Войны за Бога. Насилие в Библии

Когда кому-то дают оскорбительные клички, это имеет последствия. Некоторые активисты пошли дальше Реймера и стали называть амелекитянами всех палестинцев в целом, а из этого по логике вещей следовало, что с такими врагами следует сражаться и их нужно устранять. Подобная риторика стала совершенно привычной в Израиле среди крайне правых, хотя одни активисты при этом говорят о массовых убийствах, а другие – о поголовной высылке. В 1980 году в студенческом журнале Университета Бар-Илана была опубликована взрывоопасная статья одного раввина под заголовком «Геноцид: заповедь Торы». Автор статьи предсказывал, что «недалек тот день, когда все мы будем призваны участвовать в этой священной войне во исполнение заповеди об истреблении Амалека» – под которым он понимал палестинцев. Другой раввин, выступавший с поддержкой подпольных группировок поселенцев, привел ту же аналогию, а затем обратился к отрывку из главы 33 Книги Чисел, в котором Бог повелевает изгнать «всех обитателей этой земли»{261}.

Хотя здесь мы обсуждаем только идеологический и религиозный аспекты вопроса, есть и еще одна крайне противоречивая тема: не являются ли палестинцы ханаанеями в научном или этническом смысле? (Насколько мне известно, ни один народ не заявляет, что в его жилах течет кровь амалекитян.) С генетической точки зрения многие арабы, живущие в Палестине, обитали здесь с доисторических времен, и потому мы вправе предположить, что в их жилах течет кровь ханаанеев, занимавших эти земли до прихода Иисуса Навина, а также кровь древних евреев. Некоторые палестинцы сами настаивают на происхождении от ханаанеев, поскольку это оправдывает их претензии на территорию, которой их предки в глубокой древности владели раньше евреев. Другие же арабские мыслители считают, что на такое родство ссылаться опасно, потому что оно неизбежно вызовет столкновение с идеей евреев о расовой борьбе за Святую землю много веков назад. Что бы мы ни думали об этническом происхождении палестинцев, сионизм повлек за собой одно парадоксальное последствие: арабы начали причислять себя к ханаанеям, вспомнив о народах, которые сошли с исторической сцены тысячелетия назад{262}.

Священное насилие

Активисты в Израиле упоминают Амалека на порядок чаще в периоды кризисов и вооруженных конфликтов. Так об этом библейском персонаже все заговорили в 2000 году во время второй интифады, восстания палестинцев. В 2001 году профессор права Еврейского университета Элиав Шохетман опубликовал вызвавшую споры статью под названием «Чему сегодня учит нас один древний мидраш?». Профессор обсуждает повествование о том, как Саул ставит под сомнение приказ Бога об искоренении народа и слышит в ответ упрек: «Не будь чересчур праведным». Шохетман призывает сегодняшний Израиль отказаться от проявлений сострадания, поскольку в долговременной перспективе они приведут к разрушительным последствиям: «Надлежит соблюдать заповедь об уничтожении Амалека, даже когда чувства говорят, что это жестоко». Хотя Шохетман отвергал расовые кампании против арабов как таковых, он призывал к «войне против Амалека» с организациями, которые враждебны Израилю{263}.

Подобные призывы к беспощадности снова стали слышнее в 2008 году после теракта, когда один палестинец убил несколько юных учащихся основанной Куком иешивы Мерказ ха-Рав. Вскоре после этого некоторые религиозные вожди стали проповедовать откровенный расизм. Раввин крайних взглядов Мордехай Элияху заявил: «Жизнь одного юноши из иешивы дороже, чем жизни тысячи арабов». Моис Навон, выпускник иешивы Мерказ ха-Рав, говорил, что учащиеся были «безжалостно расстреляны неистовым зверем по имени Амалек». Израэль Розен, пользующийся большим уважением среди ортодоксов, писал, что простым смертным не удается «убежать от этой божественной заповеди [сражаться с Амалеком], даже если мы прячемся под крылом «семьи народов» и даже если эта заповедь трудна для исполнения и мы отчаиваемся». В таком сражении есть только один настоящий грех – излишек сострадания:

...

Тот, кто убивает юношей, склонившихся над Торой, кто запускает ракеты «Кассам», не заботясь тем, кого они поразят: мужчин, женщин, старых или молодых, детей или младенцев, – кто радуется разрушению Израиля и танцует на крови, тот есть Амалек нашего поколения… Только наша вражда, преодолевая все гуманные чувства, которые ей противятся, позволит нам добиться победы{264}.

Когда в 2009 году израильские войска вступили на палестинскую территорию в секторе Газа, бойцов сопровождали раввины с памфлетами и пропагандистскими брошюрками, где эта война объяснялась религиозными и расовыми понятиями и где использовался библейский язык завоевания и покорения. Раввин Элияху, оправдывая действия, которые могут повлечь гибель арабского мирного населения, ссылался на безжалостные стихи Псалма 17: «Я настигну моих врагов, не вернусь, пока не истреблю их. Разобью их – им больше не встать, у меня под ногами будут»{265}.

Такая экстремистская субкультура порождала теракты по религиозным мотивам, совершаемые отдельными людьми или малыми группами. Ученый Эллиотт Хоровиц исследовал ряд актов насилия, совершенных евреями на религиозной почве против арабов и мусульман, а также против христиан, независимо от их этнических корней. Подобные вещи обычно происходят на праздник Пурим или около него. Это не только воспоминание о победе над амалекитянами Амана, но и время, когда можно избавиться от всяких запретов и ограничений. Некоторые ультраортодоксы, особенно учащиеся экстремистских иешив, в эти дни наносят оскорбления христианским клирикам на улицах, плюют на священников или на кресты, которые те носят, говоря, что это «мерзость»{266}.

Один из самых ужасающих случаев этнического насилия произошел на праздник Пурим, 14 адара, в 1994 году, когда родившийся в США доктор Барух Гольдштейн вошел в мечеть в Хевроне и открыл огонь по молящимся мусульманам из автомата, в результате чего погибло двадцать девять арабов. Этот случай долго продолжал оказывать влияние на дела в этом регионе. Среди прочего он привел к тому, что палестинцы с большим энтузиазмом начали поддерживать наиболее радикальных активистов движения «Хамас», и вдохновил некоторых организаторов на кампанию взрывов, осуществленных террористами-смертниками. Хотя израильские власти решительно осудили его поступок, Гольдштейн стал героем для еврейских экстремистов, которые воздвигли неподалеку от его могилы табличку в память о «святом Барухе Гольдштейне»{267}.

Евреи как амалекитяне

Еврейские экстремисты видят врагов не только в арабах и мусульманах. Как отметил рабби Ламм, пытаясь продемонстрировать нравственные и интеллектуальные опасности доктрины Амалека, эта концепция крайне растяжимая. Ламм намеренно доводит аргументацию до «странного и абсурдного вывода». Во-первых, евреям было заповедано уничтожить реальный народ Амалека, но затем они должны поражать все те народы, которые ведут себя подобно Амалеку, – то есть любой народ под солнцем, который когда-либо проявил склонность к антисемитизму. Но и после этой победы, когда опустеет половина земного шара, истинные ревнители только начнут наконец выполнять свою главную задачу: борьбу с неверующими евреями. Затем наступит черед тех религиозных евреев, чья вера выходит за узкие рамки ортодоксии. Если речь здесь идет не о физическом насилии, но об осуждении, то это верное описание того, как некоторые экстремисты расширенно толкуют библейские заповеди{268}.

С усилением влияния ультраортодоксов в обществе они стали все суровее обличать умеренных (которых остается большинство) или нерелигиозных евреев, которые, по их мнению, не следуют тем теократическим стандартам, которым должен следовать новый Израиль. Особенно щекотливыми вопросами здесь были нарушение субботы и такое обращение в иудаизм, которое не соответствовало строгим требованиям ортодоксии. Кроме того, любые разговоры о передаче власти кому-либо еще над какой-либо ничтожной частью Палестины воспринимается как непростительная измена. Хотя в основном споры о таких вещах проходят мирно (хотя и шумно), можно опасаться того, что они могут породить реальные столкновения между евреями. Самым крайним примером такого рода развития событий на сегодняшний день было убийство премьер-министра Израиля Ицхака Рабина ультраортодоксом в 1995 году. Убийца не мог простить премьеру того, что он вел переговоры о мире с арабскими государствами. Когда в 2005 году Израиль рассматривал вопрос о ликвидации части своих поселений, Мордехай Элияху выступил с предостережением, сказав: «Любой премьер-министр в Израиле, который осмелится причинить вред Земле Израиля либо отделить какие-либо ее части, будет отделен от этого мира»{269}.

Оправдывая свои действия, экстремисты обычно ссылаются на Библию. Харедим участвуют в актах запугивания, иногда со стороны агрессивной толпы, против нерелигиозных евреев, они бросают камни в машины, которые ездят по субботам, и избивают их водителей. Эти радикалы ссылаются на пример Финееса, который также, увидев кощунственные действия, несущие угрозу всему народу, здесь же ответил на это действием. Такие ссылки на пример Финееса повторяют рассуждения рава Кука. Один из его современных поклонников сказал: «Рав Кук объяснял, что Тора обычно не одобряет подобные проявления ревности. Они позволительны лишь тогда, когда исполняются исключительно ради Небес». Разумеется, эта оговорка развязывает руки современным активистам, которые могут утверждать, что в любом данном случае они защищают Бога{270}.

На пример Финееса снова начали ссылаться все чаще в 1996 году, когда главный сефардский раввин Израиля обвинил реформистских иудеев в том, что они отклонились от ортодоксии. Он вспоминал о Зимрии, жертве праведного гнева Финееса: «Зимрий был первым реформистским иудеем, который считал, что народ Израиля может поглощать неевреев путем их обращения». Хотя главный раввин уверял, что он не сторонник насилия, действие Финееса получило его полное одобрение: «В результате поступка Зимрия поветрие напало на весь Израиль. Как написано, Финеес понял, что остановить бедствие поможет лишь сильнодействующее средство»{271}.

Как мы видим, евреи тоже могли стать амалекитянами или мидьянитянами. По меньшей мере уже в начале ХХ века некоторые ортодоксальные раввины называли амалекитянами нерелигиозных евреев, а современные харедим продолжают эту практику. Когда израильское правительство заявило, что намерено призывать студентов иешивы на службу в армию, газеты харедим стали называть режим Амалеком. Когда израильские активисты попытались организовать гей-парад, харедим призвали верных к войне против Амалека, которая на практике приняла форму вандализма и уличных стычек{272}. В 2004 году, когда американский журналист Джеффри Голдберг посещал радикально настроенных поселенцев, он услышал, что Амалеком называли даже тогдашнего премьер-министра Ариэля Шарона, которого многие воспринимали как убежденного сиониста. Одна женщина из числа поселенцев объяснила это так: «Дух Амалека есть везде. Дело не только в арабах… Шарон не Амалек, но он работает на Амалека… Шарон утрачивает свое право на жизнь»{273}.

Как и упоминание Финееса, сравнения с Амалеком могут нести в себе смертельную угрозу. В 2000 году возник типичный спор между харедим и правительством, причем мишенью для гнева ультраортодоксов сделался министр образования Йосси Сарид. Его гневными словами критиковал раввин Овадья Йосеф, один из самых почтенных религиозных деятелей Израиля и духовный советник могущественной крайне правой религиозной партии ШАС, другими словами, вовсе не какой-то маргинальный чудак. В своей речи незадолго до Пурима он сравнил Сарида с сатаной и спросил:

...

Доколе мы должны терпеть нечестивца? Бог искоренит его, как он искоренил Амалека. Будь проклят, Аман; будь проклят, Йосси Сарид. Будет он отторгнут от семени Израилева. Как отмщение пало на Амана, так падет оно и на этого человека.

Секулярные израильтяне вместе с иудейскими лидерами неортодоксальных направлений осудили это выступление как подстрекательское{274}.

Не забывай об Амалеке

Из-за того, что экстремисты постоянно используют библейские образы зла, израильскому правительству крайне трудно мирным путем искать компромиссное решение о передаче автономии какой-либо части Палестины. Крайне правые видят в подобных уступках не просто попытку договориться с Амалеком, но активное сотрудничество с ним. Не менее опасно стремление ультраортодоксов стереть следы пребывания этого врага на земле евреев, включая мусульманские святые места на территории (как ее называют евреи) Храмовой горы в Иерусалиме. Еврейские экстремисты не раз строили планы разрушения этих окруженных почитанием мест, включая Купол Скалы и мечеть Аль-Акса. Если бы такие замыслы осуществились, это вызвало бы недовольство Израилем во многих странах, волну возмущения, которая могла бы вывести из равновесия умеренные мусульманские государства и сделать их более радикальными. В результате возникла бы такая ситуация, которую лучше всего было бы описывать языком пророчеств о конце времен. Говоря об Иране, Биньямин Нетаньяху справедливо заметил, что «религия, проникнутая мессианизмом и апокалиптикой», никогда не должна располагать ядерным оружием, однако это выражение можно отнести и к некоторым еврейским экстремистам из крайне правых{275}.

Представление об Амалеке, которое включает в себя и картину апокалиптической битвы, может, таким образом, привести к глобальным конфликтам с самыми серьезными последствиями. Поскольку государство Израиль по военной мощи абсолютно превосходит все другие государства Ближнего Востока, как евреи, так и их враги понимают, что это положение может изменить лишь оружие массового поражения, а это порождает в уме картину апокалиптической битвы. Как только страна решила, что определенный ее противник действует, не опираясь на разум или выгоды, но как агент космического зла, для мирного исхода конфликта остается намного меньше шансов, при этом неважно, назовут ли такое зло Амалеком или антихристом. Если, скажем, Израиль начнет видеть в Иране Амалека, тогда этот противник станет символом всего человеческого зла, а это значит, что его следует победить в схватке, какую бы цену ни пришлось здесь платить.

* * *

Для евреев – точно так же, как и для христиан и мусульман, – важен не сам факт наличия кровожадных священных текстов, но то, как они используются по мере развития традиции данной религии. Тексты, которые вдохновляют кого-то на акты насилия, могут быть хорошо знакомы другим читателям, которые понимают их совершенно по-другому. Тот факт, что малочисленная группа активистов находит жестокость и насилие в священных текстах иудаизма или какой-либо еще веры, не дает нам, однако, права делать решительные выводы об этой религии или об ее священных текстах.

III. Что делать с жестокими библейскими текстами нам

Чем сильнее мы почитаем Писание, тем решительнее осуждаем то, что учит нас осуждать сама истина Писания.

Блаженный Августин

На протяжении двух тысяч лет страшные повеления убивать, которые Бог неоднократно давал людям во времена Моисея и Иисуса Навина, так сильно смущали верующих, что некоторые из них даже отказались верить в авторитет Писания. Подобные реакции были крайне сильными и встречались повсеместно, так что нам хочется задать очевидный вопрос: почему не все верующие так себя чувствуют? Или, с другой стороны, почему существует множество верующих, чей покой эти тексты ничуть не нарушают? Как они справились с этими мучительными нравственными и богословскими вопросами?

7. Суд над Богом

Среди всех самых отъявленных негодяев, которые когда-либо в истории порочили имя человека, трудно найти кого-то ужаснее Моисея, если, конечно, рассказанное о нем не выдумка. Он отдает приказание за приказанием: перережьте мальчиков, перебейте матерей, лишите чести девушек!

Томас Пейн

По меньшей мере со времен Просвещения ужасы покорения Ханаана израильтянами стали использоваться как важнейшее доказательство вины иудео-христианского Бога, который теперь предстал перед судом. А. А. Милн, которого мы лучше знаем как автора «Винни-Пуха», однажды высказал следующее не лишенное богословской мудрости мнение:

...

Ветхий Завет в большей мере способствовал появлению атеизма, агностицизма, неверия – назовите это как хотите, – чем любая другая книга любой эпохи; он опустошил больше церквей, чем какие-либо другие соблазны вроде кинофильмов, мотоциклов и площадок для игры в гольф{276}.

Не так давно авторы из числа так называемых новых атеистов насмешливо описывали абсурдный (как им казалось) аспект религии. Говоря о Ветхом Завете, Ричард Докинз, Кристофер Хитченс и Сэм Харрис единогласно утверждали: это вовсе не источник вдохновения и не образец поведения, но тексты, порождающие ужас и замешательство. Как, спрашивают они, человек со здравым умом может примирить все эти жестокости с верой в справедливого или любящего Бога?

Это отнюдь не новый вопрос. Хотя нынешние секуляристы говорят, что лишь недавно просвещенные люди, пользуясь орудиями исторической критики, стали замечать, что Библия ставит перед человеком нравственные проблемы, – это представление неверно. На протяжении двух тысячелетий читатели Библии не раз испытывали такое возмущение, что отвергали непонятные повеления Бога и порой при этом выходили за рамки ортодоксальной веры. На вопрос о том, как можно примирить столь разные образы Бога, которые мы находим в разных частях Библии, многие верующие в истории отвечали: быть может, никак.

Иудейский философ Мартин Бубер вспоминал, как он встретился с одним благочестивым евреем и признался ему в том, что не может принять историю Саула и Агага. «Ничто на свете, – писал Бубер, – не заставит меня поверить в Бога, который наказал Саула за то, что тот не убил его врага». Философ с удивлением обнаружил, что его куда более традиционный собеседник не только не осудил его за скептицизм, но и разделяет эти сомнения. «В итоге, – продолжал Бубер, – нет ровным счетом ничего удивительного в том, что этот благочестивый иудей, когда ему приходится выбирать между Богом и Библией, выбирает Бога: того Бога, в которого он верит, того, в которого он может верить»{277}. Как среди иудеев, так и среди христиан подобное стремление предпочесть священному тексту определенную концепцию Бога долгое время было той могущественной силой, которая искала альтернативные формы веры и в итоге повлияла на понимание религии большинством верующих.

Перед верующими любой эпохи, которые отвергали Бога Моисея и Иисуса Навина, лежало несколько открытых возможностей. Можно было отказаться ото всей Библии целиком и вместе с ней от любой религии, которая видит свои корни в подобных кровавых историях. Но в рамках христианской традиции некоторые сомневающиеся находили более утонченный подход: они отделяли отталкивающие и жуткие тексты Ветхого Завета от более приемлемых его книг. Таким образом – и это предвосхищало нынешние споры вокруг Корана, – по крайней мере, некоторые христиане хотели вырвать из своих священных книг кровожадные страницы и воссоздать религию на основе того, что от них осталось.

Радикалы даже утверждали, что поскольку разные библейские тексты так сильно противоречат друг другу, они относятся к двум разным писаниям, каждое из которых возвещает своего Бога. Жестокости в Библии обожают атеисты, секуляристы и противники религии западного человека, но они также питали представления гностиков, дуалистов и других влиятельных направлений, которые стремились остаться в рамках христианства. Кроме того, попытка примирить разные тексты подтолкнула некоторых к поиску иных решений, кроме создания еретических движений. Веками христиане, которые не желали изобретать новых богов, сталкиваясь с темными отрывками, задумывались о рамках авторитета Библии и о том, в чем здесь божественное откровение. Эти тексты вынуждали богословов отвечать на сложные вопросы своего времени, а потому были катализаторами глубоких изменений христианства.

Дарт Вейдер

Многие люди, которые отвергли Бога Иисуса Навина, продолжали называть себя христианами и пытались оставаться учениками Иисуса, и этот их подвиг удивлял как неверующих, так и ортодоксальных христиан. Но в истории такая позиция была достаточно широко распространена, так что мы здесь вправе говорить об альтернативной форме христианства. Эти нетипичные верующие считали, что Бог есть Доброта и Свет, но этого никак нельзя сказать о том божестве, которое истребляло народы Ханаана и Мадиана{278}.

Этих альтернативных христиан называли по-разному, и мы можем потеряться в перечне ересей, движений и доктрин, которые встречаются в книгах по истории церкви, – во всех разновидностях гностиков, каинитов, сифитов, дуалистов и прочих. По мере развития мейнстримной христианской церкви приверженцы ортодоксии, которая только что получила свое определение, видели в этих других верующих своих опаснейших конкурентов. В последние годы гностики начали привлекать немало внимания, и появилось много теорий, объясняющих их популярность, однако сила этих альтернативных видов христианства во многом лежала в их стремлении справиться с ужасающими противоречиями в Библии{279}.

Многие христиане первых веков, открыв для себя Новый Завет, приходили к убеждению, что он радикальным образом отличается от значительной части Ветхого Завета. Достаточно рано в истории движения Иисуса появились люди, которые решительно отделяли благого Бога Нового Завета, явленного во Христе, от низшего капризного божества Ветхого Завета, называвшего себя YHWH. Разные секты давали этому старому Богу разные имена: одни называли его Иалдаваофом, другие Демиургом (Мастером, Ремесленником). Конечно, в древности его никто не называл Дартом Вейдером, но этот образ из «Звездных войн» хорошо раскрывает его характер{280}.

Гностические секты создали сложные мифологические системы, чтобы объяснить происхождение этих разных богов. Подчеркивалось значение иллюзии или обмана, благодаря которым низшее божество перехитрило человечество, выдав себя за самого настоящего Единого Истинного Бога, так что его стали почитать таковым многие народы. Гностики – буквально: «знающие» – освободились от этого заблуждения. Обычно такая точка зрения была связана с глубоко пессимистичным отношением к материальному миру, который был творением низшего Бога.

Как считали гностики, Христос открыл мир Духа, он пришел освободить своих последователей от уз материального творения и его Бога. Представление о конфликте между богами Ветхого Завета и Нового Завета автоматически влекло за собой полное отвержение иудаизма и иудейского закона. Во II веке сирийский гностик Сатурнин учил: «Бог евреев был одним из ангелов… Христос пришел низложить Бога евреев и спасти тех, кто верит в него, то есть тех, кто обладает искрой его жизни». Гностики особенно подчеркивали, что учение Иисуса обладало радикальной новизной, а одновременно очерняли старый закон иудеев{281}.

Подобные критики видели в Ветхом Завете раковую опухоль, которую лечить можно только удалением. Как это честно признают сами его последователи, старый Бог был убийцей: он умертвил египтян в Чермном море, повелел истреблять всех ханаанеев и другие народы. Некоторые группы настолько решительно отвергли это божество, что стали прославлять библейских героев, которые против него бунтовали, включая Каина. Они видели в Иисусе одного из таких бунтовщиков, восставших против старого Бога, господина этого мира. Как утверждал около 130 года сирийский учитель Кердон, Христос пришел «упразднить власть и гнет Демиурга, создавшего этот мир»{282}. Пятикнижие Моисея и Книга Иисуса Навина жестоки и ужасны, их Бог во всем, кроме своего имени, больше похож на дьявола.

Две Библии и два бога

Среди первых сторонников теории двух богов самым известным был Маркион, уроженец Понта (север современной Турции). Даже самые злые его критики признают, что Маркион занимал важное положение среди христиан: около 140 года он чуть не стал епископом Рима{283}.

Его взгляды действительно были весьма радикальными. Маркион считал, что Бог Ветхого Завета – это «автор всех зол», который «радуется войне, сознательно непоследователен и даже сам себе противоречит». Маркион указал на логические противоречия и неправдоподобные события в Ветхом Завете, прилагая рациональный анализ к текстам, которые он находил абсурдными. Сначала Бог запрещает поклонение идолам и изображения, а затем он велит Моисею сделать медную фигуру змеи ради безопасности израильтян в пустыне – и тому подобные вещи{284}.

Преимущественно же Маркион в своей критике подчеркивал нравственную сторону вопроса; он показывал, что Бог ведет себя подобно капризному тирану. Маркиона возмущали те библейские отрывки, в которых Бог ожесточал сердца своих жертв, так что они совершали злодеяния, за которые он мог потом их наказать. Маркион явно стоял на стороне тех героев Ветхого Завета, которых повествования описывало как злодеев, ставших жертвами. По его словам, смерть Христа принесла спасение «Каину и тем, кто ему подобен, жителям Содома и египтянам, тогда как ветхозаветные праведники не получили спасения: ни Авель, ни Ной, ни кто-либо из патриархов или пророков, поскольку они слепо следовали за худшим Богом»{285}.

Будучи не в состоянии примирить Ветхий Завет с Новым Заветом, Маркион вспомнил про два речения, приписываемых Иисусу: «Не может доброе дерево приносить злой плод» и «И никто не приставляет заплаты из новой ткани к старой одежде». Этими словами, думал Маркион, Христос сказал, что его благую весть невозможно примирить с Ветхим Заветом. Христианство должно освободиться от этого порочного текста, претендующего называться Писанием, чтобы стать чистым новым творением. Чтобы заложить основание для такого нового религиозного порядка, Маркион приготовил новую Библию – из нее были исключены весь Ветхий Завет и бульшая часть того, что мы называем Новым Заветом.

Маркион пользовался большим влиянием, и его деятельность вызвала немедленную реакцию. В частности, вероятнее всего, именно его версия Нового Завета заставила церковь точно определить, какие книги входят в канон. Кроме того, количество трактатов с критикой Маркиона и его школы, созданных в разных частях христианского мира, указывает на то, что его последователи жили в разных странах и его влияние было широким.

Секты гностиков и маркионитов столетиями сохранялись на Ближнем Востоке, а затем оставшиеся из них с легкостью отождествили себя с манихеями. В III веке жил пророк Мани, радикальный дуалист, учивший о том, что между Светом и Тьмой нет ничего общего. Он считал Христа предводителем сил света, которые вели постоянную борьбу с тьмой и материей. Мани вслед за Маркионом критически относился к Ветхому Завету, причем оба они ссылались на один и тот же ряд библейских отрывков. Подобно Маркиону, Мани смеялся над идеей о гармоничном единстве Библии:

...

Благой Бог Закона! Он нанес ущерб египтянам, изгнал амореев, гиргашеев и другие народы, а их землю отдал детям Израиля. Если Он заповедал «Не пожелай чужого добра», то почему Он дал им землю других народов?{286}

После самого Мани самым знаменитым манихеем был Фавст из Северной Африки, который нападал на мейнстрим христианства, в ответ на что Августину пришлось писать труд Contra Faustum {287}.

На протяжении тысячелетия с лишним манихейство держало статус самостоятельной мировой религии. В Средние века секты и церкви гностиков и дуалистов существовали по всей Евразии, в буквальном смысле слова от Франции до Китая, и там звучала проповедь об Иисусе, который пришел освободить мир от власти кровожадного Бога Творца Пятикнижия{288}.

Если говорить о влиянии представлений Маркиона, Мани и Фавста на позднейшие поколения христиан, то мы увидим неоднозначную картину. Сегодня мы встретим немного откровенных последователей Маркиона. Некоторые другие типы альтернативного христианства сегодня привлекают внимание мыслителей, которые стремятся найти новое и более глубокое понимание иудео-христианства. Но маркионизм не был возрожден. Маркион отвергал материальный мир, а это отпугивает современных людей, которые хотят найти учение, утверждающее сексуальность, а не проклинающее ее. Проклятия Маркиона в адрес Бога евреев чреваты антисемитизмом и разжиганием расовой ненависти{289}.

Однако Маркион продолжает оказывать влияние на умы миллионов верующих, которые никогда даже не слышали его имени{290}. Когда рядовые христиане представляют себе Бога Ветхого Завета как свирепого и мстительного Судию, который громит амалекитян и издает постановления о том, чего нельзя делать, тогда как в Новом Завете мы видим добродушного Отца Иисуса, произносящего Нагорную проповедь, – это настоящий маркионизм. Такой взгляд позволяет решить проблему жестоких библейских отрывков, сказав, что это просто часть еврейского Ветхого Завета, отражающая мрачное и кровавое прошлое, о котором теперь, когда у нас есть свет христианства, можно забыть. Маркионизм обладает мощью, а искушение противопоставить Ветхий Завет Новому Завету и отделить один от другого так велико, что каждое новое поколение христиан снова должно сражаться с призраком Маркиона.

Торжество разума

Одни люди отвергли Бога Ветхого Завета, а другие задались вопросом, почему его деяния, описанные в Библии, иногда нас смущают или вызывают наше отвращение. Сам тот факт, что на протяжении христианской истории многие верующие испытывали мучения, читая иные ветхозаветные отрывки, имеет большое богословское значение. Что дает нам, смертным, право судить о поступках Бога, источника всякой справедливости и истины? На что опираются наши нравственные суждения? Если Библия действительно передает слова Творца и Судии всех, ни одно из творений не может относиться к ним как-либо еще, кроме как со смиренной благодарностью и почтением, и тогда сам тот факт, что человека возмущают библейские истории, указывает на тяжелый интеллектуальный грех. Горшки не критикуют горшечника. Тем не менее многие люди, которые стремились следовать за Иисусом, возмущались этими библейскими текстами, как будто они опирались на какое-то более важное откровение, чем эти слова.

Как мы уже видели, идея о том, что владычество Бога следует принимать без лишних вопросов, стала важной основой всего здания мысли Реформации. В конце XVII века, когда католики и протестанты устали от десятилетий религиозных войн и фанатизма, интеллектуальный климат для обсуждения этих вопросов изменился. Отношение к жестокости описанных в Библии событий не изменилось – и Августин, и Кальвин понимали, что эти вещи вызывают отвращение у их современников, – скорее появилось ощущение того, что человечество вправе судить о словах и деяниях, приписываемых Богу. Христиане ссылались на нравственные законы, которые позволяли им критиковать Библию: они судили Писание неким высшим стандартом. Это стало основанием для развития всех нынешних форм либерального или прогрессивного христианства{291}.

Представление о существовании подобных универсальных стандартов опиралось на новую концепцию «естественного закона», возрождавшую античные представления о том, что ключевые принципы справедливости сохраняют ценность во все времена и в любых местах. Теория естественного закона вернулась к жизни в XVII веке, отчасти благодаря трудам голландского энциклопедиста Гуго Гроция. Основоположник современного международного права, Гроций первым сформулировал некоторые идеи, ставшие основой для современных представлений о войне и мире. Он утверждал, что такие универсальные принципы оставались бы справедливыми, даже если бы Бога не было или если бы он существовал, но не вмешивался в человеческие дела. Естественный закон, говорил Гроций, обладает такой силой, что «даже воля всемогущего существа не может его изменить или аннулировать»{292}.

Представление об универсальном законе достаточно революционно даже для наших времен. Оно стоит за любой попыткой применять принципы прав человека независимо от границ отдельных государств, так что можно, например, требовать суда над генералами или главами государств за преступления против человечности, даже если эти деятели не нарушали официальные законы своих стран. Кроме того, в эпоху Просвещения представления о естественном законе изменили отношение людей к авторитету Библии. Вера в естественный закон, укорененный в разуме и природе, дает человеку абсолютное мерило, которое позволяет судить библейский текст. И часто можно увидеть, что библейские повествования серьезно нарушают законы природы.

Кроме идеи естественного закона, во второй половине XVII века стали появляться представления об естественной религии, вера в то, что разум и опыт ведут нас к божественной истине не хуже, чем это делает Писание. Если нас пугает мысль о том, что какие-то жестокости происходили по повелению Бога, мы вправе верить этим спонтанным человеческим чувствам не меньше, чем словам Писания. По этим представлениям, Бог обращается к своим верным по разным каналам, откровение (Писание) – один из них, но не единственный. Помимо текста и выше слов стоит закон, записанный Богом в сердцах человеческих, и он дает людям право и обязанность оценивать Писание и в итоге выбирать приемлемые отрывки, опираясь на разум{293}.

Бог против закона

Представления о приоритете разума сначала возникли в Великобритании и Нидерландах. В Британии это привело к появлению деизма, движения, получившего свое имя от Бога (от латинского Deus ), который создал этот мир и установил в нем свои законы и принципы, но не вмешивается в повседневную жизнь людей. Люди могут познавать законы Бога, которые одновременно есть и естественные законы, и лишь суеверия и корыстолюбие священников скрывают от них этот факт за дымовой завесой слов о тайне, откровении и чуде. На эту идею указывает название вышедшей в 1696 году книги Джона Толанда, ставшей ключевым текстом Просвещения «Христианство без тайн, или Трактат, показывающий, что Евангелие ничем не противоречит разуму и не стоит выше оного». Если бы Писание содержало противоречия или если бы его учение решительно расходилось с разумом, тогда защита подобных текстов сама была бы преступлением и против разума, и против религии. «Верить в божественное происхождение Писания, – рассуждал Толанд, – или в глубокий смысл любого его отрывка, отказавшись от рациональных доказательств и поиска цельной логики, было бы достойным осуждения легковерием». Опираясь на этот принцип, мыслители постоянно ссылались на смущающие читателя отрывки Библии, чтобы показать неадекватность Писания{294}.

В 1730 году Мэтью Тиндаль опубликовал наиболее систематический труд с критикой представлений об авторитетности Библии «Христианство старо как мир», который некоторые прозвали Библией деиста. По профессии Тиндаль был судьей, и его особенно волновало международное право и конфликты между странами, в том числе такие явления, как пиратство и нерегулярные военные действия. Он действительно понимал вопросы, связанные с завоеванием и оккупацией, лучше многих библеистов, бывших до него или появившихся после. Он также глубоко верил в теорию естественного закона Гроция{295}.

Мы уже упоминали о том, как Тиндаль критиковал тексты о завоевании Ханаана с их потенциальной возможностью служить оправданием для милитаризма и империализма позднейшего времени, но его мысль глубже: он находит в Библии преступления против разума. Сначала Тиндаль вводит простой принцип: «Даже когда буквальный смысл Писания совершенно очевиден, он не должен противоречить тому, что Разум говорит нам о природе и существе Бога». Если принять этот принцип, при чтении Ветхого Завета нужно непрерывно заниматься удалением сорняков. Фактически, отмечал он, в Библии многое перевернуто с ног на голову: «Чем более святого мужа представляет Ветхий Завет, тем более дико его поведение». Разум требует иного. Тиндаль считал, что эти противоречия порождены помрачением ума или чьим-то коварным корыстным интересом: «Без сомнения, порочным священникам было выгодно представить Бога в искаженном виде и привести в одном Завете такие правила, которые противоречат содержимому другого, который они тоже, дай им волю, могли бы использовать для своих целей»{296}.

Тиндаль постоянно возвращался к теме покорения Ханаана. Он видел не только то, что акты насилия, сопровождавшие завоевания, были ненужным зверством, но и то, что любая попытка оправдать их порождала все более глубокий абсурд. Быть может, рассуждали апологеты, Бог использовал ханаанеев для устрашения других, чтобы прочие народы не повторяли их преступлений. В таком случае, говорил Тиндаль, Богу нужно было действовать чудесным образом, чтобы всем ясно показать, что истребление народов производил он сам. Он бы не использовал для этого израильтян, у которых здесь были свои корыстные интересы – захватить землю. Кроме того, Бог должен был бы дать ханаанеям понять, что это наказание свыше, и тогда они не стали бы сопротивляться евреям, выступавшим в роли служителей Божьих. «Иначе разве не сложилась бы там ситуация, когда действуют два противоположных права: право евреев, укрепленное откровением, лишить ханаанеев жизни и право ханаанеев, опирающееся на естественный закон, защищать свою жизнь?»{297}

Как бы там ни было, продолжал Тиндаль, наказывая ханаанеев, израильтяне сами совершали преступления против человечности:

...

Если Бог наказывал ханаанеев за то, что они нарушили естественный закон, как мог он потребовать от израильтян действовать вопреки тому же закону, велев им убивать мужчин, женщин и детей, которые не причинили им ни малейшего зла?.. Как мог Бог в этом случае выбрать людей, столько же склонных к идолопоклонству, как и сами ханаанеи?{298}

Вместе с другими деистами Тиндаль оказал глубокое влияние на либеральных христиан. Среди прочего, знаменитая фраза Джефферсона о «стремлении к счастью» как фундаментальном праве человека, вероятно, объясняется влиянием Тиндаля. Его труды также заметно поспособствовали тому, что библейская критика обрела право на существование. Одним из его известных учеников был Герман Самуэль Реймарус, основоположник немецкой школы высшей критики. Подобно Толанду, Реймарус насмехался над ортодоксальными апологетами, оправдывавшими убийство ханаанеян. Кто, спрашивал он, всерьез поверит, что израильтяне осуществляли Божью справедливость, когда убийцам это преступление приносило такую великую выгоду? Допустим, продолжал он, ханаанеи были грешнее всех на свете, но свидетельство об их грехах оставили только те люди, которые их уничтожили, а потому в их интересах было дать подобное объяснение трагедии. Очевидно, не только сегодняшние многоопытные критики отмечают в Библии такие места, которые звучат как военная пропаганда{299}.

Отказ от Бога

Во времена Толанда западный мир уже мучительно искал новые подходы к Писанию, и к началу XVIII века широкое распространение получили некоторые радикальные подходы. Деисты утверждали: хотя Бог и сотворил наш мир, священные книги и традиции были порождением культуры человека и несут на себе печать ограничений иных эпох. Появились ученые, критически исследовавшие Библию, которые сделали вывод о том, что Библия создавалась на протяжении долгого времени, а ее самые ранние слои относятся к периоду крайне жестоких нравов. И потому, говорили критики, современным верующим не следует думать, что жестокие повествования о покорении Ханаана обладают духовным авторитетом для позднейших поколений. Услышав такие рассуждения, ортодоксальный верующий должен был бы спросить: «Вы что, считаете, что в нравственном отношении стоите выше Бога?» А скептик мог бы сказать в ответ: «Если Библия верно приводит слова Бога, то я действительно выше, а если нет, почему я должен относиться к ней с таким почтением?»

Подобная критика потенциально могла разрушить до основания идею авторитета Библии. Как только мы согласились, что человеческий разум и нынешние нравственные стандарты позволяют нам судить повествования о покорении Ханаана, что мешает нам приложить этот же подход к любому другому библейскому отрывку – и не только историческому, но и когда речь идет о нравственности или религии? Если Моисей действительно был организатором массовых убийств, почему современный человек должен прислушиваться к его моральным наставлениям? Если отдельные книги Библии можно списать со счетов, почему не избавиться от Писания целиком?

К концу XVIII века критики организованной религии перешли к прямому нападению на саму идею религии откровения или, в некоторых случаях, религии вообще. Эти вольнодумцы гордо заявляли, что они неверующие и даже враги веры. Примером таких людей в англоязычном мире был Томас Пейн, автор вызвавшего шумные споры трактата «Век разума». Некоторые самые сильные аргументы Пейна строятся на нравственном возмущении современного человека, когда тот сталкивается с кровожадными историями Библии. Читая подобные истории, которых слишком много в Ветхом Завете, «было бы логичнее признать, что ты имеешь дело со словом беса, а не словом Божиим. Это история порока, который портит человечество и ведет к его одичанию»{300}.

Тот факт, что христиане продолжают почитать Библию, значит, как считал Пейн, одно из двух: либо они не читали Писание серьезно, либо, если они его читали, христиане страдают нравственной слепотой. Представьте себе, предлагал он читателю, будто кто-то сказал вам, что ваш друг отдавал «жестокие приказы убивать, вроде тех, что вы найдете в Библии, так что в результате этих приказов множество мужчин, женщин и детей погибло мучительной смертью». Разумеется, «вам изо всех сил захочется доказать, что это ложное обвинение, и защитить доброе имя друга». Однако христиане не пытаются защитить имя Бога от приписываемых ему преступлений: либо они молчаливо признают, что это верно, либо даже оправдывают такие преступления. «Из-за того, что вы погрязли в суевериях или равнодушны к чести вашего Творца, вы слушаете ужасные басни Библии – охотно или с глубоким равнодушием»{301}. Аргументация Пейна долго продолжала оказывать влияние на атеистов и секуляристов, его мысли были также восприняты появлявшимися социалистами и коммунистами. Скептики XIX века обращались к Пейну в то время, как империи Европы стремились расширить свое влияние и когда завоеватели часто ссылались на Библию, чтобы оправдать свои действия. В 1841 году американский атеистический мыслитель Ч. Дж. Олмстед написал такие слова о библейском повествовании о резне в Ханаане:

...

Там нет никакого другого объяснения, кроме того, какое давали кровавые святые Кортес и Писарро, оправдывая истребление невинных и добродетельных индейцев. Просто у них была иная вера, их бог носил другое имя, они приносили не такие жертвы{302}.

Противники религии обращались к новым открытиям империй, чтобы критиковать то общество, которое породило «непогрешимую» Библию: они сравнивали ветхозаветный мир с жизнью примитивных племен Африки и Америк. Если древний Израиль был примитивным и жестоким народом, неудивительно, если что-то подобное можно будет найти у современных дикарей. Вольтер сравнивал древних евреев с гуронами и ирокезами, которые в те дни славились тем, что жестоко пытали и калечили своих пленников. Однако по сравнению с людьми Иисуса Навина те индейцы казались гуманными философами. Читая библейский рассказ о завоевании Ханаана, Вольтер размышлял: «Если бы автор этой истории захотел сделать евреев париями [ execrables ] среди всех прочих народов, разве мог бы он придумать тактику лучше?»{303} Марк Твен сравнивал покорение Ханаана с жестокостями – изнасилованиями, убийствами и членовредительством, – которые совершали американские индейцы во время кровавых войн 1860-х. Рассказав об убийстве одной белой семьи, он продолжает: «Кампания в Миннесоте была просто повторением операции против мидьянитян. Все, что происходило тогда, повторяется и сейчас». Если же попытаться найти нравственные отличия одной кампании от другой, то можно увидеть, что индейцы добрее и милосерднее, чем Моисей или Иисус Навин{304}.

Ни Пейн, ни Марк Твен не испытывали потребности разбираться во внутренних противоречиях Библии – в том, как любящий Бог может отдавать приказ о геноциде. Им казалось, что все это примитивные сказки. На самом же деле, думали они, не существует ни Бога, ни высшего закона. Люди творят жестокости и убивают, а потом обращаются к придуманным ими самими высшим авторитетам, чтобы оправдать свои преступления. Писание просто отражает человеческие мнения тех обществ, которые его на разных этапах создавали, и ничего более.

* * *

Разные критики – Маркион, Вольтер и Пейн, ныне живущие Сэм Харрис и Ричард Докинз, – каждый по-своему, задавали глубокие вопросы о природе Библии и об авторитете Писания. Многие вещи в Библии действительно нас шокируют. Тем не менее эти вопросы не разрушили основанные на Библии религии и даже не повлияли на них значимым образом. Хотя радикальные критики религии есть и сегодня, они остаются ничтожным меньшинством. Несмотря на многовековую критику Библии, христианство не просто сохранилось, но и остается одной из самых распространенных мировых религий. Атеистами себя числят немногие, а последователей Маркиона сегодня, быть может, и вообще не существует. В США верующие преобладают, а в Европе, несмотря на десятилетия секуляризации, миллионы людей продолжают читать Библию.

* * *

Некоторые наблюдатели удивляются тому, что вера процветает в мире, основанном исключительно на секулярных положениях науки и технологий. Не менее поразительно и то, что основанные на Библии религии продолжают жить, хотя люди повсеместно приняли идеи универсальных прав и естественного закона. Даже если они не могут сформулировать эти теории так умело, как то делали Толанд и Гроций, большинство западных людей разделяет общие представления о правах человека, об условиях ведения войны и о недопустимости беспричинной агрессии, этнических чисток и геноцида. И тем не менее большинство христиан и иудеев не видит проблемы в том, чтобы совмещать эти представления с верой в священные тексты. Каким-то образом они научились не обращать внимания на кровожадные отрывки Библии.

8. Попытки приручить Писание

Вперед, христианские солдаты, вы идете как бы на войну!

Сабина Баринг-Гоулд

Со времен Реформации миллионы рядовых христиан читали Библию внимательно, и многие из них читали истории о священных войнах древности. Однако подавляющее большинство читателей никогда не возмущалось описанным здесь насилием, а также не замечало, что эти истории призывают к бесконечной войне против соседей. Как правило, читатель видит в историях Моисея или Иисуса Навина примеры священной воинской доблести и не задумывается о судьбе жертв. В большинстве номеров в отелях Северной Америки можно найти Библии, которые распространяет христианская группа, носящая имя Гидеона, то есть одного из еврейских военачальников периода завоевания Ханаана.

Верующий может нейтрализовать действие невыносимых текстов с помощью нескольких разных стратегий. Наиболее распространен следующий подход: читатель видит в отрывке не то, что там открыто говорится, но нечто иное, иными словами, он неосознанно редактирует или переписывает текст. У этого подхода существует и такой вариант, когда слова понимаются в аллегорическом или мистическом смысле, а это позволяет устранить из них буквальные насилие и кровопролитие. Если эти стратегии не работают, верующий может удалить смущающий текст целиком, отрицая, что он это сделал. Он представляет, что такого текста нет, не обращая на него внимания или изымая его из круга публичных чтений. Каким бы подходом он ни пользовался, верующий способен избежать столкновения с неприятным текстом. Так люди учатся забывать.

И здесь мы можем спросить: а в чем же тогда проблема? Если текст никак не действует на читателя, разве он не обезврежен? Сложность заключается, конечно же, в том, что он продолжает существовать, причем в составе канонизированных книг. Хотя в настоящий момент большинство верующих его игнорирует, он продолжает влиять на поведение членов некоторых маргинальных движений и наверняка наложит отпечаток на некоторые новые формы религии. Как бы ни старались верующие о них забыть, ужасающие тексты вернутся к жизни и будут влиять на их поведение в периоды кризисов. Мы пытаемся их нейтрализовать, переписать, не замечать, но они возвращаются. Дремлющий зверь не то же самое, что зверь мертвый.

Если ничто другое не помогает, остается признать наличие этих мест в Писании и научиться с ними жить.

Оправдание зла

Мы запрограммированы на то, чтобы редактировать реальность. Память и опыт учат нас тому, чего нужно ожидать от мира, но иногда нам встречается факт или ситуация, которые не соответствуют ожиданиям. И в этот момент начинает работать часть мозга, которую можно назвать клавишей Delete на клавиатуре нашего ума (у нее есть свое техническое название: дорсолатеральная префронтальная кора). Мы подавляем расстраивающие нас аномалии так умело, что иногда искренне их не усваиваем или не запоминаем. В мозге каждого человека сидит его личный цензор. Это не значит, что развитие нравственного сознания рабски следует какому-то паттерну, предопределенному биологией, тем не менее нам всем свойственно игнорировать или недооценивать те вещи, которые не вписываются в нашу схему реальности.

Независимо от своей религиозной или этнической традиции любой человек умело объясняет неправильные поступки, которые совершают «люди вроде нас», осуждая точно такие же вещи, когда их делают другие. В середине 1960-х годов психолог Георгий Тамарин исследовал группы израильских детей от восьми до четырнадцати лет, которым он предложил дать оценку некоторым отрывкам из Книги Иисуса Навина, где речь шла о геноциде. Что они думают о подобных мерах? Как ни поразительно, 66 процентов детей их одобрили полностью, а 8 процентов одобрили частично. Затем Тамарин собрал другую группу детей и предложил им те же истории, только на этот раз речь шла не о Ханаане или Палестине, но о выдуманном генерале Лине, жившем в Китае три тысячи лет назад. В этот раз лишь 7 процентов детей одобрили такие действия, тогда как уровень решительного неодобрения повысился с 26 до 75 процентов{305}.

Когда эти убийства совершаются в абстрактной обстановке – когда их, скажем, совершает безликий китайский генерал или угандийский военачальник, – мы не задумываясь называем их преступлениями против человечности. Мы даже можем добавить, что ожидали от «них» – диких африканцев или жестоких людей Востока – именно такого варварства. Но когда обвиняемыми оказываются такие достойные мужи, как Моисей или Иисус Навин, деяния которых прославляет Священное Писание, нравственная оценка становится куда более сложным делом. Верующие начинают делать все возможное, чтобы только избежать попытки разрешать противоречия. Они учатся обходить стороной неприемлемые факты. Контекст эксперимента не позволяет говорить, что израильские дети более или менее циничны, чем дети из любой другой страны.

Как люди справляются с ситуацией, когда делают поступки (или кто-то совершает поступки от их имени), которые они же сами считают неправильными? Этот вопрос исследовали ученые, причем с нескольких разных точек зрения. В 1950-х годах специалисты по социальной психологии пытались объяснить, как люди ищут равновесие между противоречиями – исследователи назвали эту ситуацию когнитивным диссонансом{306}. Затем, используя их теории, другие исследователи попытались понять, каким образом люди убегают от столкновения с мучительными нравственными или этическими вопросами. Существует ключевое слово, которое описывает такой процесс бегства, – это термин нейтрализация .

Стоит описать ход мысли ученых по порядку. Криминологи давно пытались понять, как у нарушителя закона формируются отклоняющиеся и контркультурные ценности, которые приводят к устойчивым преступным действиям и насилию. В 1960-х исследователи, к своему удивлению, поняли, что преступники не так уж сильно отличаются ото всех прочих людей. На самом деле, у них были нормальные ценности и стремления, и они понимали, что делают дурные вещи. Чтобы следовать своей карьере преступников, им приходилось использовать разные тактики самообмана и отрицания, которые вместе строили стратегию нейтрализации. Когда нарушителям закона предлагали рассказать о своих преступлениях, они здесь же обращались к одной или нескольким психологическим защитам. Исследователи выявили пять главных типов таких защит:

Отрицание ответственности («Это не моя вина»)

Отрицание причиненного ущерба («Они могут себе это позволить»)

Отрицание наличия жертвы («С ними это случается»)

Осуждение осуждающих («В полиции работают куда худшие мерзавцы, чем я»)

Ссылка на более важную лояльность («Наша банда – это вся моя жизнь»){307}.

Некоторые исследователи добавляют сюда и другие техники, включая дегуманизацию жертвы и систематическое искажение представлений о последствиях (когда выпячиваются позитивные стороны поступка и игнорируется причиняемый им вред).

В различных формах подобные стратегии отрицания применяют и верующие, когда читают библейские повествования о массовых убийствах. Самый дикий вариант здесь – ссылка на более важную лояльность, правда, в данном случае не на банду, а на Творца вселенной, с которым не поспоришь. Но этот аргумент сегодня многих не удовлетворяет. Более того, даже те читатели и толкователи, которые на него ссылаются, на самом деле регулярно используют иные тактики защиты. Обычно они незаметно и без комментариев меняют какие-то элементы библейского повествования, чтобы сделать его приемлемей для современного человека. Они все смягчают и облагораживают. Жестокость можно сделать более человечной разными способами, например, можно добавить к оригинальной истории какие-то особые причины и мотивы или можно не обращать внимания на жертв{308}.

Смягчение и облагораживание

В текстах о завоевании Ханаана все довольно однозначно: надо уничтожить все живое, никто не должен уцелеть, при этом (по крайней мере, в некоторых историях) жертвы ничем не провинились, чтобы их убивать. С древних времен это беспокоило все новые и новые поколения читателей, которые, как все люди, видели в книге не то, что написано, но то, что, как они считали, должны были видеть. Даже в самом Ветхом Завете мы видим примеры селективного понимания: например, позднейшие тексты оправдывают массовые убийства тем, что ханаанеи были крайне испорченными, так что они перестали быть невинными жертвами. И какие бы прочие проблемы ни ставила перед читателем эта история, решение Бога, по крайней мере, здесь становилось более логичным{309}.

Примером такого облагораживания служит то, что чрезвычайно важное место начинает занимать история Раав, единственной рядовой ханаанеянки в истории завоевания Ханаана, которая названа по имени и обрела лицо. Это странный сюжет, поскольку он противоречит правилам священной войны, которые в других случаях никто не вправе нарушать. Хотя воины Иисуса Навина обязаны уничтожить все население Иерихона без исключения, готовность Раав помочь израильтянам позволила ее семье избежать этой участи и присоединиться к победителям. Хотя автор упрямо верит в то, что чужие народы безоговорочно подлежат уничтожению, этот текст показывает, что ради доброго ханаанеяна эти правила могут сделаться гибкими{310}.

В первые века нашей эры иудейские учителя еще сильнее смягчили жестокости истории завоевания Ханаана, связав ее с позднейшими представлениями евреев о собственности и правилах поведения и с возникающей концепцией справедливой войны. В одном пересказе, который приписывают автору III века Самуэлю бен Нахману, Иисус Навин прежде завоевания Ханаана издает три prostagma , то есть декларации, которые предоставляют местным народам выбор одной из трех возможностей: они могут покинуть землю, могут заключить мирный договор или могут сражаться. Согласно этой версии, ханаанеи, жившие в Иерихоне и других местах, были в основном настолько упрямыми, что не желали прислушиваться к разумным доводам – хотя разумное предложение им было сделано{311}.

В этом пересказе истории говорится о том, что некоторые ханаанеи выбрали мир, а другие покинули землю, причем последних ждал сюрприз. «Что стало с гиргашеями? – спрашивает рабби. – Они повернулись и ушли от Израиля. И Бог даровал им иную землю, не менее прекрасную, чем прежде, а именно – Африку». Финикийцы, дружелюбно принявшие ханаанеев, основали мощную колонию под названием Карфаген в Северной Африке, которая процветала до 146 года до н. э., когда она была разрушена римлянами. Так ханаанеи действительно пережили геноцид от рук безжалостных завоевателей, но не евреев, а кровожадных римлян. Эта версия истории ханаанеев напоминает загадочные версии истории амалекитян в Талмуде, где даже потомки Амана покоряются Торе. В обоих случаях благородные мудрецы пересмотрели божественные заповеди в соответствии с тем, что, по их мнению, Бог должен был приказать, а не с тем, что об этом говорит Писание{312}.

История Финееса служит другим наглядным примером новой интерпретации, которая сглаживает острые углы неприятного отрывка. В оригинальной версии Библии ревнитель Финеес действует в одиночку, когда в порыве ярости убивает мужчину и женщину, нарушивших запрет. Позднейшие тексты, библейские и раввинистические, без оговорок прославляют Финееса, хотя некоторые звучат сдержаннее. В одном псалме вспоминается ревность героя, но ничего не говорится о насилии: «[Финеес] совершил свой суд – и мор прекратился. Это стало его заслугой навеки, из рода в род». Как понимали некоторые позднейшие учителя, это значило, что заслуга Финееса заключалась в молитве, а не в акте насилия{313}.

Другие авторы не знали, что делать с Финеесом, прекрасно понимая, что случится, если каждый разгневанный человек возомнит, что он действует по Божьей воле. Иудейские мудрецы подчеркивали, что Финеес «встал посреди собрания», то есть действовал по поручению общины. По-видимому, говорили они, старейшины обсуждали, следует ли наказывать виновных смертью, так что Финеес не был одиночкой, производящим самосуд. Такие писатели, как Филон и Флавий, желая смягчить жестокость деяния Финееса, добавляли к повествованию некоторые детали: вероятно, кроме прочих преступлений, жертвы Финееса оскорбили Моисея. Некоторые тексты в Талмуде подчеркивали, что Финеес сделал нечто неприемлемое: там говорится о гневе Моисея и других на убийство и о том, что оно причинило сильную боль самому Финеесу{314}.

Понимание в духовном смысле

В истории очень часто повествования о покорении Ханаана понимали в духовном смысле, что позволяло забыть о реальном насилии, жертвами которого стали реальные люди. Это пример одновременно как отрицания ущерба, так и отрицания жертвы – в буквальном смысле, поскольку реальные люди якобы не пострадали. На вкус современного читателя – христианина или иудея – такие аллегорические или духовные толкования кажутся загадочными или притянутыми за уши, поскольку они видят в историческом повествовании исключительно символы и мифы. Однако, как я покажу, такое понимание, возможно, стоит не так далеко от изначального намерения автора историй о завоевании Ханаана, для которого ханаанеи хотя бы отчасти были символами ненавистного язычества.

Иудеи, например, признавали авторитетность повеления истреблять амалекитян, но лишь ничтожно малая часть из них думала, что речь здесь идет об одном народе, носящем этот титул. Начиная со дней создания Талмуда и далее ведущие иудейские мыслители видели в Амалеке не расу, но ряд грязных желаний или греховных импульсов, отделяющих нас от Бога, которые следует безжалостно искоренить{315}. Согласно такому толкованию Бог заповедал вести войну не с определенной расой, но с делами Амалека, которые подобны тому, что христиане понимают под грехом против Святого Духа. Как христиане, так и иудеи понимают, что бороться с внутренними искушениями нужно действительно постоянно: Амалек всегда стоит рядом с нами. Один из величайших учителей иудаизма Бааль Шем Тов, живший в XVIII веке основатель хасидизма, говорил своим ученикам:

...

Каждый раз как вас одолевает забота или сомнение насчет того, как Бог правит миром – это Амалек атакует вашу душу. Надо стирать имя Амалека из нашего сердца, где бы и когда бы он ни нападал на нас, чтобы мы могли служить Богу в совершенной радости.