Пустота

Мне неловко было считать этих людей диктаторами, лично мне они не сделали ничего плохого; но как человек, обреченный испытать в ближайшем будущем «колоссальные проблемы», я ощутил прилив святой ненависти. И ненависть моя не была формой зависти - она относилась вовсе не к тому, что я не попадаю в один процент с фарфорозубыми. У моей ненависти был более интересный адресат - желудок человека, полагающий, что с помощью жалкого интеллекта он поставил весь мир на колени. Желудок в панаме, оскалившийся фарфором. Здравствуй, брат!

Собрались эти всемирные чемпионы как-то под тентами и решили напасть на Ирак - и тут же, под предлогом диктатуры демократии, то есть диктатуры желуд­ка, с божественной легкостью взялись перекраивать карту мира. Этим светлым, доброжелательно настроенным друг к другу людям нужна нефть? Конечно. Кому же в наше время не нужна нефть? Но несметные сокровища уже давно не при­носят удовольствия сами по себе. Времена Али-Бабы и его сорока разбойников прошли. Золото и алмазы приносят власть - но власть уже особого рода. Нефть, черное золото, - это хороший предлог, разумеется. Все в мире завидуют олигар­хам (боюсь, и Будда, поклонница Маркса, - тоже), поэтому поймут их и без слов, тем более что все «слова», произносимые в средствах массовой информации, также оплачены олигархами.

Но почему бы нам напасть не на Ирак, как всем кажется, а на Вавилон, руины которого мирно покоятся близ Багдада (огромный квадрат раскопок, прозванный в народе «черным»), и не отомстить первой в истории мировой империи за то, что она тысячелетиями была «чудом света», Первой?

Унизить прошлое величие, саму Историю, - это покруче нефти будет.

Последнюю империю, СССР, мы развалили только что, и это произошло до обидного не апокалиптично. Раз - и в дамки. Где же моря крови и тектониче­ские сдвиги? Никакого адреналина, слабенькое зрелище, хотя мы вбухали кучу бабла. Отыграемся на первой.

И теперь, когда нет ни первой, ни последней, можно за коктейлем подумать о единственной. Вечной Империи. Минус 80% - и все становится управляемым и подконтрольным. Скучно...

Вы получаете власть быть Богом, и сама всемирная история превращается в игру, ставки в которой - всего лишь ваши миллиарды. Сегодня выиграл тощий господин К., завтра - толстая леди В. Движущие силы истории, о которых твердил переучившийся бедняга Маркс, превращаются в пустой звук. Историей начинает заправлять кучка олигархов, решающая в перерывах между ланчем и обедом, что делать с 80%, засоряющими пространство и историческую среду. Можно трава- нуть их чем-нибудь генетически модифицированным, можно ВИЧ как-нибудь модернизировать, а можно...

В общем, есть варианты. Профинансируем университеты - и высоколобые рабы, прилично, как им кажется, зарабатывающие и превыше всего ценящие свою свободу, что-нибудь придумают. Уж мы-то за Земелькой проследим.

Эта версия рассматривалась мною уже потому, что она была вполне сумас­шедшей. Люди, придатки своих желудков, заигрались, им стало казаться, что они запросто управляют историей - прошлым, настоящим и будущим. На самом же деле эта мания всемирного величия возникла как следствие того, что человек не в состоянии управлять собой. Собой, своей особой, то есть желудком в душевной оболочке, и, следовательно, всем вокруг себя он «управляет» бессознательно. Но бессознательно управлять историей - значит, подчиняться все тому же бессозна­тельному. Управлять историей, то есть относительно контролировать ее движе­ние, возможно только с помощью разума.

Разве объяснишь это желудкам в панамах, облюбовавшим отель с крысиным названием «Фермонт»?

Но дело не в олигархах, как могло кому-то показаться. 1% - это предводители всех остальных, и люди вполне заслужили такую элиту. Все думают желудками, только у фарфорозубых он оказался крепче. 99,99% населения Земли, включая обреченных 80%, не замечают меня, и по их законам я не существую, меня нет; они превратили меня в песчинку пустоты.

Но и без меня, Льва Романова, ваш мир - пустыня, на песках которой когда-то возник Вавилон, ваш мир - пустота, ибо мысли ваши, произведенные желудком, - ничто.

И я, самый главный враг сильных и слабых мира сего, потомок Хаммурапи, сижу у себя в кабинете и радуюсь тому, что будущее у меня, человека разумного, и у желудка - одно. Отнимешь будущее у меня - сам останешься без будущего. Вы еще приползете ко мне за разумным советом, убогие.

А я еще посмотрю, стоит ли мне делиться властью.

Но это утешало мало.

И я провалился в горячий, рожденный раскаленной пустыней блюз.

7

Рано утром в среду раздался телефонный звонок.

В это время я, приняв душ, наслаждался горячим чаем, новостями из Ирака и иных «горячих точек», волдырями покрывших планету Земля, а также роем смутных фантазий, которые сливались в облако вожделения. Я снял трубку и вкрадчивым голосом доложил:

- Мой ангел, я, старый повеса, впервые ловлю себя на мысли о том, чтобы замужняя женщина, мечта ловеласа, стала моей женой. Подожди, не перебивай меня. Я обожал чужих жен, потому что они гарантировали мне необременитель­ную интрижку. Я наслаждался ими и не уважал их. Мне не надо было любить их, достаточно было любить только себя. Тебя, Вера, я не могу забыть вот уже целый день и две ночи. Мне трудно будет сказать тебе об этом, глядя в твои совсем не серые глаза. Кстати, я вчера только понял, что позавчера заметил это. Твои глаза поменяли цвет, представляешь? Спасибо за внимание. Теперь я готов выслушать тебя. Опять продиктовать адрес? Вера, склероз - это привилегия Будды, тебе еще рановато...

- Лев Львович, вы открыли вчера больничный лист? - раздался из трубки голос Будды.

Теперь я понимаю, что значит гром среди ясного неба. Я даже плотнее запах­нул халат: меня будто обдало холодом из разодранной тучи.

- Извините, кажется, моя речь предназначалась не вам, Лариса Георгиевна, и если бы вы любезно прервали меня вовремя, вам не пришлось бы выслушивать столько глупостей.

- Да, я не Вера. Если вы вчера не позаботились о больничном, то сегодня долж­ны заменить коллегу Седлухо, выручившего вас вчера, когда вы симулировали, обманывая очередного мужа и его несчастную жену. С удовольствием хочу со­общить вам, что ваша неявка на работу сегодня станет еще одним поводом для не­медленного увольнения. Замену вам мы уже нашли. Ваше место займет Седлухо, мой зам. Желаю удачи, господин повеса.

Голос Будды сменили короткие нудные гудки. Кстати, слушать их было прият­нее, нежели мадам Державную. Только трубка знает, как грязно думал я в этот мо­мент о Будде, таких, как она, о подвернувшемся мне под руку муже Веры, о моей паршивой судьбе, об олигархах, Али-Бабе, о самом себе и целом свете ублюдков, способных только бесконечно воевать, но не способных познавать себя.

Что ж, программа и учебное пособие написаны. Почему бы теперь не прирезать курицу, которая снесла положенное количество золотых яиц?

Слишком много золота - это девальвация. В услугах прелестной курицы уже никто не нуждается. Все логично. Займите кресло, пан Седлухо! А еще говорят, что свято место пусто не бывает; по-моему, оно только пустым и бывает.

Святое - значит, пустое.

В этот момент раздался звонок в дверь. На пороге стояла великолепная Вера, сияющее лицо которой в мгновение ока потухло.

- Что случилось? - сразу спросила она.

- Вера, понимаешь, Вера...

Меня потрясла перемена, которая произошла с ней со скоростью света.

Никакой игры. Чистое светлое чувство ко мне. Мой мгновенный порыв к ней. Она обняла меня, и я заплакал, в то же время отчетливо представляя себя персо­нажем, с глубокой иронией наблюдающим со стороны за всем происходящим. Я упорно не верил тому, в чем был абсолютно убежден.

- Чего ты хочешь? Чего ты добиваешься - ото всех и от меня? - спросила Вера, внимательно выслушав мой монолог, подслушанный Буддой. Я повторил его спе­циально для Веры: из вежливости. Кроме того, боюсь, у меня не было выбора.

- Сам толком не знаю.

- Они же съедят тебя, разорвут на мелкие кусочки! Это же вампиры! Крокоди­лы! А я - замужем. Я действительно замужем. И это не моя прихоть, а моя судьба. Понимаешь?

- Ты будешь иногда вспоминать обо мне, разорванном на мелкие кусочки?

- Перестань. Я серьезно.

- И я серьезно. Будешь?

- Буду. Легче стало?

- Нет. Тяжелее.

Она засмеялась и бросилась целовать меня.

- Подожди, - сказал я и отстранил ее от себя. Из ее глаз напрочь исчез серый фон, они светились мягким светом, льющимся из морского простора.

- Я люблю тебя, - сказал я.

- Я тебя тоже люблю, - просто ответила Вера.

- Нет. Пожалуй, я тебя обожаю.

- Я тебя тоже.

Еще я хотел сказать, что не могу жить без нее, и в этот момент я бы не солгал. Уже разведанные запасы моей любви позволяли мне сделать это историческое за­явление безо всякого риска для моей репутации. Однако слишком многим людям было бы слишком плохо от этих искренних слов, которые так ждет услышать каждая женщина и которые так приятно произнести мужчине. Что-то в этом мире наперекосяк...

Я обнял ее за талию, она склонила голову ко мне на плечо. Моя горячая ладонь гладила ее спину под свитером. Она коротко, прерывисто вздохнула и задержала дыхание. Сердце ее учащенно заколотилось. «Моя славная девочка», - сказал я. - Моя любовь». С тихим стоном она рухнула на мой диван, увлекая меня за собой.

Мы слушали тот самый блюз, под печальные ритмы которого я расстался с На­ташей.

Но теперь эта же музыка говорила мне совершенно о другом. В знакомых зву­ках мне чудились волны, энергично налетающие на мокрые прибрежные валуны, с шипением откатывающиеся назад, чтобы с прежней настырностью расшибаться в брызги о камни.

Зачем?

8

Будь моя воля, я бы поставил на краю Земли, с которого все начинается (где- нибудь около Вавилона), памятник веселому беспечному негру, не умеющему печалиться. Он был бы изображен поющим блюз, творящим музыку печали, от­рицающую саму себя. Да, он, с клокочущей энергией радости, пел бы о печали, в которую не очень-то и верил, - но почему-то не мог о ней не петь. Добрый ис­кренний негр.

И эта статуэтка стояла бы у меня на столе.

Пустынный рабочий стол Будды, твердо стоящий на кривоватых массивных ногах у нее в кабинете, украшал бюст идейного вождя мирового пролетариата Карла Маркса: высокое чело, серьезное лицо, обрамленное бронзовыми завитка­ми сантаклаусовой брады; то любимые студенты Будды вручили ненавистному преподавателю многозначительную фигуру, - еще тот подарочек, которым она, впрочем, не стеснялась гордиться. Чтобы подчеркнуть, что этот слиток и моно­лит - глубоко личное, выгравировали надпись: «На вечную память Л.Г. Держав­ной от студентов первой группы, никогда не посмеющих ее забыть. 07.11.1984».

У меня на столе гипотетический добрый негр (в принципе я терпеть не могу памятников; разве что негра как-нибудь приспособить под авторучки? статуэтка с функцией карандашницы - было бы изумительно), у нее - чародей и пророк Карла по пояс. Есть разница?

Существенная. Скажи мне, какая статуэтка украшает твой стол, и я скажу...

Да нет, я просто не стану с тобой разговаривать.

Но я должен. Я просто обязан сказать Будде все, что я о ней думаю.

С этой мыслью я практически ворвался в ее кабинет.

Каково же было мое удивление, когда я увидел Будду, коброй нависшую над симпатичной стройной женщиной, стоявшей перед ней с бледным лицом и скре­щенными руками. Будда что-то шипела.

- Извините, - сказал я, хотя собирался сказать совершенно противоположное.

- Куда вы, Романов? Зайдите. Подойдите ко мне. Ближе. Вы знаете, что вы уволены? Знаете? Поздравляю. А вы поздравьте Седлухо. Но это сейчас не важно. Вы мне нужны как свидетель.

- Свидетель чего, Лариса Георгиевна?

- Преступления, чего же еще.

Остекленевшие глаза госпожи Державной меня насторожили.

- Вы знаете, кто это? - ткнула она двумя пальцами, указательным и средним, словно раздвоенным языком, в сторону стройной женщины.

- Нет.

- Догадываетесь?

Откровенно говоря, в голове моей, лихорадочно перебиравшей варианты, не обнаружилось ничего, достойного внимания. Но я знал за собой один грешок: я часто не замечал очевидного. То, что у всех под носом, на виду, я как-то нелепо не принимал в расчет. Например: почему в вуз поступали бездари и тупицы? Ока­зывается потому, что кто-то брал взятки. Это же элементарно. Мне бы вовремя сообразить и быть поосторожнее с намеками. Судьба была бы другой. Вот почему я сосредоточился на версиях самых прозаичных и обыденных. Провинившаяся студентка? Для студентки женщина была слишком зрелой, что ли. Берут на моеместо? Тогда зачем кричать на новобранку? Ах, да, вместо меня уже рекрутиро­вали Седлуху. (Тут я мысленно поздравил этого очкарика с рыбьей кровью, ото всей души желая творческих успехов его куцым мозгам.) Преступление, опять же, какое-то затеивается.

- Не догадываюсь, - сказал я, готовясь услышать в ответ нечто обескуражива­ющее своей простотой.

- Это моя невестка.

Как я сразу не догадался! Будда-свекровь: это ведь чудовищный триллер по своему креативному потенциалу.

- Лев Львович, - представился я женщине.

- Светлана, - ответила она, и по ее уверенному и спокойному ответу я понял, что кобра вполне могла быть и жертвой в этой неоднозначной ситуации.

- О каком преступлении вы говорили, Лариса Георгиевна? - начал я свое не­винное расследование.

- Я сегодня повешусь, - ответила Будда, - и всему виной будет вот эта... шлю­ха, - она указала на свою собеседницу. - А вы подтвердите, что это она толкнула меня на самоубийство.

- Я не шлюха, если вам это интересно, - обратилась ко мне Светлана. - Что касается повешусь, не повешусь... Давно пора бы, Лариса Георгиевна. Лет десять уже это слышу. Только я здесь не при чем. Вы сами себя в петлю загнали. Это вы сделали своего сына инвалидом! Вы и никто другой! По вашей вине Сережа здо­ровье потерял. А теперь вы, чувствуя себя виноватой, хотите сделать виноватым его. Это для вас единственный способ удержать сына, чтобы и дальше манипули­ровать им. Вот вы и клевещите на меня, вырывая своего сына из рук «развратной» женщины. Я такая же развратная, как вы - святая. Вы только о себе думаете! Для вас никого не существует в этом мире. Поэтому и муж от вас ушел. Как он только не умер после первой же встречи с вами, не понимаю... Вокруг вас одно пепелище. Вы хотите заполучить сына, чтобы погубить его!

В этот момент мне захотелось зааплодировать. Мой монолог был просто жал­кой ролью второго плана по сравнению с этой пламенной импровизацией героини.

Как я мог упустить из виду, что Будда была еще и матерью? А ведь Будда - везде Будда: и на работе, и дома. И это покореженное существо, молящееся брон­зовому Карле, крушила вокруг себя все, что могла. Потому что давно умерла сама. Не зная никаких подробностей, я знал, что Светлана была права. Будда жила по логике олигархов, по логике бессознательного, вне всякого сомнения. Надо было спасать сына Будды и мужа Светланы, если, конечно, было еще не поздно. Трил­лер так триллер.

- Вы проживаете совместно с Бу... с Ларисой Георгиевной? - взялся я за дело.

- Нет. Но она забрала сына к себе. И настроила его против меня и собственной внучки.

- Внучки-сучки, - быстро добавила бабушка, явно испытывая удовольствие от подливания масла в огонь. Это было нечто из адского арсенала, ее так и тянуло в пекло.

- А завтра в петлю полезет Сережа, и я это знаю! Он без ног, и так всю жизнь мучается в протезах. Это мама с сыном в лифте проехалась: впихнула ребенка в кабину, а лифт рухнул в шахту...

В глазах Светланы уже стояли слезы.

- Ты врешь, мерзавка. Это слесарь был пьян! Он забыл повесить табличку, что лифт на ремонте. Такой же распутник, как и ты!

- Вы оставили сына без ног, а теперь загоните его в петлю своими сплетнями!

Будду, казалось, вдохновило это отчаянное заявление.

- Да, он полезет в петлю. Полезет! А виновата будешь ты. Ты, шлюха! Мы ис­портим жизнь тебе и твоей дочери-сучке.

Я схватил Светлану за руку и потащил к двери.

- А-а! Теперь ты и с ним спуталась! Всех вас надо прикончить!

В спину нам полетело бронзовое изваяние, и голова кумира плотно приложи­лась к двери, которую я проворно захлопнул. Мне показалось, бюст был полым внутри: он подозрительно звонко зазвенел, упав на паркет. Идея с карандашами вновь показалась мне актуальной. Для этого всего лишь надо было сделать дырку в голове борца с капитализмом.

- Спасибо, - сказала Светлана после того, как мы, молча пролетев длинный коридор, выскочили на улицу. - Вы совершили поступок профессионального пси­холога. Нас надо было развести по углам. Я уже перестала себя контролировать.

- Вы как профессиональный психолог рассуждаете?

- Да. С ней разговаривать нет никакого смысла. У нее началась уже почти кли­ническая стадия какой-то разновидности психоза, я уверена. Меня привело к ней просто отчаяние. Призрачный шанс.

- Если я правильно понимаю, мужа вашего уже не достать из ее логова. Ему проще и приятнее считать вас виноватой. Извините за прямоту.

- Пожалуй, вы правы. Светлая голова, компьютерщик. И эта гром-баба стер­ла его в порошок. Он так и не освободился от своей болезненной зависимости от любимой мамаши. И она его любит и ненавидит за свою вину перед ним. Она ежедневно напоминает сыну о его протезах, называет жалким уродом и призывает открыть глаза на то, что я этим бессовестно пользуюсь. Не могу не пользоваться. Я же красивая - следовательно, я стерва. И он, ее сын, вернулся к той, кто его всю жизнь добивает, - к маменьке. Бросил жену и дочь, нас, которых любит больше жизни. Он никогда себе этого не простит, я-то это знаю. Я хотела вернуть его на­зад. Видите, что из этого получилось... А тут еще какой-то ее сотрудник, профес­сор, сошелся с чужой женой. И для нее это вдруг стало прямым доказательством того, что я изменяю своему мужу. Она заставляет сына требовать развода. Вот этот бред и есть наша семья. Вы что-нибудь понимаете в этой жизни?

- Понимаю, - сказал я. - То, что произошло, вполне нормально. По-другому не бывает. Кстати, этот сотрудник-профессор - именно я. Хотя я не уверен, что моя беспутная жизнь стала причиной ваших несчастий.

- Ваша история, как видите, пересеклась с моей. Возможно, мы оба без вины виноваты - если вы, конечно, верите в то, что бывает дым без огня. У вас что, любовь?