную однокомнатную. Однажды я пришла ее навестить. Погода была ненастная, лил жуткий дождь. Мы попивали чаек на кухне, когда я вдруг вспомнила про Яшу. «А где же твой кролик?» — «На балконе, — ответила Светка. — Кстати, пора его покормить». Она открыла форточку и не глядя метнула в нее половину черствого батона. «Влом на улицу выходить, холодно там. Мои знакомые фермеры говорят, что у них какая-то эпидемия. Все кролики вымерли, остались одни крольчихи. Хочу Яшку султаном в гарем определить». Дальше она пустилась фантазировать, как хорошо Якобу будет на ферме, как ему — ценному самцу-производителю — вденут в ухо серебряную серьгу, и прочая, и прочая дребедень. Я смотрела в окно, как кролик точит размокающий под дождем батон, и рассеянно кивала.
Через некоторое время Светка действительно отвезла Яшу на ферму. Когда она вернулась, на ее лице отражалась сложная гамма чувств. На мои вопросы о серебряной серьге и прочих преимуществах новой жизни Якоба Света ответила кратко: «Он оказался Якобиной». — «Я же говорил — самка!» — сказал Антон.
Он говорит, мы будем жить долго. Мы будем аккуратны и осторожны, поэтому мы будем жить долго. Мы будем молодыми запросто еще лет пятнадцать, а может, и все двадцать, а это много. Я буду красивой, как привыкла, так уж я устроена. Мы будем красивыми оба. Он говорит, мы поженимся, довольно скоро. Он говорит, что завтра починит кран. Говорит, этим же летом мы поедем на море. Мы будем переезжать из городка в городок с концертами, и он покажет мне самые прекрасные места в Крыму. Мне понравится там так, что я не захочу уезжать. Может, мы даже останемся там на зиму, ведь зимой там тепло. Станем гулять по бесконечному берегу моря и пить сладкий крымский портвейн. Там, в курортных местечках, люди любят музыку и платят за нее хорошие деньги. Говорит, однажды мы купим подержанный автомобиль. Он говорит, что будет любить меня вечно, и мы никогда не расстанемся, и с нами не случится ничего плохого. А когда мы все-таки постареем, мы уже будем мудрыми и спокойными. Наверное, мы сделаемся отшельниками где-нибудь в Горном Алтае. Нам прискучит шумная жизнь, и мы захотим скоротать остаток дней на природе. Мы станем аскетами, ясными разумом и могучими духом. И он ни за что не умрет первым, ведь мы так договорились. Он говорит, однажды он очень удачно продаст пластинку, и у меня появится много новых платьев. А еще, конечно, мы отправимся в Европу, но раньше в Канаду.
Я люблю, когда он так говорит. Пусть это будет трижды вранье. Мужчины должны врать женщинам о будущем. И может, иногда о прошлом. Но никогда о настоящем. Только такое вранье правильное. Такое вранье значит, что он о тебе заботится. Что в этот самый момент он хочет, чтобы так все и было. Ведь ни один мужчина не знает о будущем правды, и ни одна женщина не хочет ее знать.
Мужчина может сказать: дорогая, понимаешь, я же мартовский кот, я не смогу удержаться от измены, я не хочу тебя обманывать, решай сама, пусть только это не будет для тебя ударом. Женщина делает вид, что она благодарна ему за эту правду. Черта с два. Если этому будущему суждено стать настоящим и он попадется, подстеленная соломка удара не смягчит. Все, на что эта соломка сгодится, — отравить время между подстиланием и ударом. Хочешь что-то пообещать — пообещай самое лучшее. Скажи, что нашел в ней нечто, чего нет в других женщинах, и на этом твой поиск окончен. Женщины любят напоминать о невыполненных обещаниях, это так. Но они заранее прощают мужчин, когда слышат хорошее, правильное вранье.
Милый, пока я здесь, на дне узкого, темного и глубокого колодца моего ожидания, — пообещай мне, что угодно: хорошую погоду, волшебные сновидения. Я хочу видеть отсюда, как далеко в голубом небе летят и тают белые журавли, хризантемы и бабочки твоего вранья.
Женщина, которая уходила по частям
Сначала она высыпала свой бисерный смех в круглую жестяную баночку из-под кинопленки и выслала почтой DHL на деревню дедушке. Потом сгребла в охапку душистые разноцветные сны и подарила одному хорошему человеку прямо на улице. Затем пошла на вокзал, сняла ячейку в камере хранения и оставила в ней до лучших времен свое желание в хрустящем пакете, перевязанном ленточкой. Настроения, которых был полон шкаф, сложила в сундук, аккуратно пересыпав нафталином, и оставила себе только одно, самое серое, дорожное. Настал черед привычек: каждая из них была помещена в стеклянный флакон с притертой пробкой, флаконы выставлены в кофр, изнутри обитый бархатом, а кофр забыт в парикмахерской. Она съела свою улыбку за завтраком, посыпав корицей, между ложкой творога и сдобной булочкой. Нерожденные поцелуи раскрошила из окна голубям. Сохранила голос на Диск 3,5 (А:) и выбросила черный пластиковый квадрат со скошенным уголком, не церемонясь, в мусоропровод. Свое легкое яблочное дыхание выпустила в воздушный шар и долго-долго смотрела, как он тает в вечернем небе. Потом присела на дорожку, молча, сонно, равнодушно. Закрыла глаза, вспыхнула белым и исчезла.
Если у вас дома есть женщина, посмотрите, может, она не вся.
Здравствуй, девочка!
Я давно собиралась рассказать кому-нибудь эту историю, но все откладывала. Хотелось, чтобы мой рассказ был отточенным, восхитительным, совершенным. Чтобы у того, кто будет слушать, сердце обрывалось — так, как обрывалось у меня. Чтобы весь восторг и вся горечь. Иногда я даже делала попытки, но всегда по пьяни, пьяным собутыльникам, спотыкаясь о слова и сморкаясь в рукав. И меня не покидало ощущение, что эти попытки оскверняют мою волшебную историю. Но я попытаюсь еще раз.
Эта поездка. Она, конечно, должна была стать самой запоминающейся: ведь я летела во Францию. Я везла свое свободное девятнадцатилетнее сердце в Париж, город влюбленных. Я отчаянно хотела навеки влюбиться в какого-нибудь симпатичного синеглазого француза и остаться с ним на его родине. Жить в мансарде, кормить голубей, покупать жареные каштаны и платки от Hermes. Я собиралась стать счастливой. Но случилось так, что свое сердце я не довезла даже до Москвы, где должна была пересесть в другой самолет. Потому что в небе между Новосибирском и Москвой меня нашла любовь. Я увидела Его — и, ослепленная вспышкой, больше не приходила в сознание. Наверное, поэтому я совершенно не помню, о чем мы говорили три с половиной часа, сидя в соседних креслах.
Автобус полз по летному полю. Но как бы медленно он ни полз, все равно это было недостаточно медленно. Я стояла рядом с Ним и думала о том, что через четверть часа навсегда Его потеряю. Я забыла о Париже, голубях и каштанах. Меня душила любовь. Никогда не успеваю задушить ее первой. Я спросила номер Его телефона. Он серьезно посмотрел на меня абсолютно не синими глазами и назвал шесть цифр. Он сказал: «Не записывай. Если за две недели путешествия ты не забудешь этот номер, позвони мне, когда вернешься, и мы встретимся». С тех пор прошло четырнадцать лет, но этот номер я помню. Хотя Он давно не снимает там трубку.
Через две недели я позвонила Ему, и мы договорились встретиться. Я надела папин германский костюм в узкую полосочку. Он приехал за мной на шоколадных «жигулях» шестой модели и увез меня в мое счастливое лето девяносто второго.
Наша первая ночь была довольно дурацкой. Мы приехали в квартиру Его друга и открыли бутылку белого вермута. Я жутко волновалась, поэтому после половины бокала меня стошнило. Он сделал вид, что ничуть не удивлен, и вывел меня на балкон подышать свежим воздухом. А потом поцеловал. Мы занимались любовью всю ночь — под Шаде и Фрэнка Дюваля. Тогда все занимались любовью под Шаде и Фрэнка Дюваля. К утру у меня болело абсолютно все, но я боялась Ему в этом признаться.
Я вообще всего боялась. Боялась сказать что-нибудь не то, чем-нибудь огорчить или разозлить, боялась быть собой, боялась быть фальшивой, боялась засмеяться некстати или глупо пошутить. Особенно боялась, что, приехав, он не застанет меня дома (телефона у меня не было), и поэтому никуда не выходила, а если выходила, то оставляла записки. Он приезжал нечасто, раз или два в неделю. Каникулы проходили стороной: все дни я проводила на балконе, глядя с двенадцатого этажа, не появится ли во дворе шоколадная «шестерка». Я даже ела всухомятку там же, на балконе, изнывая от тоски, снедаемая страхами и подозрениями. Я не умела любить так, как умею сейчас, свободно, бесстрашно и с благодарностью.
Однажды Он приехал и как бы между прочим, вскользь, сказал, что нечаянно убил человека. Остановил автомобиль на светофоре и увидел, как проходивший мимо бомж плюнул ему на капот. Вышел из машины и ударил бомжа в челюсть. Тот упал и раскроил голову о бетонное ограждение. Я подумала сначала, что Он просто хочет произвести на меня впечатление. Но на следующий день прочла в местной газете, что на площади Маркса найден труп неизвестного мужчины с разбитой головой. Я жутко перепугалась и решила, что должна немедленно Ему об этом рассказать. Схватив газету, я выскочила из дому, чтобы немедленно поехать к Нему на работу. Но по дороге вспомнила, что не знаю, где Он работает. Вроде бы в какой-то клинике на Первомайке. Но в какой?.. Я поймала такси и храбро сказала: на Первомайку.
Таксист попался отзывчивый. Мы колесили по Первомайке битый час, останавливаясь у всех медицинских учреждений, и в конце концов нашли нужную клинику. Отдав водителю все свои деньги, я зашла в кабинет. Его там не было, но был Его друг, в чьей квартире меня стошнило вермутом. Кабинет был на первом этаже, окно с низким подоконником выходило в сад. Я тихонько села в уголке с газетой на изготовку. От волнения у меня сжимался желудок. Я ждала, что Он войдет в дверь, но Он вошел в окно. Он был удивлен — и рад мне. Над газетой Он посмеялся и засунул ее в ящик стола. Он ничего на свете не боялся. Он был мой герой.
Мы не говорили о любви. Никогда.
Как бы я ни хотела удержать в памяти каждую секунду, проведенную с ним, время неумолимо пожирает мои воспоминания целыми кусками. Вот те, что остались.
…Увидев с балкона Его автомобиль, я бегу навстречу по длинной и темной лестнице. И где-то в районе четвертого этажа сталкиваюсь с Ним, поднимающимся мне навстречу. В полной темноте я обнимаю Его.
— Здравствуй, девочка!
— Я думала, ты не приедешь.
— Ну что ты, я же обещал. Даже если у меня будет всего четверть часа, я обязательно к тебе приеду.
Четверть часа мы сидим в машине. Потом я иду домой. Я самая, самая счастливая краля на свете.
…Родители уехали на дачу. Я иду к подруге, живущей через два дома, у которой есть телефон. Звоню Ему, чтобы пригласить к себе. Он занят: смотрит любимый фильм «Жестокий романс». Он обещает приехать, когда досмотрит кино. Я настаиваю, чтобы Он приезжал скорее. Он молчит. Потом мы прощаемся. Я жду Его до часу ночи, сидя на подоконнике, но Он не приезжает. Я схожу с ума от тоски и тревоги, я выбегаю на улицу и ловлю машину: до вокзала? без денег? Меня подбирает автомобиль, в котором трое подозрительных мужчин. Мне все равно, я влюблена, я безумна, я хочу Его увидеть. Автомобиль останавливается неподалеку, в каком-то тихом дворике. Мужчины достают водку и начинают ее пить — все, включая водителя. Обо мне они, похоже, забыли. Я выскакиваю из машины и бегу в сторону шоссе. Ловлю машину: до вокзала? без денег?.. Наконец меня привозят к вокзалу. Я нахожу нужную улицу, нахожу дом, где живет Он. Три часа ночи. В Его окне не горит свет. Я пытаюсь влезть на дерево, но у меня не получается. Я ложусь на коврик у Его двери, свернувшись калачиком. Мне холодно. Мне одиноко. Мне конец. Я не могу здесь оставаться до утра. Я не хочу, чтобы меня увидели соседи или Его мать. Я ухожу. Ловлю машину: на Станиславский? без денег? Вокзальные таксисты хохочут мне в лицо. Один подходит сам. Он страшен, как смертный грех. Он похож на Кинг-Конга, обритого налысо, татуированного и покрытого буграми. Он хочет отвезти меня бесплатно. Мне все равно, я влюблена, я безумна, я хочу добраться до дома и просто повыть без свидетелей. Кинг-Конг привозит меня к себе домой, обещая сначала напоить чаем. Сопротивляться нет сил. Таксист раздевает меня до трусиков, наливает мне чай и долго рассказывает про тюрьму. Я умоляю его отпустить меня. Наконец чаепитие окончено, Кинг-Конг отвозит меня домой и заставляет запомнить свой номер телефона. А еще он говорит, что, если я не позвоню, он пришлет мне домой гроб. Согласно киваю и захожу в подъезд. Я самая, самая несчастная краля на свете.
Мне удается дозвониться до Него только через два дня.
— Почему ты не приехал ко мне?
— А я что тебе, собачка — бежать по первому зову?
Я сажусь на пол. Я сейчас умру.
— Постой, не вешай трубку! Прости меня, прости меня, пожалуйста! Я больше никогда так не сделаю! (Как?.. да не все ли равно!) Мне очень нужно тебя увидеть! Пожалуйста!
Он сдается. Он говорит: «До завтра». Я самая, самая счастливая краля на свете.
…Мы ночуем у Него дома. Комнатка крошечная, вплотную к дивану — письменный стол, больше ничего не влезает. Окно открыто настежь. Он лежит на спине и храпит. Это единственный человек в моей жизни, чей храп меня не раздражает. Я просыпаюсь по нескольку раз за ночь только для того, чтобы убедиться, что Он все еще со мной. Я благодарю Бога. Я не знаю, сколько это продлится, но почему-то ощущение обреченности не покидает меня. Я благодарю Бога, несмотря на ощущение обреченности. Каждый прожитый день приближает меня к концу этого волшебного путешествия, но пока оно не окончено, каждый прожитый день — это отдельный подарок.
…Я еду в метро. Напротив меня сидит молодая женщина с ребенком. Я смотрю на ребенка и реву, как дура, потому что, когда все это кончится, у меня не останется даже ребенка. Я хочу ребенка. Я хочу от Него ребенка так сильно, что взрывная волна этого желания пробивает время — она катится и сейчас, куда-то в далекое будущее. В этот самый момент, когда я пишу эту самую историю, я хочу от Него ребенка, и это единственный ребенок, которого я когда-либо хотела иметь.
Он называл свою мать Кысой, а бабку — бабуленькой и, нагибаясь, целовал в морщинистые щеки. Он мог вскочить среди ночи от малейшего шороха в комнате матери и помчаться к ней, чтобы узнать, не нужно ли ей воды. Это было наваждение какое-то: я постоянно думала, как хорошо иметь такого сына, как хорошо иметь сына от Него, как Он полюбит нашего сына и как Он полюбит меня, когда я рожу Ему сына. Обреченность обреченностью, но ведь все может быть. Он ведь такой большой и сильный, у него все такое большое, и сердце, сердце тоже. В таком большом, сильном и храбром сердце очень много места для любви. Там поместится столько любви, что наш ребенок и я — мы будем в ней купаться, в неиссякаемых потоках золотого света. Нас всех ждет такое огромное счастье, что, когда мы будем идти по земле, под ногами у нас будут распускаться цветы, а тучи над головами — рассеиваться, как по мановению волшебной палочки. В моих мечтах мы оба вырастали до размеров моей любви, мы были исполинами, полубогами, бесстрашными детьми затонувшей Атлантиды.
Иногда Он пел мне песни собственного сочинения. Песни были хорошими, хотя особыми вокальными данными Он не блистал. Если бы песни были плохими, это было бы для меня настоящим горем. Я ведь должна была Им гордиться, что бы Он ни делал. Помню такую:
Были и другие песни. Не было диктофонов и цифровых фотокамер. Не было мобильных телефонов, на которые Он мог бы слать мне сообщения. Не осталось никаких материальных подтверждений тому, что вся эта история действительно произошла. Не осталось даже папиного германского костюма в полоску.
Мы встречались три месяца. За это время Он уволился из клиники и обзавелся оружием. Времена были дикие, а Ему было двадцать два года, и Он совершенно ничего не боялся. Он решил, что займется автомобилями — будет перегонять с Сахалина японские тачки для заказчиков. Он приходил ко мне, выкладывал пистолет на стол и говорил: у меня есть время до шести часов. Мы занимались любовью, а в шесть Он одевался, брал пистолет и уходил. Я смотрела с балкона, как Он садится в свою шоколадную «шестерку», и в голове у меня было абсолютно, восхитительно пусто. Автомобиль. Оружие. Член. Что еще нужно настоящему мужчине?
Перед отъездом на Сахалин Он зашел проститься. Мы расставались на три недели: немыслимый срок. Я старалась не плакать. А Он прижал меня к себе и пропел на ухо: «Мы будем жить с тобой в маленькой хижине…» Эта песня — вечное обещание всех влюбленных, обещание, которому никогда не суждено исполниться. Наутро я нашла у дверей букет гладиолусов. Прежде Он никогда не дарил мне цветов, и я не верила, что их принес Он, до тех пор пока Его об этом не спросила.
Он вернулся раньше, чем обещал. Был уже сентябрь, начался учебный год, и я сидела дома за книжками. В дверь позвонили. Я открыла и увидела на пороге Его. Он стоял, высокий, белокурый, в черном плаще до пят, с букетом (вторым!) красных георгинов. Его окружало невероятно яркое сияние, бледно-желтое, похожее на солнечное. Мне казалось, ангел сошел с неба. Я не удержалась на ногах и упала.
В доме моих родителей курить было нельзя никому и никогда. Но Ему мать разрешила и даже сама принесла пепельницу. Он выкурил сигарету и заговорил с отцом:
— Моя мама уехала в путешествие, и я остался в квартире один. Можно ваша дочь поживет у меня несколько дней?
Отец сказал: «Конечно». И они пожали друг другу руки. Мне казалось, я сплю. Мне надо было собрать вещи поскорее, пока я не проснулась. Я не взяла даже учебников. Я решила не ходить в институт во сне.
Ах, как было дивно сидеть у Него на коленях в гостиной, щипать виноград, нюхать Его волосы и никуда не торопиться. И как будто не обращать внимания на то, что Он целует мою грудь. Знаете что. За все время, пока мы встречались, пока занимались любовью, изобретательно и не очень, страстно, нежно и просто с ленцой, я не кончила ни разу. Не потому, что Он был плохим любовником. Мне это как-то было не надо. Я пребывала в состоянии непрерывного эмоционального и эстетического оргазма, рядом с которым оргазм физиологический был просто ничто. Сложно представить. Да. Но проснуться все же пришлось, буквально на следующий день. Ему кто-то позвонил, Он долго и громко разговаривал с людьми, которых называл кавказскими именами. Потом взял пистолет и сказал, что Ему пора и что мне тоже пора.
Потом было еще несколько встреч, последняя — в гостях у друзей. Утром Он отвез меня домой. Это было 4 октября 1992 года — двадцатилетняя годовщина свадьбы моих родителей. Он поцеловал меня на прощание и пообещал приехать вечером и поздравить их. Но больше Он не приехал. Я ждала Его месяц и два, и мой балкон, с которого я высматривала во дворе его «жигули», уже завалило снегом, а окна замерзли. Я знала, что Он не вернется, и все-таки ждала.
Прошел год. Мы с родителями переехали в другой район. Однажды, гуляя с собакой, я заметила вдалеке знакомый силуэт. Меня это не удивило: с каких-то пор я находила странное удовольствие в том, чтобы повсюду искать Его глазами и находить что-нибудь отдаленно похожее. Кстати, до сих пор не избавилась от этой привычки. Но тот силуэт был не просто похожим, это был именно Его силуэт. Когда до меня дошло, я бросила собаку и побежала за Ним. Я догнала Его у самого подъезда. Не знаю, где Он нашел адрес, но Он шел ко мне. Может быть, в этот момент мне стоило броситься Ему на шею. Может быть, это был бы единственно правильный шаг. Может быть, моя жизнь сейчас была бы совершенно другой, если бы тогда я бросилась Ему на шею. Но я этого не сделала. Мы купили бутылку вина и выпили ее на скамейке. Он сказал, что пришел попросить прощения за то, что так со мной поступил. Сказал, что в тот момент не мог меня ни обеспечить, ни защитить и поэтому от меня отказался. Я простила Его сразу. За ожидание в неизвестности. За невыносимую боль, от которой я плакала даже во сне. Мне было не важно, почему именно Он от меня отказался. Было важно, что Он хотел, чтобы я Его простила. Мы решили пойти в ресторан, чтобы отпраздновать это прощение. Мы не говорили о будущем. Он только попросил меня надеть тот самый папин костюм, в котором я была на первом свидании. И остался ждать меня на скамейке.
Я зашла домой и полезла в шкаф за костюмом. Папа был дома. Он спросил, куда я собралась. Я сказала, что приехал Денис и мы собираемся в ресторан. Папа закрыл дверь на ключ и сказал:
— Ты никуда не пойдешь.
— Почему?
— Потому что он — подлец.
Прошел год. Я страдала. Я страдала так, что страдание мне приелось. Мне обрыдла эта любовь. Я ее возненавидела. Я была отравлена любовью до такой степени, что при ходьбе меня шатало. Если бы кто-нибудь мог меня от нее избавить. Наконец, я набрала тот самый номер и сказала Ему, что нам срочно нужно увидеться. И на следующий день мы встретились на площади у кинотеатра. Мы долго сидели молча, не глядя друг на друга. В лужах купались воробьи. Светило солнце. Он ждал, и я произнесла: «Не могу без тебя жить. Пристрели меня, чтоб не мучилась». В этот момент я не имела в виду тот пистолет, который у Него был. Я вообще ничего не имела в виду. Я просто хотела что-нибудь изменить, но не знала, как это сделать. Он хотел мне помочь. Но как это сделать, Он тоже не знал. Он встал со скамейки и сказал: «Не на мне свет клином сошелся. Прощай». И пошел прочь. Какое-то время я шла за Ним, а потом свернула. Просто свернула в какой-то параллельный мир, в котором все было почти так же, но только без Него. В мир, где вскоре встретила новую любовь и где живу поныне.
Прошло шесть лет. Летним вечером в одном клубе, где играл Йоши, я встречалась с друзьями. Мы сидели на открытой террасе, довольно большой компанией. Было весело. Пили, смеялись, рассказывали истории. И вдруг сзади кто-то тронул меня за плечо. Я обернулась и увидела Его. Как дела, спросил Он. Отлично, сказала я. Это играет мой муж, сказала я. А я его слушаю. Рад за тебя, сказал Он. Всего хорошего. Пока. Мои друзья спросили: кто это?.. Знаете, что я им ответила?.. Ничего я им не ответила. Я уронила голову на стол, заставленный пивными кружками, и зарыдала. От обиды, что Он пролез в мой мир, где мне было так хорошо, пролез, все равно пролез!
Прошел год, точнее, полтора. Вы считаете?.. Всего девять. Йоши уехал в Москву, а я осталась в Новосибирске. Однажды в субботу я решила пойти в тот самый клуб, послушать блюз. Нарядилась и пошла. В клубе я взяла кружку пива и стала искать свободное место. Нашлось только одно, за столиком у самого входа. Там уже сидели двое мужчин. Я подошла, чтобы спросить, можно ли мне присесть, и увидела, что один из этих мужчин — Он. Спрашивать я не стала. Просто села и стала на Него смотреть. У меня дрожали руки. Он заметил это и показал мне свои. Они тоже дрожали. Он сказал: «Здравствуй, девочка. Не ожидал, что ты меня узнаешь». Я ответила: «Мы с тобой не из тех, кого забывают». Он сказал: «Здесь шумно». И своему другу: «Мы пойдем в другое место. Нам нужно поговорить».
Мы пошли в соседний ресторанчик и заказали водки. Не могу сейчас вспомнить, о чем мы говорили. Наверно, о том, как мы жили все эти годы. Смутно помню, Он рассказывал, как захотел стать юристом, но из-за судимости не мог поступить в вуз. Как Ему пришлось отслужить в СОБРе, чтобы Его все-таки приняли. Как окончил юридический и стал членом Коллегии адвокатов. Как женился, родил сына и развелся. Мы напились до космического состояния. В какой-то момент он просто исчез. Я вышла на улицу и стояла, прислонившись к стене. За мной выскочил официант и стал объяснять: «Ваш молодой человек ненадолго отлучился. Он очень просил меня проследить, чтобы вы его дождались. Дождитесь его, пожалуйста, никуда не уходите!» Я сказала, что при всем желании не могу никуда уйти: я напилась так, что идти просто не в силах.
Через некоторое время Он вернулся. Он был на машине. Правда, на новой. Я села на переднее сиденье. Мне было не важно, что водитель мертвецки пьян. С Ним я ничего не боялась. Мы поехали, не разбирая дороги. Я пригласила Его в гости — ну просто посмотришь, как я живу! Он отказался. Я попросила Его поцеловать меня. Он отказался. Сказал, что никогда больше ко мне не прикоснется. Он не знал, на какой волне смертельного вдохновения несло меня в этот момент. Я желала мстить. Со всей страстью, на какую была способна, я желала сожрать Его сердце, и я знала, что это — мой последний шанс, который я не имею права упустить. Если бы я обладала способностью видеть тонкий план, мне кажется, я увидела бы вокруг себя ангелов мести — стремительных, губительных, полупрозрачных, явившихся специально для того, чтобы мне помочь… Мы незаметно въехали в лес и неслись по дороге с бешеной скоростью. Шел снег — крупными хлопьями, эти хлопья летели нам навстречу, налипая на лобовое стекло. Мы были дико, безумно пьяны и не видели ничего, кроме летящего в нас снега. Если бы не пост ГАИ, остановивший нас, мы въехали бы прямиком в ад.
Инспектор забрал у Него права и потребовал выйти из машины. Он отказался. Какое-то время мы просто сидели в машине; потом подошел какой-то служивый и брызнул «черемухой» в полуоткрытое окно. В ответ на этот нелюбезный жест окно было немедленно закрыто. Он позвонил с мобильного другу-адвокату. Стояла глухая ночь, но друг пообещал приехать и как-нибудь нас выручить. Мы стали ждать. Мы крепко держались за руки. Зимой, ночью, в лесу, мы задыхались в автомобиле от слезоточивого газа и чего-то еще, чему я не подберу названия. Нас продержали там до рассвета. Друг-адвокат привез гаишникам дорогого коньяку, забрал права и сел за руль нашей машины. Надо ли говорить, что расставаться сразу после такого приключения не хотелось. Мы поехали к Нему, по очереди приняли душ и попытались позавтракать. Мы потихоньку трезвели, но до похмелья было еще далеко.
Мой план — если это можно назвать планом — начинал осуществляться. На самом деле конечно же никакого плана не было. Я валялась на диване в Его футболке, с мокрыми волосами. Он сидел в кресле передо мной. Он почти ничем не напоминал того человека, которого я встретила в небе. Но предавался воспоминаниям о нашем коротком общем прошлом с таким знанием дела, будто все эти девять лет только обо мне и думал. Он вдруг стал как-то сентиментально словоохотлив. Говорил, что в каждой желтокожей девушке пытался разглядеть меня. Что после развода, когда Он объяснял своей матери, что женился лишь для того, чтоб завести ребенка, мать вслух жалела, что этого ребенка родила Ему не я. Скорее всего, это было правдой. А потом вдруг замолчал. Я протянула руки Ему навстречу. В Его глазах промелькнуло сомнение. Он знал, что этого не надо делать. Но Его манила возможность встречи с собой прошлым. Я лежала перед Ним, как живая машина времени. Я могла вернуть Его в девяносто второй год. И Он сдался. Он лег на меня всеми ста двумя килограммами, так что в моем позвоночнике что-то жалобно пискнуло.
Он вошел в меня и спросил: это ты?.. Я кивнула: это я. Он хотел сказать: неужели?.. Но не смог. Он заплакал. Он плакал долго и безутешно, бессвязно выкрикивая куски каких-то ласковых слов, подминая меня под себя, как единственное и бесценное сокровище. Он плакал об упущенном, позабытом, рассыпанном по дороге. Обо всех ошибках и потерях, о несбывшихся надеждах и просроченных счетах, по которым поздно платить. Его морочила иллюзия обретения, и от счастья Он плакал тоже…
Потом Он сказал: «Наконец-то я нашел тебя». Я подумала, что ничего глупее слышать мне давно не приходилось. Он сказал: «Теперь мы уже не расстанемся. Улаживай свои семейные дела и переезжай ко мне. Теперь я — адвокат, у меня есть своя квартира, я смогу тебя обеспечить. Тебе не нужно будет работать. Я куплю тебе новую одежду. Я не обещаю, что ты будешь жить в роскоши, по крайней мере пока. Но ты будешь жить хорошо. Я стану заботиться о тебе. Ты родишь мне сына. Или дочку, сын у меня уже есть. Если захочешь, я женюсь на тебе». Боже мой, думала я, боже мой. За меня радовались ангелы мести. Но меня все это совершенно не радовало. Поздно, как поздно, как глупо, какая черная победа.
Я молчала. Он уснул. Он лежал на спине и храпел храпом человека, уверенного в завтрашнем дне. Не выношу храпа. Не выношу уверенности в завтрашнем дне. Я ушла, пока Он спал. Наконец-то я больше Его не любила. И хватит писать слово «Он» с большой буквы.
Проснуться куда-то, не туда, откуда засыпала. Подойти к зеркалу и в прямом, беспощадном солнечном свете увидеть, что помолодела на пять лет. Почувствовать, что регенерирую, как ящерица. Выйти на улицу и впервые заметить в воздухе сладостные, электрические, доселе не виданные вихри. Вдохнуть так глубоко, чтобы обещание новой любви молочным теплом наполнило легкие. Здесь, в новом мире, похожем на привычный, но ярче и тоньше, будто вынутом из-под пыльного стекла. Где ложки — для еды, свечи — для романтики, иглы — для шитья. Я — расколдованная принцесса, вскрывшаяся река, апрельская медведица. Знаю, боль еще догонит меня, как шаровая молния, только это будет не сегодня. И надеюсь, не завтра. Я успею перевести дыхание. Я буду пить живую воду с других губ и с других рук есть золотые яблоки. Потому что такие, как я, ни дня не живут без любви.
Капучино
Томико толкает тяжелую стрельчатую дверь с витражной розеткой вверху. Раздается звон медного колокольчика, но звон этот проходит мимо ее ушей. В лучах света, пронизывающих цветные стекла, танцуют пылинки. Неслышными шагами Томико подходит к стойке, по ту сторону которой натирает стаканы красивая синьора с уложенными в пучок волосами цвета самого черного кофе. Сеньора отставляет стакан и наклоняется к стойке. Ее губы шевелятся в беззвучном приветствии. Томико старается улыбаться как можно более непринужденно. Пусть хозяйка думает, что она просто не говорит по-итальянски.
…Иногда я пытаюсь представить себе мир, в котором живут люди, лишенные зрения, или слуха, или того и другого. Вообразить слепоту просто, достаточно всего лишь закрыть глаза. Но глухоту?.. Что это — абсолютная тишина или далекий шум, похожий на шум моря, на шорох осыпающейся земли? Я знаю, те, кто не слышит, могут чувствовать музыку. На что это похоже? Кожная вибрация вроде той, которую ощущаешь, близко поднося руку к динамику?.. Девушка в голубом кашемировом жакете поверх серого платья выглядит совсем юной. Возраст азиатки никогда не определишь на глаз. Ее молчание — это не молчание чужака, не понимающего ни слова по-итальянски. Она спокойна. Скована, но спокойна. И очень внимательно следит за моими губами и жестами. Я поворачиваюсь к гостье спиной и краем глаза наблюдаю в зеркале, как она рассматривает меню. В нем есть английский текст, но незнакомка не водит взглядом по строчкам. Ее интересуют только картинки. Чем-то она неуловимо напоминает мне птичку трясогузку.
Девушка готова сделать заказ. Она разворачивает меню вверх ногами и тычет чистым розовым, почти кукольным, пальцем в изображение чашки капучино, одновременно пододвигая лежащую на стойке купюру. Я неопределенным жестом указываю в сторону пустого зала: располагайтесь за столиком, я принесу. В это время суток обслуживать почти некого, и можно позволить себе потратить чуть больше времени на приготовление напитка. Но все же не слишком много, чтобы он не успел остыть, пока я рисую. Густая молочная пена, игла и несколько темных шоколадных капель.
Томико кладет сумочку на соседний стул и оглядывает кофейню. На выбранном ею столике в низком горшочке стоят белые гиацинты. Их тонкий аромат едва уловим за тяжелыми волнами запахов кофе и выпечки. Запахи и свет. Неяркий, но осязаемый, теплый, блаженный, сладостный. Томико закрывает глаза, и перед ее внутренним взором интерьер кофейни лишается цвета, становясь черно-белым, чуть сепированным, как старая фотография. В нем есть, пожалуй, что-то от уютной часовни, может быть, солнечные лучи, преломленные витражами. Томико не видит и не слышит, как синьора ставит перед ней чашку капучино, она просто чувствует присутствие, легчайшее колебание воздуха от близкого движения. Открыв глаза, она долго смотрит в чашку. Там на нежной и плотной молочной поверхности десятью прихотливыми штрихами начертан иероглиф haru. Весна, улыбается Томико. La primavera, безмолвно произносит Ф.
Все, кто любил меня, — вы ведь запоминали. Бесчисленное количество взглядов-фотовспышек, и все эти снимки, все эти мгновения моей жизни, моей лакричной юности, светлой славы и тяжкого позора — они ведь хранятся где-то внутри вас. И если бы было можно, подсоединив каждого из вас к принтеру, распечатать ворох этих воспоминаний — цветных, черно-белых, серо-буро-малиновых. Вот я в кленовом сиропе; вот в опавших листьях; вот в бокале коньяка сижу, поджав ножки; а это я на дымном морозном рассвете, и мои золотые глаза затекают горячей кровью.
Простите меня, возлюбленные, простите мне мой поплывший маковый рот, и сонный голос, и горький, непонятный язык моей любви. Простите, что всех — каждого — я заставляла плакать. Не хотела вам говорить, но бисером ваших слез я вышиваю картину, я вышиваю плащаницу, в которую однажды завернет меня последний из вас. И ты прости меня, мой кудлатый полынный человечек, я все еще надеюсь, что последним будешь именно ты, ведь уговор, ты знаешь, дороже денег. А наш с тобой уговор — самый дорогой из всех.
Я, знаю, я давно потеряла маневренность, я разучилась ускользать, я попадаю во все капканы, я натыкаюсь лбом со всей дури на стены, я бьюсь как синица о зеркала, красивая, жалкая, неземная. Я восхищаюсь вашим бессмысленным мужеством любить меня, чьи духи пахнут горем, любить и идти за мной в темноте, по прозрачному льду опасными, кровоточащими шагами. Простите мне мои слова, которыми я срываю с вас кожу, желая лишь приласкать, и отнимаю разум, желая только защититься. Может быть, первое, что мне стоит делать, называя свое имя, — это просить прощения?..
У меня снаружи дежурные улыбки, поролоновые лифчики, замороженные полуфабрикаты, SMS-голосование на президентских выборах, надувные трансатлантические кровати, дети индиго и родители экрю.
У меня внутри — Чужой против Хищника, Бэтмен против Робина, Бивис против Баттхеда, Конан против варвара.
Хочу в кавабатовский мир, хочу клетку для светлячка, любование листьями клена и плодами паслена, пускать по ручью ореховые скорлупки и чтобы в скорлупке — бумажка, в бумажке — танка, в танка — гармония и совершенство.
Когда я работала в ресторане, у нас был бармен Те Гын, ну или попросту Слава. Большинство сахалинских корейцев, в отличие от тех, что живут на материке, дают своим детям корейские имена, которыми в итоге никто не пользуется. Слава был высоким, толстым и хитрым. Один раз в полгода, как полагается всем работникам предприятий общественного питания, он проходил медосмотр и сдавал анализы. Результаты заносились в санитарную книжицу, которую полагалось беречь смолоду и носить у сердца. Вот только пройти всех врачей в один день было нереально. Во время очередного медосмотра Слава опоздал в лабораторию, куда должен был по доброй традиции принести спичечный коробок с калом для анализа. Не будучи до конца уверен в том, что на следующее утро ему будет чем заменить содержимое коробка, находчивый и запасливый бармен решил сохранить каку на завтра. Весь день Слава носил заветную коробочку в кармане пиджака, а вечером поехал на вокзал: встречать вернувшуюся из отпуска жену. Как положено примерному супругу, купил букет роз и стал ждать поезда. Поезд опаздывал. Слава нервно расхаживал по залу и внезапно попал в милицейскую облаву. Сотрудники правоохранительных органов искали у граждан наркотические вещества. Это напоминало игру в жмурки, только с открытыми глазами. Милиционеры хватали пассажиров, встречающих и провожающих, а потом ощупывали их. Один из стражей порядка, худенький мальчик ростом Славе по плечо, велел ему сделать руки с букетом в стороны и принялся хлопать его по карманам. Со стороны казалось, что мент измеряет обхватами вековой дуб. И вот — удача! Он нашел спичечный коробок. Встряхнул его. Знакомого звука не последовало. Милиционер подозрительно посмотрел на Славу и пришел к выводу, что обладатель такого хитрого лица наверняка неспроста носит в кармане коробок, где вместо спичек лежит что-то другое. На вопрос, что в коробке, Слава как на духу рассказал историю про анализы. Мент понял, что положение крайне двусмысленное. Служебный долг велит ему открыть подозрительную коробочку. Но что, если там — дерьмо?! Можно, конечно, не открывать и вернуть владельцу. Но что, если там — гашиш?! Может, хотя бы на всякий случай ее понюхать? Но что, если там — дерьмо?! На его лице отразилась сложная гамма чувств. А на Славиной хитрой физиономии появилась наглая ухмылка. «Наверняка там гашиш», — подумал мент. Он был готов заплакать. Если в коробочке гашиш, его похвалят. Он вернется к своим, как удачливый рыбак, гордо ведя за собой представителя корейской диаспоры — незаконного хранителя наркотиков. Но что, если там — дерьмо?! В конце концов страх быть осмеянным пересилил все прочие чувства. Милиционер протянул коробок Славе, зло козырнул и пошел ловить и ощупывать других граждан. Слава увидел, что поезд подан, бросил коробок в урну и пошел встречать жену.
Ребенком я много думала о будущем. А поскольку особо буйной фантазией не отличалась, охотно верила во все россказни советских фантастов. Мои представления о двадцать первом веке не шли дальше еды в тюбиках, роботов-прислуги и персональных летательных аппаратов. И, ах да, конечно, контакты с внеземными цивилизациями! Без инопланетян — какое будущее?.. Вот без таких, синих, зеленых, с присосочками и антеннками?.. А смысл жить, если не рядом с космодромом, который вместо аэропорта будет в каждой уважающей себя деревне? Кому нужно будущее без серебристых скафандров в гардеробе, скажите на милость? Я собиралась стать, уж если не получилось из меня балерины, на худой конец каким-нибудь космическим ботаником (иногда мне кажется, что таки да, стала, только не в том смысле). Еще я думала почему-то, что у меня будет куча детей, преимущественно дочерей. Наверное, чтобы не скучать. Я собиралась дать им всем имена на букву А — мою любимую. Что до мужчины, благодаря которому все эти милые крошки должны были появиться на свет, о нем я почти ничего не знала. Только то, что он будет белым, без вредных привычек и, скорее всего, в очках. Естественно, о том, что для этого придется с ним спариваться, я и не подозревала.
Размышляла я также и о машине времени. Но когда пристала с вопросами к отцу, он сказал, как отрезал: мол, машину такую изобрести невозможно. И мой пытливый ум сразу успокоился. А между тем, если бы она все-таки была изобретена, и я попала бы в свое собственное будущее, в вожделенный двадцать первый век, не естественным, так сказать, путем, а на той самой машине. В какой ужас бы я пришла оттого, что коммунизм так и не воцарился на всей земле, войны не прекратились, а границы не стерлись. Что люди до сих пор даже на сраном Марсе не высадились, не говоря уже о планетах других галактик. Что вблизи от моего дома нет ни одного мало-мальски приличного космодрома и само жилище выглядит гораздо хуже, чем выглядела квартира моих родителей в 1983 году. Что жилище это убирает вовсе не робот-прислуга, а… да что там, вообще никто его не убирает. И детей в этом доме отродясь не было, а единственное, что роднит обитающего в нем мужчину с производителем моей мечты, — это то, что он белый.
В отдельном шоке я была бы оттого, что еда будущего не в тюбиках, а в кубиках, порошках и кудрявых вермишельках с запахом сырой штукатурки. Что медицина стала отчаянно платной, такси по-прежнему не летают, женщины курят прямо на улице, а в школах барыжат героином. Пожалуй, Интернет и мобильная связь не произвели бы на меня должного впечатления. Зато меня бы наверняка поразила вывеска «вертикальный турбосолярий». Это звучит гордо. Еще бы я посмотрела на себя в возрасте тридцати трех лет и очень удивилась собственным татуировке, привычке ругаться матом и батарее бутылок в кухне. А еще я посмотрела бы на себя десятилетнюю и спросила: тебе кого, девочка?.. Иди отсюда.
Время бумерангов
Может, пришло время разбрасывать бумеранги?..
Хочу, чтобы они вернулись разом, так чтоб наверняка, чтобы вмясо, чтобы ничем уже не напоминать недобитого, но и недоделанного червяка, всем телом вытягивающегося в улыбку, праздношатающегося по постелям, стихослагающего, украдкой экзистенциально блюющего по утрам, потому что, извините, печень уже неочень. Почему в мужском роде, да потому, что не принципиально, вы понимаете, это всего лишь дело вкуса.
Хочу, чтобы они вернулись разом, уж если не возвращается то, что потеряно, что навсегда не выдано в небесном бюро находок, пусть налетят одновременно, точно, со всех сторон, пусть разорвут меня в клочья, как стая стальных ворон, все мои страшные клятвы и невыполнимые обещания.
Ах, я хотела бы вас любить, все человечество, каждого по отдельности, верно и преданно, с первого взгляда и до последнего выдоха, каждого, но что поделать, если моя любовь такая мелкодисперсная, она распыляется как-то криво, на кого не попало — те обижаются, на кого попало — обижаются: мало, на кого попало много — закипают и испаряются, их разъедает, они умирают.
Знаете, есть люди, которые никогда не пишут кровью, есть люди, которые пишут кровью редко, в особо торжественных случаях, может, даже однажды за всю свою долгую жизнь. Есть еще такая порода людей, хотелось бы верить, что это порода, а не отдельная маза отдельно взятого урода, так вот, такие, как я, каждый день пишут кровью, и дело кончается тем, что они забывают вкус чернил. У них отбивает охоту к простому счастью, женскому или мужскому, их болевой порог повышается с каждой неделей, как доза джанка, и даже весенний воздух им становится пресен.
Они — да что там они — мы. Желаем, чтоб только страсти, чтоб только цунами, чтоб только тоннами и вагонами, чтобы полными обоймами, чтобы атомными взрывами и миллионами. И при этом лично себе внушаем только жалость и отвращение, потому что см. первый абзац, потому что никто не может дать больше, чем имеет. И когда нас наконец разорвет, всем, на кого не попало, станет только легче и никому уже не будет обидно.
Поделиться книгой: