Нечаянные грезы

— Ты поразительно похожа на нее. Не лицом, а чем-то другим. Наверное, своей естественностью. Ты удивительно естественная девушка, Мария-Елена.

— И что еще сказал тебе Аполлон? — спросила Муся, когда они снова лежали в постели, прижавшись друг к другу.

— Он сказал, что я должен оберегать тебя от тебя самой.

— Чепуха. Не мог Аполлон сказать такую глупость. Это ты сам придумал.

— Нет, Мария-Елена, у меня бы не хватило мудрости на такую мысль.

— Серьезно? — Она задумчиво прикусила губу. — Но как ты сможешь охранять меня от меня самой? Это какая-то абракадабра. Ты никак не сможешь сделать это, правда?

— Смогу, Мария-Елена. Тем более что я поклялся Аполлону защищать тебя. Я не позволю тебе сделать то, что причинит тебе вред, нанесет рану, поняла? Ведь со стороны иногда бывает видней. Хотя я, очевидно, никогда не сумею посмотреть на тебя со стороны.

После купания Муся снова завела разговор о ребенке, и тогда Вадим подхватил ее на руки, подкинул несколько раз в воздух и сказал, прижав к себе:

— Он у нас родится тогда, когда солнце нашей любви будет в зените. Сейчас оно только взошло и его лучи греют слабо, так что наш малыш будет постоянно мерзнуть.

— Но он сгорит, когда солнце окажется в зените. Я боюсь, он сгорит в одну секунду.

— Не бойся ничего, Мария-Елена. Пока жив я — а я буду жив всегда, — ничего дурного с тобой случиться не может, поняла? А сейчас давай наденем на себя все самое красивое и отправимся в тот ресторан на берегу. Я хочу танцевать с тобой до утра под шорох луны и сияние волн. Я еще ни с кем не танцевал этот волшебный танец.

Муся была абсолютно трезвой, хоть и выпила два или даже три бокала шампанского. А вот Вадим напился. Встретил в ресторане друга, и они помянули недавно погибшего товарища. Это случилось уже после того, как они станцевали лунный танец, за который Мусе вручили большого плюшевого медвежонка. Она солировала в этом танце. Ее попросили станцевать еще — Вадим, его друг и все остальные. Она увлеклась. За эти несколько минут Вадим успел напиться.

Она с трудом довела его до номера. Он клялся ей в любви, клал голову на плечо, а то вдруг отстранялся и смотрел на нее, как ей казалось, абсолютно трезвыми и чужими глазами.

— Что ты здесь делаешь, девочка? — спросил он, когда они поднимались в лифте. — Не пора ли тебе снова сесть за парту и открыть сказку с картинками, которую ты не дочитала? Помнишь, принц в ней оказался не настоящим, а оловянным или деревянным, я уже подзабыл. Глупенькая девочка положила свою любимую игрушку под подушку, и ей приснился сон… Мария-Елена, тебе нравится этот сон? Или ты не Мария-Елена, а та самая девочка Маша, которая проснулась поутру и все забыла?

— Я — Мэрилин Монро, — сказала Муся и весело рассмеялась. — Разве ты забыл, что с тобой сама Мэрилин Монро?

— Опасная штучка эта белобрысая бабенка. Опасней любой наркоты. — Он разделся до трусов и залез под простыню. — Тогда тебе, Вадька Соколов, полный пиз… Нет, при Мэрилин Монро я не буду ругаться. — Он протянул руку и взял за подбородок наклонившуюся над ним Мусю. — Девочка моя, неужели ты, как и Мэрилин Монро, когда-нибудь потеряешься в этом мире? И не окажется возле тебя Вадьки Соколова, кутилы, картежника, бабника, но парня честного и совсем не корыстного? Тьфу, тьфу, что это я? Прости меня, моя маленькая девочка Мария-Елена.

Он заснул, широко расставив ноги. Муся приняла душ и, откинув край простыни, пристроилась сбоку, свернулась калачиком, положила голову Вадиму на грудь. Она ни о чем не думала. Ей и в голову не пришло расстроиться либо рассердиться на Вадима из-за того, что он напился и украл у них обоих несколько часов наслаждений. Она наслаждалась, глядя на него спящего. Она чувствовала, что может пролежать так целую ночь, неделю, месяц…

Раздался стук в дверь, и Муся, накрыв Вадима простыней, завернулась в халат и повернула ручку.

На пороге стояла горничная с большой корзиной алых роз.

Угольцева потряс до глубины души танец Муси. Вернее сказать, потрясла сама девушка — гибкая, пластичная, отдающаяся ритму без остатка. Он смотрел на нее, слегка прищурив свои красивые темно-серые глаза и потягивая небольшими глотками джин с тоником. Он размышлял о том, откуда вдруг на выцветшей клумбе нынешнего июльского бомонда мог появиться этот свежий экзотический цветок.

Сперва он решил, что девушка работает в этом ресторане, но уже через минуту понял, что такого быть не может: слишком чисты и незапятнаны похотливыми взглядами пьяных развратных самцов ее движения. К тому же она не профессионалка — у Угольцева был искушенный глаз человека, четверть века смотревшего на мир сквозь объектив кинокамеры. Это последнее обстоятельство возбуждало его сверх меры. Его давно воротило от киношно-театральных девочек, знающих о том впечатлении, какое производит на мужчин каждое их движение.

Он подозвал жестом официанта.

— Откуда она? — спросил он подобострастно склонившегося над его столиком парня.

— Не знаю. Она здесь в первый раз.

— Она одна?

Угольцев был уверен на девяносто девять и девять десятых процента, что ответ будет отрицательным, и тем не менее отдавал себе отчет в том, что наша жизнь состоит из сплошных случайностей. Дело в том, что он пришел минут пять назад и не мог видеть танца Вадима и Муси.

— С ней был парень. Но он, похоже, встретил приятеля. Они пьют за стойкой. Водку.

Официант кивнул в сторону бара. Там сидели одни мужчины.

Угольцев медленно достал четвертной и положил на тарелку, где лежал счет.

— Узнай, где остановилась. Я пробуду здесь не больше получаса. И принеси еще джина. Со льдом и без тоника.

Официант едва заметным плавным движением взял деньги, которые словно растворились в его ладони, приложил руку к груди и попятился в полумрак ночи.

Между тем Угольцев видел, как к Мусе подбежали парень с девушкой, судя по одежде американцы, стали трясти ее за руки и что-то возбужденно кричать. Потом девушка сняла со своей шеи длинное ожерелье и надела его на Мусю. Угольцев невольно отметил, что это был довольно дорогой подарок — горный хрусталь.

Снова заиграла музыка — это был последний хит Аль Бано и Ромины Пауэр, но девушка спрыгнула с эстрады и направилась в сторону бара. У нее была восхитительная походка. Дело в том, что ее торс поворачивался на шестьдесят градусов вправо при шаге левой ноги и наоборот. Это было врожденное. Придумать такую походку, а уж тем более ее скопировать, смогла бы разве Айседора Дункан, и то при условии, если все восторги по поводу ее неповторимой грации не посмертная легенда.

Угольцев не спускал с девушки глаз. Вот она приблизилась к высокому темноволосому парню, сидевшему с краю под пальмой, положила руку ему на плечо. Он мгновенно обернулся, обнял ее за талию, привлек к себе. Он был военный — Угольцев определил это безошибочно по его скупым, четко отмеренным движениям, хотя парень, судя по всему, был здорово на взводе. Угольцев сделал два вывода — как оператор он умел подмечать то, чего не видел глаз простого смертного: пара образовалась недавно, и девушка лишилась невинности буквально на днях.

Официант поставил перед Угольцевым бокал с джином и сказал:

— Их видели на пляже в «Жемчужине». Приехали два дня назад. На машине. Номер ленинградский. Область. Могу узнать номер комнаты.

— Не стоит. У нее слишком худой верх. Мне нужна женщина-вамп, а не подросток с ключицами, как у Одри Хепберн. Лед воняет укропом. Вы что, держите на нем вареных раков?

Официант сделал обиженное лицо и удалился. Он знал Угольцева уже несколько лет — это был настоящий русский барин, затесавшийся в плебейскую киношную среду. Правда, как правило, он со своей группой общался мало. Менялись режиссеры, актеры и прочие действующие лица съемочной площадки, но Угольцев непременно каждое лето приезжал в Сочи снимать очередной фильм. Он был известным оператором.

Между тем парень и девушка уже стояли в обнимку на дорожке, ведущей на набережную. Налетел порыв ветра, и густые волосы упали ей на лицо. Угольцева поразила грация, с какой она их откинула. Он даже пожалел, что с ним не оказалось кинокамеры.

Допив джин, он встал и, лавируя между танцующими, поднялся на волнорез, откуда набережная оказалась как на ладони. Он видел, что интересующая его пара стояла под фонарем. Девушка привстала на цыпочки и поцеловала парня в губы. Он покачнулся, схватился за парапет, но все равно бы упал, если бы она его не поддержала.

«Солдафон, — невольно подумал Угольцев. — Надраться до такого состояния в присутствии очаровательного юного существа. И где только этому балбесу удалось отыскать подобное сокровище?»

Угольцев видел, как они шли в обнимку по набережной. Девушка раскачивалась из стороны в сторону вместе со своим кавалером. У нее был звонкий мелодичный голос. Он так романтично вплетался в шипение лижущих гальку волн.

Угольцев не спеша докурил сигарету и тоже поднялся на набережную. Швейцар вежливо поздоровался с ним — во всех сколько-нибудь приличных здешних отелях Угольцева не просто знали в лицо, а еще и кичились знакомством с ним. Он направился к дивану в углу, на котором сидел, закрывшись газетой, молодой человек характерной наружности.

— Здорово, служивый. — Угольцев и молодой человек обменялись крепким рукопожатием. — Газетки почитываем, а денежки капают.

— Здравствуйте, Павел Герасимович. Давно прибыли?

— Кому-кому, а тебе это полагалось бы знать.

— Ошибаетесь. В «Магнолии» епархия Васьки Храпцова. А мы с ним не корешуем.

Угольцев сел, положил ногу на ногу, огляделся по сторонам. Он не любил «Жемчужину» за ее безликую скучную современность. К тому же с этим отелем у него были связаны не слишком приятные воспоминания.

— Докладываю: прибыл вчера. Группа соберется через неделю. Мы с Калюжным снимаем рекламный ролик.

— Экранизация классики? Я читал в «Советском экране», будто вы собрались снимать что-то по Чехову или Куприну. А может, и по Бунину — не помню.

— По Набокову, Жора. Слыхал про такого?

— Ну конечно. Это он написал роман про женщину, которая расстреляла в упор своего любовника за то, что он оказался белым офицером.

— Молодец, Жора. Небось в школе одни пятерки щелкал. — Угольцев похлопал молодого человека по его хлипкой потной спине. — Я слышал, в вашем отеле остановилась одна актрисуля из Питера, которую я снимал еще тогда, когда она под стол пешком не могла ходить. Помнишь сериал про Штирлица?

— Так это вы тоже снимали?

В глазах молодого человека было изумленное восхищение.

— Ну да. Хотя в ту пору я еще был не на самом переднем крае. Так вот, эта девчушка выросла и превратилась в симпатичную юную девушку. Мы с ней не виделись годков пятнадцать, если не больше, и я, разумеется, успел подзабыть, как ее фамилия. Мой ассистент утверждает, что видел ее сегодня на вашем пляже.

— Какая она из себя? Блондинка с короткой стрижкой и…

— Судя по тому, какой цвет волос был у нее в трехмесячном возрасте, эта девушка должна быть светлой шатенкой. Она не из тех, кто меняет натуральное на суррогат.

Угольцев кашлянул в кулак, пытаясь сохранить серьезное выражение лица.

— У нас преобладает интурист. Люкс на пятом занимает Матвеев с супругой, на седьмом живет Леонов. На десятом… Гм, там остановился директор универмага из Сухуми со своей пассией.

— Но почему ты решил, что моя знакомая должна непременно остановиться в люксе?

Жора самодовольно ухмыльнулся.

— Интуристам люкс не по карману — они же баксами платят, а не соломой. У нас ведь капиталисты не останавливаются, а членов дружественных компартий селят на правительственных дачах. Наши когтями дерутся за люксы — всего десятка сверху, зато плезира на целую сотню. Она красивая, эта ваша знакомая?

— Думаю, что да. Калюжный сказал, она отпустила длинные волосы и появляется на людях с высоким черноволосым типом.

— Так это же ее брат. — Жора приглушенно рассмеялся. — Тут такая комедия была! Глухова уперлась рогом и сказала: не поселю вас в одном номере, хоть вы тут на ушах передо мной стойте. Ну, как обычно, вела дело к тому, чтобы ей смазали. А этот тип сунул ей под нос гэбэшное удостоверение. Она хвост поджала и в кусты. Вот ведь пройдоха какой — наверняка липу подсунул, а взятки с него гладки. Эти мафиози засветиться боятся и будут, если что, идиотиками прикидываться.

— Мне сказали, она приехала с женихом, а не с братом.

Жора гаденько хихикнул.

— Само собой. Но девочке еще нету семнадцати, да и в паспорте сплошные пустые страницы. Даже прописки нету. Они на двенадцатом поселились. Глухова со страху отдала им люкс, который держали для директора батумского цирка. Ну и умора. Ваша знакомая десять минут назад своего пьяненького… братика чуть ли не на себе в лифт затащила. Я так и думал, что она актриса — держится уж больно свободно.

— Спасибо, Жорик. — Угольцев достал из нагрудного кармана визитку и привычным небрежным жестом протянул парню. — Там номер моего гостиничного телефона. Правда, я редко бываю под крышей, и все равно нам с тобой давно пора посидеть в укромном местечке за кружкой-другой пива, поболтать за нашу жизнь, как говорится. Имеются возражения?

— Буду очень рад, Павел Герасимович.

— Да, кстати, какое у нас сегодня число?

Жора склонился над циферблатом своих массивных часов.

— Уже пятнадцатое, Павел Герасимович. Семь минут назад наступило.

— День ее рождения. Я хорошо помню этот день. Год со дня ее рождения мы отпраздновали на картине «Забавная история» в Праге. Мы снимали ее совместно с нашими чехословацкими коллегами. — Угольцев встал, огляделся по сторонам. — Жорик, а ты не знаешь, где можно приобрести корзину роз?

— Вообще-то это криминальное дело, но… Словом, вы человек свой, Павел Герасимович. Тут в подвале имеется магазинчик для избранных. Между прочим, открыт круглые сутки и сервис первоклассный. Нажмите кнопку с буквой «П», а потом налево по коридору и еще раз налево. Скажете: «От Сулханова».

Через несколько минут Павел Герасимович стал обладателем большой корзины роскошных свежих роз. Он написал на своей визитной карточке: «Очаровательная. Богиня. Я восхищен». Положил ее между лепестками самой большой и красивой розы.

Горничная получила десять рублей за то, что согласилась доставить корзину по адресу. Она бы сделала это и за половину суммы.

Муся вертела в руках визитку. Сердце отчаянно и тревожно колотилось. Выходит, она очень понравилась кому-то. Интересно, кто этот человек?..

Внезапно ей стало стыдно. Да как она может думать о ком-то другом, если у нее есть Вадим, Вадик, Вадька? Она швырнула визитку на пол, подошла к кровати, тихонько присела на краешек.

Вадим спал с открытым ртом. Он дышал ровно и глубоко, но ей показалось, будто ему не хватает воздуха. Муся вскочила, кинулась к балкону, отдернула тяжелую штору. И застыла на пороге, залюбовавшись морем, в котором отражалась большая червонно-золотая луна. Потом она сделала медленный шаг вперед. Еще один. Протянула навстречу луне руки. Она делала всегда так в полнолуние — луна была ее покровительницей, советчицей, ее вторым самым романтичным «я», которое пробуждалось раз в месяц и доставляло ей много сладких тревог и волнений.

— Я люблю, луна. Люблю, — шептала она. — Луна, сделай так, чтобы у меня родился от него сын. Это в твоей власти, моя любимая старшая сестра. — Муся закрыла глаза, с наслаждением подставив себя лунному свету. Она стояла неподвижно минут пять, если не больше. Пока не поняла, что кроме нее и луны есть кто-то еще — она чувствовала, как ее кожу больно жжет взгляд этого человека. Муся открыла глаза.

Угольцев стоял на невысокой каменной ограде, отделявшей пляж от гостиничного дворика, и смотрел на нее в упор.

Она не сразу ушла в комнату. Она заставила себя секунд пять выдерживать этот взгляд. Потом кинулась в ванную и пустила кипяток. Но она поняла очень скоро, что от такого взгляда отмыться невозможно.

Муся проснулась, открыла глаза. И тут же их закрыла. Ей только что снился сон, будто она умерла. Но она знала секунду назад, что это был всего лишь сон. Теперь же была реальность. Она знала это точно, потому что, открыв глаза, первым делом увидела корзину алых роз на столе напротив кровати, которые прислал ей тот мужчина.

Но ее испугали не эти розы. Она пришла в ужас от того, что вся кровать была завалена белоснежными лилиями и какими-то тяжело пахнущими цветами, названия которых она не знала. Она вдруг дико вскрикнула, решив, что на самом деле умерла. Она кричала потому, что там, где она очутилась, с ней не оказалось Вадима. Муся кричала и колотила ногами по кровати до тех пор, пока Вадим, который брился в ванной, не схватил ее в охапку и не прижал к себе.

— Успокойся, моя девочка, моя любимая. Я с тобой.

— Где я? — спросила она, пока еще опасаясь открыть глаза, но уже начиная понимать, что Вадим с ней рядом.

— Ты со мной. Я с тобой. — Он целовал ее, шумно и с наслаждением втягивая в себя волнующе свежий запах ее плоти. — Я вчера перебрал. Такое не повторится. Прости.

Наконец Муся открыла глаза. И улыбнулась. Потому что цветы, оказывается, пахли по-земному радостно.

— Мы переселились на клумбу?

— Да, Мария-Елена, моя терпеливая маленькая Дюймовочка. Я любовался твоим кротким лицом и думал о том, какой же я… мужлан, подлец, солдафон. Как я мог бросить тебя одну на целых три с половиной часа? С тобой за это время всякое могло случиться.

— Не случилось.

Она опустила глаза.

— Эти розы тебе преподнесли в ресторане?

— Да, — почему-то солгала она и поморщилась, вспомнив, как смотрел на нее тот мужчина. — Им понравилось, как я танцевала. Еще мне подарили бусы. Ты очень любил своего друга?

Вадим посмотрел на нее с удивлением.