У

Все трое немедленно ответили согласием.

Итак, набралось уже пятеро подходящих мужчин. Но Хейердал хотел набрать шестерых: при экипаже из шести человек удобно распределять часы круглосуточной рулевой вахты. Получалось по четыре часа на брата. Очень удобно.

Последний участник появился позже, приплыв на челноке из джунглей. Это произошло, когда Хейердал прибыл в Перу и привел в движение все рычаги, для того чтобы вовремя и по всем правилам построить плот. Шестой член команды выплыл из джунглей, обросший колоссальной бородой, и оказался этнологом Упсальского университета. Его звали Бенгт Даниельссон, и Хейердал включил его в свою команду, не зная о нем ничего, кроме того, что тот занимается изучением индейцев, живущих в амазонских джунглях. Вероятно, челнок и борода производили достаточно внушительное впечатление.

Так вот она, команда Хейердала: Герман Ватсингер, Эрик Хессельберг, Кнут Хаугланд, Торстейн Робю и Бенгт Даниельссон. Всем им было от двадцати восьми до тридцати трех лет. И все успели провести зимнюю ночь под открытым небом.

Стоит отметить, никто не мог дать им гарантию, что плот доставит их целыми и невредимыми до Полинезии. Специалисты и неспециалисты в один голос твердили, что плот из бальсы потонет, не проплыв и половины пути. Просто-напросто потонет, и все! На рисунках можно было видеть изображение древних бальсовых плотов, и в их существовании никто не сомневался, но все полагали, что плоты использовались для плавания на короткие расстояния вдоль побережья. Как бы в основном для развлечения. И лишь немногие, кроме Хейердала, верили, что из его затеи что-то получится. Что думала его команда, я не знаю. Но мы знаем, что все, кто был на плоту, через определенные промежутки времени проверяли, насколько глубоко пропитались водой бальсовые бревна. Они делали это, убедившись, что никто их не видит. То есть они не были уверены. Отсюда можно сделать вывод: команда Хейердала знала, что рискует жизнью. Да так оно и было. В глубине души они, видно, приготовились к самому худшему. Похоже, именно опасность и все, что с ней связано, их и привлекала.

Я слышал, что журналисты, которым довелось поработать в зоне вооруженного конфликта, редко возвращаются к будничной работе. Поработав в зоне военных действий, возможно, с риском для жизни, ты вряд ли захочешь писать очерки о том, как весело резвятся на лугу после долгой и темной зимы коровушки, радуясь весеннему солнцу. Коровы — это, конечно, хорошо, но вряд ли такое зрелище вызовет у человека всплеск эндорфина и адреналина. Подозреваю, что члены команды Хейердала чувствовали нечто подобное.

Наверное, побывав на войне, трудно привыкать к мирной домашней жизни.

Если я когда-нибудь попаду на фронт, то, вероятно, буду всегда туда стремиться. Но этого не случится. Однако я сам видел, как люди, никогда не бывавшие на войне, нарочно подвергают себя опасности. Возможно, как раз потому, что не попали на войну, как бы взамен войны. Например, прыгают с Тролльвегена. Или с крыши высоких зданий на парашюте. Они наверняка понимают, что это смертельно опасно. И все равно прыгают. Возможно, именно ради опасности. И солнечные очки они носят еще пострашнее, чем у Хейердала и его команды. А между тем эти люди не видали войны. И все равно прыгают. Так и скачут.

Не думаю, что мне нужны ребята, которые все время, надо-не надо, а прыгают. Моя экспедиция как-нибудь обойдется без прыгунов. Я выберу спокойных ребят. Таких, которые не станут искать опасностей ради опасности и в то же время не станут ее избегать, если действительно потребуется совершить отважный поступок. Я представляю это себе так, что мы будет помогать друг другу. Один за всех, и все за одного. В моей жизни этого пока не было. Еще я хочу набрать тех, кто не слишком любит болтать. Некоторые болтают чересчур много. Мне представляется, что раньше люди меньше болтали, хотя, скорее всего, это ерунда. Но вот в наше время людей хлебом не корми, дай им только потрепаться, а у меня голова не работает, пока они не замолчат, да и после дело идет со скрипом, потому что я так раздражаюсь от обрушившихся на меня слов, что делаюсь агрессивным. Я могу ясно думать, только когда вокруг меня тихо. Когда люди молчат и стоит полная тишина. Вот тогда я могу мыслить ясно.

Мне нужны ребята, от которых ты получаешь стимул. Которые знают что-то, чего я не знаю. Вместе мы преодолеем разные трудности, добьемся, что Норвегия станет ярким пятном на карте мира, и станем друзьями на всю жизнь. Вот как я хочу, чтобы было.

Обсудил проект с Эвеном. Запустил пробный шар.

Для начала я поговорил с братом. Вроде бы естественно начать с него. Ведь, как ни суди, он все же самый близкий мне человек. Круг друзей у меня довольно невелик. И я не могу быть особенно привередливым при составлении команды. Но брат непременно должен стать одним из участников. Он молодой. Ему двадцать лет. Совсем молодой. Но он такой же крупный и сильный, как я. И способный.

Между нами хорошие братские отношения. Сколько себя помню. Я, правда, постарше, но между нами никогда не было соперничества. Я — это я, а он — это он. Самое то, что надо. О нас не скажешь, что он приплыл ко мне из джунглей на челноке, и все же я хорошо помню, как он появился в моей жизни. Я с нетерпением ожидал его появления несколько месяцев. Я тогда только что перешел во второй класс и начал изучать О-цикл, а в тот день с самого утра знал, что сегодня это должно произойти. К концу дня это уже совершится. Я сидел на лестнице у дедушки с бабушкой, и тут позвонил папа из больницы сообщить, что родился мальчик. Братец! У меня появился братец! Так появился на сцене Эвен. Это казалось необыкновенно здорово. Эвен — это здорово!

О нем, о моем братишке, не скажешь, что он еще не нюхал опасностей. Несколько лет назад мы с ним как-то отправились на велосипедах в лес на рыбалку. Дело было уже к ночи в Иванов день. Мы заехали далеко в чащу густого леса на окраине Тронхейма. Эвену было тогда лет тринадцать-четырнадцать. Вскоре мы нашли хорошее рыбное место. Прислонили велосипеды к дереву и направились к озеру через болотце. Мы шли по мосткам, проложенным через болото, и были настроены на мирное приключение, без всяких опасностей. Вокруг царили тишина и покой. Поблизости ни души. И вдруг неподалеку раздался жуткий рев и закачались ветки берез. Там был медведь. И это чистая правда. Мы его так и не видели, но в ближайшие дни несколько человек подтвердили, что в окрестностях бродит пара медведей. Незадолго до этого мы оба видели в кино фильм Жан-Жака Анно «Медведь» и не сомневались, что теперь слышим медвежий рев. Надо же было такому случиться, чтобы очутиться одним в совершенно безлюдном месте, причем еще и босиком, так как разулись, прежде чем пуститься через болото. Разутый человек чувствует себя беззащитным. Мы были беззащитны. А рядом ревет медведь! Рев был агрессивный. Можете не сомневаться! Не потому, что у зверя был период течки, и не потому, что он искал себе пару. Рев предвещал смерть и погибель. Наверное, я испугался не меньше, чем Эвен, но, будучи старшим братом, решил, что должен держаться спокойно и как полагается. Поблизости был лодочный сарай, я завел туда Эвена. Дверь не запиралась. Мы уселись на банке в одной из лодок и стали обуваться. Эвен вот-вот готов был расплакаться. В рюкзаке у нас был мед. Для полного удовольствия мы собирались заваривать ночью чай с медом. Об удовольствии теперь нечего было и думать. Мы боялись, как бы медведь, учуяв мед, не ринулся за нами в сарай, а там прижмет нас в угол, и конец! Прятаться в сарае было еще страшней, чем остаться в лесу под деревьями. Мы ничего не видели вокруг. У нас все время было такое чувство, что мы со всех сторон окружены врагами. Я пересилил себя и заставил Эвена выскочить за порог и бежать к велосипедам. А бежать надо было в ту сторону, откуда донесся рев. Мы дунули что было духу. Повсюду нам мерещились медведи. Полчища медведей. Мы взлетели на велосипеды и умчались. Нескоро еще нам удалось успокоиться. Спустя час мы встретили на дороге двух мужчин и рассказали им, что с нами приключилось. Они высмеяли нас. Расхохотались и сказали, что это, верно, был бобр. Но это был не бобр. Я достаточно навидался и наслушался бобров, чтобы отличить бобра от медведя. Мужчины только смеялись.

Интересно послушать, как они будут смеяться, когда мы добьемся, что Норвегия займет видное место на карте мира!

Вот самая жуткая история, какую мне пришлось пережить. И хотя Эвен не признается, я уверен, и для него она самая жуткая. Может быть, это еще не самая жуткая жуть, какая бывает. Во всяком случае, когда рассказываешь о ней в теплой комнате годы спустя. Но тогда, хоть и летней ночью, было достаточно жутко. В каком-то смысле все равно, что оказаться зимней ночью под открытым небом. В моей экспедиции я сам решаю, что считается за зимнюю ночь, а что нет. Та определенно была зимняя. Словом, была у нас за плечами зимняя ночь!

Во время прогулки по лесу я принялся излагать Эвену свою сложную теорию. Я говорил про лед и древние времена. В моем представлении это звучит весьма убедительно. Но Эвен принял теорию скептически. Родной брат — и вдруг скептическое отношение! Какое же неприятие ожидает меня у посторонних людей? Наверняка очень мощное.

Эвен говорит, что Полинезия — это тысяча островов. Не тысяча, возражаю я. «Поли» значит «много». Не тысяча. Все равно! Откуда нам знать, у какого острова лежат коньки, если — слово «если» он произносит с подчеркнутым ударением — если они вообще где-то лежат? Хороший вопрос! Некоторое время мы шагаем молча, и я мысленно формулирую ответ. «Ну, давай же! — говорю я себе. — Думай скорей! Думай, думай, думай!» Это то, к чему мне надо готовиться. Мне предстоит пройти через огонь и воду. Чем больше скептических вопросов, тем лучше! Тем значительнее победа! Через некоторое время Эвен спрашивает меня, слышал ли я его вопрос. А как же, разумеется слышал!

Вот мой ответ. Во-первых, нам известно, откуда отправился Хейердал и где он причалил к земле. Из этого можно исходить. О'кей? Эвен кивает. А во-вторых, мы можем раздобыть карту, пометить на ней путь Хейердала и найти место, куда он приплыл или, кажется, куда его выбросило волнами.

— Тогда получается, мы в основном опираемся на путешествие Хейердала, — говорит Эвен.

— Можно и так сказать, — отвечаю я, — но главное — это ветер.

— Ветер, — повторяет за мной Эвен.

Я принимаюсь объяснять ему, что, согласно имеющимся у меня сведениям, все указывает на то, что в этих широтах дуют постоянные ветры. Раз они помогли Хейердалу пересечь океан, то могли домчать туда же и конькобежцев. Домчат и нас. Если захотим.

— А мы хотим? — спрашивает Эвен.

Я только пожимаю плечами:

— Хотим, конечно.

Мы садимся на землю передохнуть. Эвен рассказывает мне о новом увлечении: он занялся бросанием картошки. Так, мол, для пробы. Посмотреть, что получится. Картофелины бывают пищевые и бывают семенные, для посадки, а кроме того, бывают еще бросовые, которые ни на что не годятся: ни для еды, ни для посадки. Такую картошку надо бросать. И с этими словами он достает из сумки картофелину, которую, оказывается, таскал с собой, разрезает ее ножиком и одну половину дает мне. Своей половинкой он запустил в камень. Раздался звонкий шмяк, картошина разбилась и разлетелась во все стороны. Он говорит, чтобы я бросал свою.

— Глупость какая-то! — говорю я.

И все равно делаю, как он сказал, а сам чувствую, что испытываю почему-то чувство удовлетворения.

— Радость разрушения! — говорит Эвен. — Удовольствие, которое нельзя сбрасывать со счетов.

Он не считает, что зря переводит продукты. Просто в следующий раз, когда будет готовить еду, сварит на одну картофелину меньше. Получится баш на баш.

— Все это хорошо, — говорю я. — Но что ты думаешь об экспедиции?

— Я — за, — отвечает Эвен.

— Но экспедиция скорее нечто созидательное, а не разрушительное.

Эвен говорит, что он все равно — за.

— Ну а как тебе теория? Ты ее поддерживаешь и готов защищать?

— М-да!

Он говорит, что тут надо бы подумать, но выражает уверенность, что у меня есть про запас парочка других, если эта подкачает.

— Обязательно нужно на всякий случай заранее заготовить какие-нибудь запасные теории.

— Какие это, например? — спрашиваю я.

— Надо будет захватить с собой лакмусовых бумажек, — отвечает Эвен. — Чтобы проверять все на предмет кислотной или щелочной основы. Лакмусовая бумажка всегда может выручить пошатнувшуюся экспедицию.

— Хорошо! — говорю я. — Ты будешь отвечать за лакмусовые бумажки.

Эвен просиял. Он горд собой. Я вижу, как он растет на глазах, столкнувшись с ответственной задачей.

— А еще я всегда могу продолжить свои эксперименты по изучению сна, — говорит он. — Ведь это должно быть очень интересно — изучить, какое влияние оказывают на сон тепло и влажность.

Эксперименты по изучению сна? Что-то новенькое! Об этом он мне еще ничего не говорил.

Эвен поясняет, в чем они заключаются.

Теория сна, созданная Эвеном, гласит:

Мы спим, как правило, шесть-восемь часов каждую ночь. Конечно, тут возможны индивидуальные вариации, но в среднем получается примерно столько. Одни просыпаются сами. Другим для этого требуется сложная аппаратура, механические и электронные приспособления. Эвен задал себе вопрос. «Что происходит по другую сторону сна? Что произойдет, если спать и спать, сколько спится?» Вот уже несколько лет Эвен пытается установить пределы своих возможностей в отношении продолжительности сна. Он убежден, что непременно случится что-то великое и прекрасное, если только ему удастся доспаться до нужного момента, когда он перейдет критическую черту, обозначаемую буквой «К». На сегодняшний день ему удалось довести продолжительность сна до семнадцати часов. Но пересечения границы «К» так и не произошло. Какое-то шестое чувство подсказывает ему, что цель уже близка. Он уверен, что черта «К» проходит в диапазоне где-то между семнадцатью и двадцатью часами. Но условия окружающей среды ставят на его пути всевозможные помехи. Телефонные звонки. Посторонние звуки. Различные обстоятельства. Ох уж эти обстоятельства!

А вдруг черты «К» удастся достичь в Полинезии! Там среда гораздо мягче и условия спокойнее. И если Эвен будет избавлен от обязанности стоять на вахте, он сможет усиленно поработать над изучением сна. Создать стройную теорию.

На мой взгляд, мысль интересная. Возможно, не она принесет Норвегии всемирную славу, но все же, все же… Из малых ручейков рождается река.

Я пожал Эвену руку и сказал, что приветствую в его лице нового члена экспедиции.

Отныне нас уже двое.

Stop making sense.[6]

Я звоню Еве, моей будущей супруге, и спрашиваю, не могли бы мы встретиться. Она согласна. Я говорю, что моя коленка уже получше, но тут же спохватываюсь, потому что Ева предлагает покататься верхом вместе.

Я лихорадочно листаю желтые страницы. Л… Ло… Лош… Лошади. Я спешно нахожу телефон первого попавшегося коневодческого хозяйства, интересуюсь, могу ли я пройти у них молниеносный курс верховой езды. Я объясняю, что дело вовсе не в страстном желании выучиться верховой езде и вообще у меня аллергия на лошадей, но для меня это важно, для того чтобы заручиться финансовой поддержкой на организацию великой и славной экспедиции. Я обещаю хозяину упомянуть его имя в своих мемуарах. Хозяин конюшни отвечает, что за пятьсот крон может научить меня основным элементам верховой езды за несколько часов, а будет ли он потом упомянут в моих мемуарах, его совершенно не волнует. Прямолинейно и без сантиментов. Как и положено крестьянину. Мы седлаем коня, очень крупного и красивого. Конь совершенно черный, ну или почти что черный. Надеваем на него сбрую. Я слежу и стараюсь запоминать. Хозяин конюшни рассказывает, что подарил этого коня сыну ко дню конфирмации десять с лишним лет назад. А сын дал коню кличку Стоп-мейкинг-сенс. Отец с тех пор так и не смог к ней привыкнуть. Но нельзя же взять и переименовать коня как вздумается! Назовешь коня не так, как он привык, животное от неожиданности взбесится. Хозяин теперь очень жалеет, что подарил коня сыну на конфирмацию. Он поступил тогда необдуманно. Ему казалось, что сын так скорее образумится. У него появится чувство ответственности и т. д. Но какое там! У сына был тогда бунтарский период. В молодости многие через это проходят, говорит хозяин. Хотят всем показать, что они особенные, что у них свой путь, другой, чем был у родителей. Они бунтуют, покуривают потихоньку и дают своим лошадям странные клички. Его парнишка, можно сказать, далеко откатился от родной яблони.

И вот я уже сижу высоко в седле. Уздечку надо держать так-то и так-то. Свой вес надо распределить так, чтобы около сорока процентов приходилось на пальцы ног. Хозяин конюшни толкует про лошадей. Лошадь — это животное. Никогда не полагайся на лошадь. Лошадь умом не отличается. Она эгоистична и глуповата. Всякие истории о том, как лошадь бежит звать людей на подмогу свалившемуся наезднику, который остался лежать в глухой чаще со сломанной ногой один в зимнюю стужу, мало соответствуют действительности. Это бабушкины сказки. Для детишек. Лошадь только мечтает, как бы ей отдохнуть и пожрать. И заняться продолжением рода. Вот чего ей на самом деле хочется. Девчонки-тинейджерки приписывают лошадям ум и интуицию, но, по правде говоря, лошадь простовата. Как, впрочем, и сами девчонки в большинстве случаев. Оттого и не понимают. Лошадью надо править твердой рукой. И не бояться применять силу. Сев в седло, я должен спросить себя: есть у меня контакт с лошадью? Вот с этой лошадью есть ли контакт? Если нет, это опасно. Потому что лошадь-то — она сильная. Намного сильнее меня. Если не приручить эту силу, жди беды.

Так есть у меня контакт с лошадью или нет? Чуть потянешь за повод, и лошадь поворачивает вправо или влево, смотря в какую сторону я потяну. Хозяин конюшни говорит, что это можно сравнить с телефонным разговором. Сперва ты находишь нужный номер, потом набираешь и ждешь ответа. Только когда там откликнутся, ты можешь начинать говорить. Если заговоришь прежде, чем на другом конце взяли трубку, ничего не получится. Ты будешь говорить без толку. Никто тебя не слышит. То же самое и с лошадью. Сперва нужно установить контакт, а уж потом произносить то, что хочешь сказать. Я ответил, что все понял. По телефону я говорю часто и хорошо знаю, когда можно говорить, а когда нельзя.

Мы трогаемся с места. Я — на Стоп-мейкинг-сенсе. Он — на другой лошади рядом со мной. Главное, войти в ритм. Спина покачивается. Локти к туловищу. Поводья опущены. Колени и ляжки плотно прижаты к бокам коня. Слиться с движением лошади. Двигаться вместе.

Оказывается, это легче, чем я думал. Скоро мы уже едем рысцой. Сначала я трясусь в седле вверх-вниз, беспорядочно и неуклюже, потом до меня доходит, что надо пружинить ногами, чтобы получалось волнообразное движение. Захватывающее ощущение — сидеть так высоко и управлять этим крупным животным! Передвигаться в пространстве естественным образом, так сказать, в согласии с природой. Очень скоро я почувствовал вкус к верховой езде. Хорошо! Я чувствую себя королем, у меня появляется ощущение своего могущества. Если бы я жил в Средние века, я влетал бы на всем скаку в деревню и стегал хлыстом бедняков. Хозяин конюшни говорит, что у меня все получается. Получается на удивление хорошо. Девчонки-тинейджерки должны годами учиться, чтобы у них так получилось. Приятно иметь дело со взрослым человеком, говорит хозяин. Побольше бы взрослых людей! Однако, к сожалению, экономическая основа его хозяйственной деятельности опирается на работу девчушек-тинейджерок. Им бы только хиханьки-хаханьки. И как только самим не надоест! И куда ни глянь, всюду у них подружки. И подружкам тоже только бы похихикать. Вот так вот и приходится зарабатывать денежки.

Ну так как? Есть контакт с этим конем?

Кажется, в известной степени, да.

Мартин.

Еду в трамвае. Весь пропахший лошадью. Напротив меня сидит парень моего возраста с газетой. Мне видно, что он читает спортивные страницы. Он читает о «Росенборге». Мы разговорились. Обсуждаем, как они промазали штрафной. Надо же так! Симпатичный парень. Белокурый. Высокий. Но какой-то вяловатый. Устал, видно. Я спрашиваю его, чем он занимается. Прежде чем ответить, он нервно озирается, затем признается, что он учится в университете по специальности «социальная антропология». Изучает культуру праздников и проводит полевые исследования. Знаком с информатикой.

А культурами южных стран приходилось заниматься? Немножко приходилось. Ну в Африке, например, был. Присматривался там, что к чему. Беседовал с туземцами, кое-что сумел выведать. А как насчет Полинезии? В Полинезии когда-нибудь был? Нет, но читал о полинезийской культуре довольно много. Кое-что знает… А почему я об этом спрашиваю?

Парня зовут Мартин. Мы пожимаем руки и направляемся в кафе. Я выкладываю свою теорию, Мартин внимательно слушает. Изредка задает вопросы, и я вижу, что голова у него толковая. Спрашивает, например: «А как обстоит с финансированием?» — «Об этом можешь не беспокоиться, — отвечаю я. — С финансированием дело, можно сказать, в шляпе. Полный верняк. Это можешь предоставить мне». Мартин и сам только и мечтает поскорей отправиться в путешествие. Он слишком заработался над изучением своей специальности. Столько всяких праздников! Столько девушек! В общем, как-то уж чересчур. И все ведут на него облаву. Считают себя обманутыми. Они не верят Мартину, когда он говорит, что это были полевые исследования на тему дипломной работы. Говорят, это не оправдание. Откровенный парень этот Мартин! Все рассказал мне за чашкой кофе. А мы же совсем не знаем друг друга. Но я вижу, что он мне доверяет. Так, значит, девушки устроили на него облаву. Днем он даже не может показываться в университете. Сидит там только ночами. Когда не надо идти на праздники или проводить время с девушками, которые еще не успели с ним познакомиться. А кроме того, за ним ведет охоту кредитная касса. Ох, уж эта чертова кредитная касса! Все время преследует его по пятам! Жизнь без кредитной кассы стала для него неосуществимой мечтой. План погашения взносов и процентов такой длинный, что хватит на много лет двадцать первого столетия. Кредит давно просрочен и предъявлен к инкассации уже раз пять или шесть, но всякий раз в последний момент выручало маленькое письмишко. А так он висит на волоске. И денег у него ни шиша. Мартин мечтает собраться как-нибудь с духом, пойти в кредитную кассу и все уладить. Пускай он потеряет день на то, чтобы посидеть по-хорошему с глазу на глаз с кредитной кассой и наладить с ней отношения. Выпить на брудершафт. Выяснить все вопросы. Раз и навсегда. Кредитная касса, надо думать, тоже человек; хорохорится и петушится при дружках, а окажись с ней один на один, бери ее хоть голыми руками! Проблема лишь в том, что пойти туда не фунт изюму. Бывало, говорят, и так, что человек придет к ней с самыми мирными намерениями, а его там хвать — и в кандалы! Люди говорят, что есть там особенная бронированная комната, вся из железа. Железная комната Государственной кредитной кассы. Там тебя заставят подписать документы, по которым ты обязуешься поступить на работу за Полярным кругом. В железной комнате был подписан не один смертоносный документ.

Единственная надежда Мартина на то, что на него откуда-нибудь свалится куча денег, и тогда он рассчитается с долгами и станет опять свободным человеком. Часть его дипломной работы, по словам Мартина, представляет собой нечто совершенно новаторское и гениальное. Речь идет о новом междисциплинарном методе, в котором будут сочетаться антропология, физика и биология. Многие встретят такое неслыханное новшество с возмущением, но тем не менее это произведет сенсацию в научных кругах и принесет автору кучу денег. Сначала этой части дипломной отводилось скромное место небольшого примечания, но постепенно она разрасталась и разрасталась. И вот доросла до того, что заняла в работе главенствующее положение.

Мартин снова нервно озирается по сторонам и затем извлекает на свет свернутый в рулон лист чертежной бумаги, торчавший из его рюкзака. «Диплом еще не закончен», — говорит Мартин. Живя в городе, он никак не может завершить эту работу, из-за девушек, которые преследуют его толпами. Столько праздников! Ему нужна спокойная обстановка. Работа будет завершена. И это дело его жизни.

Я рассматриваю лист. Он очень большой. Почти плакатного формата. На нем представлена таблица. Бросается в глаза сходство с периодической системой химических элементов. Мартин кивает: здесь изображена периодическая система девушек, объясняет он. Знай, мол, наших! Едва дав мне взглянуть на таблицу, он тотчас же свертывает лист в рулон и убирает обратно в рюкзак. Мартин рассчитывает, что, когда он доработает свою таблицу, у него начнут обрывать телефон рекламные конторы и агентства по охоте за мозгами, психологи и разные ученые, отечественные и заграничные. Он дорого продаст свое творение. Уж это точно! Чертовски дорого.

Я спрашиваю Мартина, есть ли у него братья и сестры. Он говорит, что у него несколько братьев, но он младший. «Самый младший?» — спрашиваю я, а мысленно уже вижу, как нас встречают на аэродроме с оркестром, когда мы вернемся с полными чемоданами открытий, и потребуется эскорт, чтобы оградить нас от натиска журналистов, а картографы тем временем уже принялись за работу, чтобы отметить Норвегию на карте мира, раз и навсегда.

— Самый-самый младший, — говорит Мартин.

— Ты готов отправиться в Полинезию? — задаю я вопрос.

— Когда ехать? — спрашивает он.

Эрленд, Эвен и Мартин.

Итак, нас трое.

Английские чистокровные скакуны. Арабские кони. Ганноверские. Венгерские гидраны. Бельгийские арденнской породы. Липицкие.[7] Дёлефьелльские лошади.[8] Ева только ресницами моргает, слушая, как я рассказываю о породах, на которых мне доводилось ездить верхом. На диких лошадях я никогда не катался. Зато с домашними, или с Eccus caballus, как я зачастую их называю, у меня имеется некоторый опыт. «Люблю лошадей!» — говорю я, сам напуганный, что так рьяно взял с места в карьер. Я пытаюсь себя обуздать, но тщетно. «Впервые лошади появились в Северной Америке, — продолжаю я, но еще в древние времена перебрались в Азию, а оттуда расселились по Европе и Африке. Почему это произошло, никто точно не знает. Возможно, Америка уже тогда была слишком американизированной. В сентиментальном, коммерческом и напористом духе. В четвертичный период американские лошади вымерли. Такая жалость и безобразие! Но, к счастью, часть из них успела перебраться на другие континенты, где они стали размножаться и жили припеваючи. Я идентифицирую себя с лошадьми. Вот почему я так много езжу верхом».

С Евой дело стронулось с мертвой точки. Все идет как по маслу. В ее глазах я, похоже, идеальный мужчина. Значительно старше ее. С определенным жизненным опытом и так же увлеченный лошадьми, как она. Мы просто созданы друг для друга.

Вот мы и подошли к центру верховой езды, и я стараюсь создать впечатление, что часто бывал тут раньше. Дежурный по клубу смотрит на меня как на дурачка, но зря старается. Мы побродили по конюшне, выбирая себе лошадей. Тут у меня защипало в глазах и потек нос. Я то и дело отлучаюсь, чтобы за порогом высморкаться и глотнуть свежего воздуха. Вот выведем лошадей на свежий воздух, и станет, наверное, полегче. Еве я говорю, что немножко простудился, потому что катался недели две назад по пояс раздетый, а было холодновато, и Ева признается, что никогда еще не встречала такого заядлого лошадника, как я. Поганая штука аллергия! Она отдаляет меня от природы. Заставляет сторониться животных, с которыми я хотел бы дружить. Лошадей, собак, кошек и многих других. Очевидно, я носитель какого-то поврежденного гена. Наверное, наши с Евой дети тоже будут аллергиками. Придется Еве подыскивать себе другое хобби, а я сделаю вид, будто отказ от верховой езды для меня большая жертва. Но не стоит опережать события.

Мы выбрали себе коней и оседлали. Я исподтишка подглядывал за Евой — она привычно выполняла эту работу, — и сам старался делать все так же. Она не заметила, что я никогда не проделывал этого раньше. Она — слепа. Любовь всегда слепа. Должно быть, она уже влюбилась.

И вот мы сели и поехали. Я кое-как держусь, вспоминая свой двухчасовой опыт. До поры до времени. Но вот Ева пожелала пуститься в галоп. Таких вершин я еще не достигал под руководством моего деревенского наставника. Я, как обезьяна, повторяю ее движения, и вдруг моя лошадка припускает вскачь. Она черт знает как быстро скачет. К такому темпу я вообще не подготовлен. Тут я начинаю проклинать лошадей (an sich)[9] и четвертичный период за то, что он не покончил с этими чудовищами раз и навсегда. Впереди я слышу смех Евы. Беспричинный веселый девичий смех. Ей-то хорошо радоваться! Она живет полной жизнью! А я вцепляюсь в коня изо всех сил. «Это же денежки смеются там, впереди», — говорю я себе мысленно. Сотни тысяч крон, я могу получить их и сделаться великим путешественником и ученым! Напрягая последние силы, я стараюсь смеяться так же звонко, как она. Так, чтобы она услышала и почувствовала нашу общность, ведь мы с ней вместе, мы — не разлей вода, какие бы трудности ни встретились на дороге! Я хохочу чудовищно неестественным смехом. Фальшивым смехом. Я думаю: вот цена, какую платишь, чтобы добиться успеха в этом мире! Я перегоняю Еву, смеясь небывало притворным смехом. Наклоняюсь пониже, чтобы проскочить под веткой. Еле-еле проскакиваю, но теряю ритм. Наездник без ритма — вообще не наездник. Ева замечает это и смотрит ошеломленно. Навстречу еще ветка. Тут у меня уже нет ни единого шанса. Ветка бьет меня по плечу. Бумс! Я вываливаюсь из седла, а чертова лошадь несется дальше, устремившись куда-то в чащу, и скрывается там. Носится и резвится. У нее, у дурехи, свое на уме! Что она вообще понимает! А я валяюсь на земле с полными штанами и стараюсь не встречаться взглядом с Евой. Она повернула назад и подъехала ко мне, слезла с лошади и склонилась надо мной с озабоченным видом.

Очень больно спину. В самом неудобном месте. Но я говорю, что это всего лишь легкий ушиб. Подумаешь, царапина! Ничего серьезного.

— Слушай, а сколько раз ты вообще ездил верхом? — спрашивает Ева.

Вот он — момент истины, нежданно-негаданно.

— Ну, как бы это… — говорю я, смущенно улыбаясь.

— Ты так странно смеялся, — продолжает она. — Ты что, обманул меня?

Жестокий вопрос! Вся жизнь в один миг пробегает перед моими глазами. Я вижу себя ребенком. Юношей. Взрослым мужчиной. Взрослым? Нет! Куда мне до взрослого! Все, чего я не построил, маячит у меня перед глазами. Не построенные мною дома. Организации. И сама страна Норвегия.

Здесь покоится Эрленд, который не строил страну и вообще ни черта не построил. Мелодраматическим жестом я хватаюсь за Евину руку и испускаю дух, тихо и без драматического пафоса.

Очнувшись в больнице, я в первый миг испытываю облегчение, что живой, облегчение, что остался жив, несмотря ни на что, но затем оглядываюсь вокруг, чтобы посмотреть в лицо жестокой действительности. Рядом со мной сидят Ева и мои родители, и родители Евы. Меня мгновенно охватывает стыд, но, к счастью, эта волна быстро проходит. Это меня не сломит, думаю я. Это не сломит ни меня, ни мою экспедицию.

— Чего тебе вдруг взбрело залезть на лошадь? — спрашивает мой отец.

— Может быть, ты все-таки не так много ездил верхом, как ты рассказываешь? — говорит Ева.

— Может, и нет, — соглашаюсь я.

Но тут же напоминаю им про Кристофера Рива, артиста, который сыграл супермена, а потом остался парализованным после падения с лошади в 1995 году. Он был опытным наездником. Иными словами, со всяким может случиться.

— Да, такое может случиться со всяким, — кивает Ева. — Но, может быть, все-таки ты не так уж и часто ездил верхом, а?

— Да, — сознаюсь я. — Не так уж и часто.

Затем приходит доктор и говорит, что мне здорово повезло, я отделался только небольшим пролапсом. Пустяковым пролапсиком диска. Скорее всего, я уже через несколько дней смогу выйти из больницы.