Голый конунг. Норманнизм как диагноз

Во-вторых, а мною уже задавался этот вопрос: какое отношение к скандинавским находкам, неважно, много их или мало (артефактов иных племен и народов IX–XI вв. во много раз больше), имеют наши варяги и русь? Что, на этих находках так и «написано, выгравировано, выбито, процарапано, вытравлено, что «варяги и русь – это скандинавы» (или что они «принадлежат имярек варягу-скандинаву или русину-скандинаву»)»[379]?

Об отсутствии связи варягов и руси со скандинавами дружно, будто по приказу антинорманнистов, говорят, о чем речь шла выше, все письменные источники, и в первую очередь ПВЛ. Казалось, вопрос исчерпан. Но им с завидным упорством приписывают то, что в них абсолютно отсутствует. И приписывают люди, которым общество безоглядно верит, полагая, что кто чуть ли не днюет и ночует в древностях, уж точно знает их наверняка.

Взять хотя бы русов арабских источников, в которых Клейн и все-все «уже совершенно ясно» видят норманнов. Все-все – это прежде всего археологи, которые с помощью своей универсальной отмычки – норманнизма – вскрывают и легко читают любой источник, независимо от его характера и степени сложности, независимо, разумеется, и от своих познаний в области источниковедения. Так, в 1978 г. покойный ныне ученик Клейна Г.С. Лебедев, заостряя внимание на «неопрятности» руси, зафиксированной Ибн Фадланом, заключил, что «способ омовения, когда несколько человек пользуются одной лоханью, чужд славянской бытовой культуре и несомненно германского происхождения». Как справедливо заметил по поводу таких «научных» рассуждений А.Г. Кузьмин, «этот способ аргументации весьма напоминает доводы старых норманистов: русы любили мыться в бане, норманны – тоже. Следовательно русы – норманны».

Этот же способ аргументации спокойно использовал в 2003 г. археолог В.Я. Петрухин, выдавая тот же обычай умывания русов у того же автора за скандинавский, ибо способ умывания «снизу», из таза, «несвойственен народам Восточной Европы, в том числе славянам – они использовали рукомойник; этот обычай присущ народам Европы Северной». Ныне историк Пчелов, представитель того же «неоколонаучного круга», что и Лебедев с Петрухиным, видимо, прочитав про такое тяжелое, в их интерпретации, мытье-бытье русов (одно лишь только отсутствие у них рукомойников печаль-тоску наводит), тверд, как рунический камень, во мнении, что в описаниях арабских авторов «русы имеют совершенно определенные скандинавские черты»[380].

Подобным «научным» способом норманнисты толкуют восточных авторов давно. Например, в 1835 г. В.В. Григорьев убеждал, что поход русов 912/913 гг., о котором повествует арабский историк и географ Х в. ал-Мас‘уди, «носит все качества и признаки других норманских походов» («все признаки норманского духа»), а историк Ибн ал-Асир (ум. 1234), который сообщает о набеге русов под 943 г., «начинает тем, что они, поднявшись рекою Куром, подступили к Бердаи. Один этот образ действия уже показывает норманнов, которые всегда вторгались по течению рек…». Затем в 1841 г. М.П. Погодин, закрепляя в науке такой легковесный стиль рассуждения, подчеркивал, что «обстоятельства русского нападения на берег Каспийского моря и росского на Константинополь одни и те же с нападением норманнов на берега всех европейских морей, и доказывают их одно северное происхождение, а не восточное»[381].

Сколько лет с тех пор прошло, сколько всего изменилось и переменилось. Но одни только археологи свято «блюдут» дорогие их сердцу «признаки норманского духа», выявленные Григорьевым. Так, в 2000 г. Петрухин убеждал, что поход руси на Каспий между 911 и 914 г. сильнейшим образом напоминал «морские набеги викингов на Западе, в империи Каролингов: разграбив побережье Каспия, русы укрылись на близлежащих островах, и неопытные в морских сражениях местные жители были разбиты, когда попытались на своих лодках сразиться с русами»[382]. Нечего сказать, тонкое и, главное, очень даже историческое наблюдение.

Однако норманнисты не только в «норманском духе» толкуют памятники, они могут – вот что с ними вытворяет этот дух! – до неузнаваемости изменить его текст. Так, в свое время учитель Григорьева академик востоковед Х.М. Френ настолько сильно желал во всем видеть скандинавское, что усомнился в вышеприведенном ясном свидетельстве ад-Димашки: варяги «суть славяне славян», потому как, откровенничал он, «мне пришло в голову» прочитать иначе: варяги «живут насупротив славян», т. е. напротив славянского южнобалтийского побережья, значит, в Скандинавии[383].

Вот так: что приходит в голову под влиянием дурманящего сознание «норманского духа», то и читают.

Остается напомнить нашим археологам, что датчанин В. Томсен, т. е., опять же замечу, как и в случае со Стальсберг, стопроцентный скандинав, внимательно проанализировав известия всех восточных авторов, отказался от ник как доказательствах норманнства руси и посоветовал «пользоваться этими сочинениями с большою осторожностью»[384]. Из современных археологов этому совету следует, видимо, только А.Н. Кирпичников, который отмечал в 2000–2002 гг., что в источниках, в том числе восточных, «вместе со славянами обычно упоминаются русы. Их уверенное соотнесение со скандинавами безоговорочно принять нельзя»[385].

Но другие наши археологи-норманнисты нисколько не осторожничают и в деле толкования источников с русской молодецкой удалью далеко обходят даже самую заинтересованную сторону в норманнской интерпретации варяго-русского вопроса – скандинавских ученых. И под их влиянием на источники начинают их же глазами смотреть, что весьма показательно и вместе с тем весьма прискорбно, специалисты. Например, если в 1978 г. востоковед Т.М. Калинина еще заключала в духе Томсена: «Восточные источники сами по себе давали слишком мало сведений и слишком односторонние данные, чтобы по их материалам можно было решить вопрос об этнической принадлежности русов», то уже в 2009 г. в хрестоматии «Древняя Русь в свете зарубежных источников» в известии ал-Мас‘уди, что у русов «есть вид, называемый Луда‘ана», преподнесла данный вид, а эта мысль высказывалась и до нее, как искаженное написание «западноевропейского названия норманнов: лордманн, в арабо-испанских источниках – ал-урдуманийа…»[386].

Хотя вот ей Клейн, конечно, не укажет, что она по оплошности спутала «Луда‘ан» с норманнами-лордманнами. Потому как свои по определению безгрешны и безвинны. Наоборот поддержит и снисходительно кивнет – с фото, что размещено в газете «Троицкий вариант – наука», – в знак поощрения к дальнейшим таким достижениям на ниве «академической науки».

Надеюсь, что сказанное заставит молодых археологов хоть немного, но задуматься над состоятельностью доказательной базы норманнизма, в том числе археологической, задуматься над словами старших коллег, навязанных им в качестве непререкаемых авторитетов в варяго-русском вопросе и борцов за истину с «ультра-ура-патриотами», якобы отстаивающими идею, вспомним слова Клейна, «что русский народ по самой природе своей призван повелевать и господствовать над другими народами» (носителей такой идеи, заливших кровью Европу и готовивших такую же участь всему миру, в 1941–1945 гг. разгромил в первую очередь именно русский народ).

Есть же у них своя голова на плечах, да и не все же время им жить с оглядкой на Клейна и его учеников, как он их охарактеризовал в 1999 г., «видных славистов» (в «Споре о варягах» Клейн пишет, что воспитал «в своем семинаре целую плеяду молодых исследователей, преданных принципам объективной науки…»)[387]: Г.С. Лебедева, В.А. Булкина, В.А. Назаренко, И.В. Дубова, Е.Н. Носова, С.В. Белецкого и др., по признанию последнего, «неизлечимо больных норманизмом». Точнее говоря, скандинавоманией, как назвал в 1836 г. эту смертельно опасную для науки болезнь, передаваемую по научному наследству, истинный славист Ю.И. Венелин[388]. Ну, отлучит их сей грозный муж от своей науки. Да с этим отлучением они только свободу научную обретут. И много полезного для науки сделают.

Как, это сделал, например, археолог Д.Т. Березовец, который в 1970 г. установил, что восточные авторы под «русами» понимали алан Подонья, носителей весьма развитой салтовской культуры. Или другой археолог Д.Л. Талис, который на основании греческих и арабских памятников, топонимики Крымского полуострова в 1973–1974 гг. показал историческое бытие Причерноморской Руси в VIII – начале X в. в Восточном и Западном Крыму, а также в Северном и Восточном Приазовье, и также увязал ее с аланами[389].

Совершенно безосновательно современные норманнисты увязывают с норманнами руссов 860 г. (А.Л. Шлецер, поняв, что этих руссов никак нельзя выдать за скандинавов, отнес их к «неизвестной орде варваров», неизвестно откуда пришедшей и затем неизвестно куда канувшей, и выбросил их из русской истории, говоря, что «никто не может более печатать, что Русь задолго до Рюрикова пришествия называлась уже Русью»[390]). Так, норманнами их считают, позволю себе вернуть им такого рода долг, «ультра-норманист» Клейн и «ура-норманист» Пчелов. В 2012 г. в Санкт-Петербурге, а речь о ней уже шла, была издана ПВЛ, комментаторы которой А.Г. Бобров, А.М. Введенский, Л.В. Войтович, С.Л. Николаев, А.Ю. Чернов не сомневаются в том, что, «однако все сведения о южной руси указывают на ее северогерманское происхождение»[391].

Опять фантазия на тему «Да, скандинавы мы», которая не выдерживает проверки при обращении к конкретному материалу. Сведений о южной руси довольно много, и они указывают, во-первых, на существование в южных пределах Восточной Европы как минимум двух Русий, предшествовавших Киевской Руси и связанных с Прикаспием и Причерноморьем, и во-вторых, что к этим Русиям скандинавы не имели никакого отношения.

Так, готский историк VI в. Иордан применительно к событиям IV в. ведет речь о «вероломном» племени «росомонов» («народ рос»), которое подчинил себе король готов Германарих, и два представителя которого – Сар и Аммий – ранили его мечом, что послужило одной из причин смерти короля (данный факт отражает высочайшую степень противостояния готов и росомонов). Самих же росомонов, т. е. народ рос, чаще сближают, констатировал в 1970–2003 гг. А.Г. Кузьмин, с роксоланами, тем самым признавая их ираноязычными. В 2003 г. В.В. Эрлихман указал, что название «росомонов» Иордана «убедительно истолковано из норм осетинского языка как «русские (или «благородные») мужи». Иранские корни имеют и имена вождей росомонов – Сар и Аммий»[392].

Сирийский автор VI в. Псевдо-Захарий Ритор под 555 г. называет народ «рус» (Hros), живущий к северу от Кавказа[393]. В 1939 г. А.П. Дьяконов говорил о реальности существования народа Hros (вместе с тем он указал на автора IV в. Ефрема Сирина, в своем толковании на книгу «Бытия» упомянувшего «росиев»). В 1953 г. Б.Д. Греков отмечал, что корень «рус», «рос» связан с роксоланами, с росомонами, с народом «рос» сирийского источника VI века. В 1957 г. польский историк Х. Ловмяньский увидел в известии Ритора первое подлинное упоминание о руси, не вызывающее «оговорок», и посчитал, что термин «русь» мог попасть к грекам от одного из иранских народов до IV века. По мнению археолога М.И. Артамонова, высказанному в 1962 г., «росы» Ритора – это или росомоны, или роксоланы, проживавшие «в лесостепной полосе среднего течения Днепра» и разгромленные в VII в. хазарами (последние, положив «конец существованию «росов» в Среднем Поднепровье», возможно, оттеснили «их частично на Донец и Средний Дон»), и что славяне, заселившие их земли, унаследовали имя «Русь»[394].

В 1982 г. историк и археолог Б.А. Рыбаков, соотнося известие Псевдо-Захария Ритора о народе «рос» с археологическим материалом, заключил, что его «географически область… должна соответствовать юго-восточной окраине антских племен, где древние венеты со времен Тацита смешивались с сарматами», и что к этому народу имеет отношение, вероятно, культура пальчатых фибул. В 1985 г. М.Ю. Брайчевский связал с «росами» того же автора население Приазовья, принадлежавшее, «скорее всего, к сармато-аланскому этническому массиву». Выдающийся наш лингвист академик О.Н.Трубачев отмечал в 1997 г., что информация Ритора о народе «рос» «где-то к северу от Кавказа, близ Дона… имеет под собой довольно реальную почву», а в 2003 г. А.Г. Кузьмин предположил, что он имеет в виду росомонов северного побережья Черного моря. Лингвист К.А. Максимович в 2006 г. высказался в пользу того, что этноним Hros «действительно относился к народу, жившему в Предкавказье или в Северном Причерноморье»[395].

Применительно к VI–VII вв. локализуют русь в районе Северного Кавказа и в соседстве с хазарами восточные авторы X, XI и XV вв.: ат-Табари, Мухаммед Бал’ами, ас-Са’алиби, Захир ад-дин Мар’аши. В 1965 г. А.П.Новосельцев, беря во внимание их показания, заключил, что, возможно, «в рассказе о русах речь идет о каком-то народе аланской (иранской) группы, который связан и со славянами, известными в то время в Закавказье и Иране…». В 1870 г. А.Я. Гаркави, не касаясь этноса этой руси, локализовал ее к западу от хазар около Черного моря. На нахождение русов рядом с хазарами указывает также европейский «Баварский географ» начала IX в.: «Кациры… Руссы». О непосредственной связи русов с Прикаспием говорит иудейский хронограф «Книга Иосиппон» (середина Х в.): «Русы живут по реке Кира (Кура. – В.Ф.), текущей в море Гурган (Каспийское. – В.Ф.)»[396].

Большой объем информации о русах связан с Черным морем. Так, ряд восточных авторов – ал-Масуди, ал-Ид-риси и ад-Димашки – называют Черное море «Русским», а под «Русской рекой» подразумевают Дон с Северским Донцом. Как подчеркивает ал-Масуди, море Понт «есть Русское море; никто, кроме них (русов), не плавает по нем, и они живут на одном из его берегов. Они образуют великий народ, не покоряющийся ни царю, ни закону. … Русы составляют многие народы, разделяющиеся на разрозненные племена». «Русским морем» именуют Черное море французские, немецкие и еврейский памятники XII–XIII вв. (а точно так его называет, что характерно, и наша ПВЛ: «А Днепр втечеть в Понетьское море жерелом, еже море словеть Руское…»). По словам А.Г. Кузьмина, «поистине международное признание Черного моря «русским» – важное свидетельство в пользу существования Причерноморской Руси»[397].

В пользу существования Причерноморской Руси имеются еще более важные свидетельства. В византийском «Житии святого Стефана Сурожского», составленном в первой половине IX в., речь идет о нападении в конце VIII или самом начале IX в. на Сурож (Судак) в Крыму «рати великой русской» во главе с князем Бравлином (по мнению В.Г. Васильевского, «рассказ о нашествии русской рати на Сурож заключает в себе подлинную историческую основу…»). В «Житии святого Георгия Амастридского», написанном современником последнего Игнатием Диаконом, констатируется применительно к первой половине IX в. широкая известность руси на берегах Черного моря: «Было нашествие варваров, руси, народа, как все знают (курсив мой. – В.Ф.), в высшей степени дикого и грубого, не носящего в себе никаких следов человеколюбия».

Васильевский, датируя амастридский поход, ударивший уже по коренным землям Византии, прилегавшим к Константинополю, временем около 842 г., отметил, что «имя Руси уже в это время не только было известным, но и общераспространенным, по крайней мере, на южном побережье Черного моря». Г.В. Вернадский считал, что поход на Амастриду мог состояться в 840 году. А.Н. Сахаров поход и последующие затем переговоры между русью и византийцами относит к промежутку между началом 830 гг. и 838–839 гг., когда русские послы прибыли вначале в Византию, а затем в Ингельгейм, где предстали перед франкским императором Людовиком I Благочестивым. А.В. Назаренко считает возможным нападение руси на Амастриду и создание «Жития святого Георгия Амастридского» относить к 810–830 гг.[398].

В науке давно говорится о связи похода русов на Амастриду с сообщением Бертинских анналов о прибытии в 839 г. к Людовику I Благочестивому послов византийского императора Феофила, с которыми были люди, утверждавшие, «что они, то есть народ их, называется Рос (Rhos)» и что они были направлены их «королем», именуемым «хаканом (сhacanus)», к Феофилу «ради дружбы»[399]. А поиску этой дружбы предшествовало нападение русов на Амастриду близко к 839 г., возможно, в 836–838 гг. (титул «хакан» указывает, отмечали С.А. Гедеонов и Г.В. Вернадский, «на соседство хазар»[400]).

Но особое внимание ученых привлекают две речи-беседы константинопольского патриарха Фотия, в которых повествуется о нападении русов в 860 г. на саму столицу Византии (их флотилия состояла из 200 или 360 судов, которые могли нести от 8 до 14 тысяч воинов). Причем патриарх, очевидец нашествия, также отмечает факт давнего знакомства своих соотечественников с русами: «Народ неименитый, народ несчитаемый [ни за что], народ, поставляемый наравне с рабами…» (Пчелов утверждает, что до этого события византийцы русов «толком не знали…». «Совершенно напротив, – возражает таким скептикам А.В. Назаренко, – к 860 г. русь была уже известна византийским властям как достаточно обширное политическое образование, в которое входили разные народы; более того, она выступала, похоже, и как источник военной угрозы (в представлении патриарха Фотия, она до тех пор не нападала на Константинополь из страха перед славой «ромеев»), но не «бралась в расчет» из-за своей бесславности, «неименитости»). Вместе с тем Фотий, вернусь к «Венецианской хронике» Иоанна Дьякона, который спустя где-то 140–150 лет после событий июня 860 г. называет нападавших «норманнами», использует только этноним «русы» (да еще называет их «скифским», «кочующим» народом, «гиперборейской грозой», «народом с севера»)[401], хотя о норманнах, уже несколько десятилетий грабивших разные районы Западной Европы, в Византии были прекрасно осведомлены.

В 2010 г. А.Н. Сахаров правомерно подчеркнул, что беспрецедентное по своим масштабам нападение Руси 18 июня 860 г. на Константинополь, тщательно подготовленное и блестяще осуществленное, буквально потрясло тогдашний мир, что «само это военное предприятие, сбор большого войска, оснащение флота требовало длительного и масштабного государственного обеспечения. Это могло сделать уже сложившаяся и успешно функционировавшая государственная система, которая впервые попробовала свои внешнеполитические мускулы уже ранее, во время ударов по крымским и малоазиатским владениям Византии» (отраженных в житиях святых Стефана Сурожского и Георгия Амастридского), и что в 860 г. государство Русь, которое исследователь связывает с Поднепровьем, «оповестило о своем государственном рождении остальной мир»[402].

Что это было так, свидетельствуют слова одного из наших летописцев, начавшего с нападения русов на Константинополь отсчет русской истории (за ним эти слова на протяжении столетий повторяли другие летописцы): 856 г. «… Наченшю Михаилу царствовати, нача ся прозывати Руская земля. О сем бо уведахом, яко при семь цари приходиша русь на Царьгород, якоже пишется в летописаньи гречьстемь. Тем же отселе почнем и числа положим (курсив мой. – В.Ф.)» (рассказ об этом походе читается в ПВЛ под 866 г.)[403]. В связи со сказанным нельзя не заметить, что было бы более правильно отмечать 1150-летие зарождение российской государственности не в 2012 г., на чем настояли норманнисты (причем именно петербургские археологи), живущие и заставляющие «нас жить в мире нагроможденных ими мифов и небылиц о шведско-скандинавско-норманской Руси, вызванной к жизни, как им то заповедовал А.Л. Шлецер, «человеками»-скандинавами в 862 г.», а хотя бы двумя годами ранее – в 2010 г.[404]

А в 2012 г. исполнилось 1150 лет не зарождению российской государственности, а призванию восточнославянскими и угро-финскими племенами варягов и варяжской руси, не имевших отношения к скандинавам, и чьи представители в лице князей, бояр, дружинников, купцов приняли затем активное участие в возведении здания русской государственности. Но здание последней, не говоря уже о его фундаменте, было заложено задолго до 862 года. Как заметил в 1808 и 1814 г. Г. Эверс, «русское государство при Ильмене озере образовалось и словом и делом до Рюрикова единовластия, коим однако Шлецер начинает русскую историю. Призванные князья пришли уже в государство, какую бы форму оно не имело». В 1811 г. Н. Брусилов подчеркнул, что Русское государство существовало задолго до пришествия Рюрика. В 1886 г. М.Ф. Владимирский-Буданов четко сказал, что «князья-варяги застали везде готовый государственный строй»[405]. И всесторонний анализ исторического материала показывает правоту заключений этих историков, из которых лишь только немец Эверс был антинорманнистом[406].

Патриарху Фотию также принадлежит «Окружное послание» (867 г.), в котором он, напомнив о «дерзости» русов, осмелившихся напасть в 860 г. на Константинополь, сообщает о последующем их крещении и утверждении у них епархии: «И до такой степени в них разыгралось желание и ревность веры, что приняли епископа и пастыря и лобызают верования христиан с великим усердием и ревностью». А принятие русами епископа прямо указывает на крещение именно народа, а не дружины воинов. И русская епархия – Росия – присутствует во всех церковных уставах византийских императоров, по крайней мере, с 879 г., занимая 61-е место в перечне митрополий, подчиненных константинопольскому патриарху (в списках времени императора Константина Багрянородного (913–959) она составляла 60-ю митрополию). Вероятно, эта епархия находилась в городе Росия, отождествляемом с Боспором, расположенном в районе нынешней Керчи, и просуществовала она до XII в.[407].

Языком общения южной руси – Руси Прикаспийской и Руси Причерноморской (летописной Тмутаракани) – был славянский язык. Это хорошо видно из сообщения Ибн Хордадбеха, начальника почт провинции ал-Джибал (Северо-Западный Иран), которая соединялась с должностью политического агента и начальника полиции, констатировавшего не позже 40-х гг. IX в., что русские купцы представляют собой «вид славян» («одну из разновидностей славян») и привозят товары в Багдад, где их переводчиками «являются славянские слуги-евнухи» (А.И. Гаркави отмечал в 1870 г., что Ибн Хордадбех имел доступ к государственным архивам и что он писал о восточных славянах и русах «по личному наблюдению или лично добытым известиям…». В 2012 г. А.В. Назаренко, «омолаживая» на несколько десятилетий время свидетельства данного автора, подчеркнул, что он «сталкивался с «русскими» купцами в Багдаде или своем родном Табаристане…» и что он обладал «незаурядной» осведомленностью)[408]. Ибн ал-Факих (конец IX – начало Х в.) дает параллельный вариант чтения известия Ибн Хордадбеха, но именует купцов «славянскими». Ибн Хордадбех, к сообщению которого, заключал в 1965 г. А.П. Новосельцев, надлежит «относиться с доверием», и Ибн ал-Факих «пользовались каким-то общим, нам не известным источником», вероятно, как уже выше говорилось, начала IХ или конца VIII в.[409].

В «Житии святого Кирилла», созданном в 869–885 гг. в Подунавье, рассказывается, как Кирилл в Крыму (в Корсуне) в 861 г. приобрел «Евангелие» и «Псалтырь», написанные «русскими письменами», которые помог ему понять местный житель, говорящий «на том же языке» (что указывает на присутствии там русов-христиан уже в середине IX в., т. е. ранее, обращает внимание А.Г. Кузьмин, возникновения Тмутараканской епархии при патриархе Фотие)[410]. А Кирилл и русин смогли понять друг друга потому, что говорили на славянском языке (но, слепо повторяет Пчелов одну гипотезу, «слово «руские» на самом деле представляет собой ошибку, а речь идет о «сурских», то есть сирийских письменах. … Таким образом, по наиболее распространенной версии, Кирилл в Херсонесе познакомился с сирийским языком и сирийской письменностью, а не некой «русской»[411]. Вот так удивительно легко и бездоказательно вычеркивается мешающее норманнизму русское из русской же истории. Хотя хорошо известно, что «в те времена сирийской общины в Крыму не было, а автор «Жития…» говорит только о народах, проживавших в Крыму»[412]).

Вполне возможно, что остаток южной руси, связанной со славянами, зафиксировал побывавший в России в 1517 и 1526 г. С. Герберштейн в информации, по его характеристике, о «черкесах-пятигорцах… у Понта», которые, по свидетельству русских, «христиане… согласны с греками в вере и обрядах и совершают богослужение на славянском языке, который у них в употреблении». А далее он отмечает: «Это крайне дерзкие морские разбойники, ибо по рекам, стекающим с гор, они спускаются на судах в море и грабят всех, кого могут, в особенности плывущих из Каффы в Константинополь»[413] (но если смотреть на этих морских разбойников глазами В.В. Григорьева, М.П. Погодина и В.Я. Петрухина, то они предстанут чистокровными норманнами: от одной лишь только их «крайней дерзости» идет сильнейший «норманский дух»).

Все вышеприведенные известия о южной руси никоим образом не указывают на ее «северогерманское происхождение». Напротив. Они рушат норманнизм. Вот почему археолог Петрухин квалифицирует сообщение Псевдо-Захария, в котором польский историк Х.Ловмяньский увидел, напомню, первое подлинное упоминание о руси, как мифологизированное «описание народов-монстров на краю ойкумены», о чем, по его мнению, говорят «явно легендарный характер описания представителей этого народа («мужчины с огромными конечностями, у которых нет оружия и которых не могут носить кони из-за их конечностей»), а также упоминание их в одном ряду с амазонками, людьми-псами и другими народами-монстрами»[414] (какое единение у них с Клейном: чтобы спасти норманнизм, они оба, как сговорившись, все сводят к «народам-монстрам»). Причем мнение Петрухина оказалось столь авторитетным, что востоковед И.Г. Коновалова в 1999 г. (а она прямо ссылается на него) и лингвист Р.А. Агеева в 2002 г. в один голос говорили, что «рос» Псевдо-Захария – это миф, легенда. И Е.В. Пчелов в 2010 г., борясь с заблуждением, «будто название «русь» было известно уже в VI веке», объяснял читателю своего романа о Рюрике, вышедшего в серии «ЖЗЛ», фантастичность народа «рос» сирийской хроники «доводами» Петрухина[415].

В предыдущем нашем разговоре я приводил слова А.П. Дьяконова, заметившего по поводу Hros Псевдо-Захария Ритора: «Собственные имена народов обычно не создаются фантазией даже в легендах, а скорее являются реальной точкой отправления для создания легенд». Недавно лингвист К.А. Максимович подчеркнул, что к проблеме исторической реальности народа Hros совершенно не имеет отношение их внешнее описание, «хотя в ученой литературе эти две проблемы – достоверности этнонима и достоверности этнографического описания – нередко путают», и «что сообщение сирийского источника не стоит особняком в исторической традиции», ибо о русах применительно к VI–VII вв. ведут речь восточные авторы[416]. Так что, друзья-норманнисты, надо размышлять над фактами, но не закрывать их ввиду несоответствия им шведского взгляда на русскую историю.

Наконец, в 2007 г. все окончательно прояснилось и с росомонами Иордана. И опять же с помощью все знающих и все видящих археологов. А именно Д.А. Мачинского, который – в характерной для норманнистов манере – просто взял да и объявил их «жителями балтийского побережья Скандинавии…». Но как же, скажут «ультра-патриоты», т. е. те, кто постоянно работает с письменными источниками и прекрасно их знает, ведь Иордан локализует росомонов на юге Восточной Европы? Какие-то Фомы неверующие, право. Никак не поймут, что главное для норманнистов не источник, а его «прочтение» в их понимании. И где слово «полагаю» окружено норманнистской тарабарщиной. «Полагаю, – делился своим открытием Мачинский, – что rosomoni/rosomani IV в. являются формой передачи этносоциального термина, отраженного в шведских источниках с XIII–XIV вв. в словах roþsmæn/rođsmæn ‘гребцы, мореплаватели’, обозначающих жителей приморской области Швеции Roðen/Roden, Roslagen, название коей выводится из древнесеверогерманского *roð(e)R, *roþ(e)R ‘гребля, гребной поход, плавание между островами’. Древнейшее название этой области *Rōþ(r)-s-land – ‘земля рос’, или «росская земля» – зафиксировано в рунической надписи XI в… Вероятно, росоманы были прибрежной группировкой свионов (свеев), наиболее тесно связанной с поездками на гребных судах, так ярко описанных еще Тацитом»[417].

Таким интерпретаторам и благоговейно внемлющим им слушателям напомню мнения некоторых норманнистов, не видевших – вот что значит быть, а не казаться учеными! – никакой связи южной руси со скандинавами. В 1850– 1860-х гг. С.М. Соловьев, исходя из сведений арабских авторов, подытоживал, что «название «русь» гораздо более распространено на юге, чем на севере и что, по всей вероятности, русь на берегах Черного моря была известна прежде половины IX века, прежде прибытия Рюрика с братьями». А принимая во внимание свидетельство византийского «Жития святого Стефана Сурожского», историк отмечал, что «даже прежде Аскольдова похода, обыкновенно относимого к 866 году, мы встречаем» информацию «о нападении руси на греческие обители и о принятии христианства некоторыми из русских вождей». Не находя, понятно, тому объяснения с позиций норманнской теории, в качестве родины руси навязывающей Скандинавский полуостров, где нет никаких следов этого имени, Соловьев высказал мысль об отсутствии этнического содержания в термине «русь».

А.А. Шахматов в 1904 г., т. е. когда он еще не был обманут сказкой шведского археолога Т.Ю. Арне «Тысяча и одна норманская колония на Руси», резюмировал, что «византийцы знали русь и в первой половине IX столетия. …Многочисленные данные, среди которых выдвигаются между прочим и Амастридская и Сурожская легенды… решительно противоречат рассказу о прибытии руси, в середине IX столетия, с севера, из Новгорода; имеется ряд указаний на давнее местопребывание руси именно на юге, и в числе их не последнее место занимает то обстоятельство, что под Русью долгое время разумелась именно юго-западная Россия и что Черное море издавна именовалось Русским» (это уже после Арне, в 1919 г., наш выдающийся исследователь будет категоричен в своем выводе, «что русью первоначально назывались скандинавы, основавшие государство сначала с центром в Новгороде, потом в Киеве, что по их имени названо самое это государство, а также вошедшие в его состав восточнославянские племена» и что «считаю необходимым этимологию имени Русь искать в скандинавском языке, допуская, что в русский язык оно могло попасть через посредство финнов»)[418].

В 1943 г. Г.В. Вернадский заключил, что название «русь» («рось»), бытовавшее в Южной Руси, по крайней мере, с IV в., изначально принадлежало одному из наиболее значительных «аланских кланов» – светлым асам (рухс-асам), или роксоланам, и связывал с ними народ Hrōs Захария Ритора и росомонов Иордана (по его мнению, «изначально рухс могло на некоторых местных диалектах звучать как рос, росс или русь…», а славянские племена, подчинившись роду рухс, «могли принять это имя»). О.Н. Трубачев, подчеркивая в 1977–1997 гг., что в ономастике Приазовья и Крыма «испокон веков наличествуют названия с корнем Рос-» видел в Азовско-Черноморской Руси реликт индоарийских племен, населявших Северное Причерноморье во II тыс. до н. э. и отчасти позднее (например, *tur-rus-, или «тавро-русы»), и считал, что с появлением здесь в довольно раннее время славян этот древний этноним стал постепенно прилагаться к ним[419].

Фантазии норманнистов

Все их фантазии представляют собою Формулу лжи норманнистов. И суть которой сводится к следующему: что бы ни говорили сторонники шведского взгляда на русскую историю и какими бы «одинами» и «торами» они при этом ни клялись, все надо умножать на ноль. Как родился этот взгляд на пустом посредством пустомели Петрея, так пустотой и остался. А из пустого кувшина, как его ни тряси, ничего, конечно, не может вылиться. Ну, разве только мусор какой-то там завалявшийся выпадет, пыль там накопившаяся, жучки-паучки всякие. Гадость, одним словом.

Так, всем известна посылка норманнистов, которую в последние десятилетия с особенным усердием проповедовали устно и печатно археологи Д.А. Мачинский, Г.С. Лебедев, А.Н. Кирпичников, И.В. Дубов, В.Я. Петрухин, Л.С. Клейн, В.В. Мурашева, филолог Е.А. Мельникова, что имя «Русь» производно от финского наименования Швеции Ruotsi (я в 2008 г., обращая внимание на факт «превращения» археологов в лингвистов, заметил, что это «говорит, во-первых, о кризисе их собственного «жанра», т. е. о неубедительности археологического материала, так навязчиво выдаваемого за факт якобы скандинавского присутствия в нашей истории. Во-вторых, что лингвистика воспринимается археологами не как наука, которой не только учатся, но в которой истинными профессионалами становятся десятилетия спустя после студенческих лет, а как подручная для норманнистики область, безропотно обслуживающая ее потребности и создающая по ее прихоти «аргументы»).

Но ни в Швеции, ни в Скандинавии никогда не существовало народа «русь» или «рос». Как подчеркнул еще М.В. Ломоносов осенью 1749 г. в замечаниях на речь Г.Ф. Миллера, «имени русь в Скандинавии и на северных берегах Варяжского моря нигде не слыхано». Затем на этот факт многократно обращали внимание антинорманнисты, но почти 130 лет их правоту упорно не признавали норманнисты. И лишь только тогда, когда в 1860—1870-х гг. С.А. Гедеонов особенно продемонстрировал, что «генетическое шведское русь не встречается как народное или племенное ни в одном из туземных шведских памятников, ни в одной из германо-латинских летописей, так много и так часто говорящих о шведах и о норманнах», датский лингвист В. Томсен согласился, что скандинавского племени по имени русь никогда не существовало и что скандинавские племена «не называли себя русью»[420].

Этот факт небытия скандинавской руси, смертельный для шведского взгляда на русскую историю, вышеназванные археологи и филолог Мельникова, отстаивающие этот взгляд, знают, поэтому, пытаясь как-то материализовать ее фантом, стали говорить и говорить, говорить и говорить, а вода ведь норманнистская камень точит, что имя «Русь» является «этносоциальным термином с доминирующим этническим значением» и что это имя изначально было самоназванием приплывших на землю западных финнов скандинавов, ставшим исходным для западнофинского ruotsi/ruootsi, в славянской среде перешедшего в «русь»[421]. Но эти господа могут много чего говорить и говорить. Причем весьма занятно. Так, Клейн в 2009 г. указывал, найдя что ли при раскопках эти варианты, выбитые рунами на камне, что «есть несколько вариантов безупречного выведения слова «русь» из шведских корней». В 2012 г. Мурашева в юбилейном издании, посвященном 1150-летию зарождения Древнерусского государства, не скрывала своей радости: «Символично, что именно к финскому наименованию выходцев из Скандинавии ruotsi (гребцы) восходит само название «русь», изначально обозначавшее этносоциум, сложившийся на северо-западе, в Поволховье, а затем перешедшее на название всего государства».

Тогда же Петрухин в юбилейном номере журнала «Родина», посвященном все тому же торжеству, утверждал, что «финноязычные прибалтийские народы – финны и эстонцы (летописная чудь) – называют Швецию Ruotsi/Rootsi, что закономерно дает в древнерусском языке слово русь». При этом он подчеркнул, что данное мнение принадлежит «сторонникам традиционного – летописного – происхождения названия русь». Подчеркнуть-то подчеркнул, но утаил как тайну великую, в какой летописи можно воочию ознакомиться с такой традицией. Хотя тут же ознакомил с точкой зрения одного шведского исследователя, «что сбор однодеревок на Руси середины Х века и даже летописная формулировка, согласно которой три призванных князя «пояша по собѣ всю русь», напоминает ледунг – сбор ладей для ополчения в средневековой скандинавской традиции»[422].

Однако современные зарубежные и отечественные профессиональные лингвисты, т. е. специалисты в вопросах языкознания, знающие свой материал, естественно, лучше всех археологов вместе взятых и даже лучше самого, да простит он меня, Клейна, который в последнее время стал представлять себя еще и «филологом», считают иначе. Я подробно изложил в первой части (а также в «Начальной истории Руси») позицию Ю. Мягисте, Г. Шрамма, О.Н. Трубачева, А.В. Назаренко, К.А. Максимовича, которые, хотя и являются сторонниками норманнизма, но прямо признают, потому как есть ученые, абсолютную несостоятельность скандинавской этимологии имени «Русь» (в 1982 г. немец Шрамм, «указав на принципиальный характер препятствий, с какими сталкивается эта этимология, предложил выбросить ее как слишком обременительный для «норманизма» балласт», от чего норманнская теория, по его словам, «только выиграет». В 2002 г. он охарактеризовал идею происхождения имени «Русь» от Ruotsi как «ахиллесову пяту», т. к. не доказана возможность перехода ts в с. В 1967 г. И.П. Шаскольский в своем интересном обзоре мнений о происхождении имени «Русь» подытоживал, что «уязвимым местом построения» норманнистов «является… наличие в форме *rōtsi конечного звука i», т. к. среди слов финского языка, заимствованных в IX в. из скандинавских языков, нет ни одного, заметил в 1958 г. шведский языковед С. Экбу, «в котором к окончанию имен. падежа, имевшемуся в исходной скандинавской форме, было бы добавлено i», что «наибольшую трудность представляет объяснение перехода ts слова *rotsi в славянское с», ибо оно, по мнению ряда лингвистов, «скорее дало бы звуки ц или ч, а не с, т. е. Руць или Ручь, а не Русь», и что происхождение Руси от Ruotsi из языка собственно финских племен суми и еми представляется «наименее возможным, поскольку северная группа восточных славян позднее всего (не раньше Х в.) вступила в контакт с жившей в Финляндии емью (и еще позднее – с сумью)»)[423].

То есть берем утверждения археологов, отстаивающих эту главную в псевдолингвистике норманнистов этимологию, в плену которой оказалось подавляющее число исследователей, жестко ставших подгонять свои выводы под нее, и умножаем на ноль. Получаем, понятно, ноль. Простая математика, и ничего, разумеется, личного.

Вспомним Изборск, который археологи Л.С. Клейн, Д.А. Мачинский и С.В. Белецкий выдают за изначальный Исуборг-Isaborg, «что в славянской переделке дало Изборск…». Ни отечественные филологи, ни немецкий лингвист Г. Шрамм, хотя и норманнисты, но законы своей науки не переступают, потому и не признают подобного «чудесного» превращения и считают Изборск славянским топонимом.

То есть берем «Исуборг» этих «археофилологов» и умножаем опять на ноль. Получаем, что понятно даже нерадивому школьнику не самых старших классов, все тот же ноль.

За Изборском возьмем Суздаль Клейна. Возьмем и посмотрим на его мнение, что город этот основан скандинавами, через призму заключения Т.Н. Джаксон, которая неоднократно отмечала, что в скандинавских сагах и географических сочинениях записи XIII–XIV вв. Суздаль упоминается шесть раз и что «не существовало единого написания для передачи местного имени «Суздаль»: это и Syđridalaríki (Syđrdalaríki в трех других списках), это и Súrdalar… это и Surtsdalar, и Syrgisdalar, и Súrsdalr». При этом исследовательница, подчеркнув, что «перед нами попытка передать местное звучание с использованием скандинавских корней», подытожила: «форма используемого топонима позволяет в ряде случаев заключить, что речь идет не о городе Суздале, а о Суздальском княжестве. Во всяком случае, никаких описаний города Суздаля скандинавские источники не содержат…»[424].

То есть и этот вывод Клейна умножаем на ноль. В итоге понятно что, Клейн и Петрухин связывают общеславянское слово «витязь» со скандинавами, т. к., категорично утверждает последний, оно «отражает скандинавское название участников морского похода – викинг…»[425]. Но это слово распространено в болгарском, сербском, хорватском, чешском, словацком, польском, верхнелужицком языках[426], т. е. там, где никаких викингов никто никогда не видывал. Впрочем, как и на Руси до конца Х в., когда после призвания варягов минуло почти 140 лет.

То есть и этот вывод «археофилологов» умножаем на ноль.

В 2010 и 2012 г. историк Е.В. Пчелов говорил, что «первое однозначно бесспорное упоминание слова «русь», в форме названия народа – «рос», относится к 839 г.», что 18 мая этого года, «таким образом, первая точная дата русской истории» и что, а в этих словах слышится прямо мальчишеский восторг, «примечательно, однако, что послы хакана росов оказались шведами по происхождению!». И филолог Е.А. Мельникова в 2011 г. уверяла, что в Бертинских анналах «под 839 годом впервые упоминается этноним рос». И археолог В.Я.Петрухин в 2012 г. отмечал, что «первое упоминание руси в источниках – известие Бертинских анналов…»[427].

Хотя этноним «рос», как было показано выше, источники фиксируют намного раньше. Но, к горести Пчелова, Мельниковой и Петрухина, без связи со «свионами», которых они выдают за шведов. А раз в них нет «свионов», то и не стоит говорить о таких «неправильных источниках», рушащих норманнистскую идиллию (потому Пчелов и утверждает, что известие о русах в «Житии Стефана Сурожского» «носит откровенно легендарный характер», что «однозначно признать реальность нападения русов на Амастриду в 820—830-х годах не кажется возможным»[428]. А вот принять «русские письмена» за «сурские»-«сирийских письмена», т. е. повторять ученую легенду, у него «однозначно» рука не дрогнула. Иначе – адью, норманнизм).

То есть опять же берем приведенные утверждения разнящихся по образованию филолога, историка и археолога, но единых в своем шведском взгляде на русскую историю, и умножаем на ноль. В итоге, разумеется, тот же ноль.

Обратимся к собственно археологическому материалу в интерпретации Клейна. Выше были приведены «вычисленные» в 1970 г. им и его учениками Г.С.Лебедевым и В.А. Назаренко проценты скандинавов, якобы проживавших в Х в. в тех или иных районах Руси: «не менее 13 % населения» по Волжскому и Днепровскому торговым путям, 18–20 % в Киеве и пр. Однако проходит восемь лет, и Лебедев заявляет (а эти слова он повторит еще и в 1986 г.), что только в одном из 146 погребений Киевского некрополя, принадлежащих представителям высшей военно-дружинной знати[429], мог быть захоронен скандинав: «Судя по многочисленным аналогиям в Бирке, это единственное в городском могильнике Киева скандинавское погребение», датируемое концом X – началом XI в.[430] (т. е. временем Владимира Святославича, когда только скандинавы и стали, как о том говорят саги, появляться на Руси).

Но как теперь соотносится «цифирь» Лебедева с «цифирью» 1970 г., а ее тогда, несомненно, вывел из «объективного анализа фактов» Клейн, и которая многих обратила в убежденных сторонников и проповедников норманнизма? 18–20 % – это примерно 29 захоронений. Фиктивно принятых, по признанию Лебедева, за скандинавские. Таковым он полагает теперь лишь одно погребение из 146. Вновь простейшая математика, и получаем, что в процентном соотношении 1 и 146 составляет 0,68 %. 0,68 % хотя и меньше 20 % в 29 раз и близко к нолю, но все же не ноль.

Однако есть такая наука, как антропология, наука точная и очень, т. к. в ней нельзя отнести, по желанию Арне с Клейном, черепа к скандинавским. И в 1973 г. известный антрополог Т.И. Алексеева, проанализировав камерные захоронения и сопоставив их с германскими, констатировала, что «это сопоставление дало поразительные результаты – ни одна из славянских групп не отличается в такой мере от германских, как городское население Киева». Позже она добавила, что «оценка суммарной краниологической серии из Киева… показала разительное отличие древних киевлян от германцев»[431].

Хочешь, не хочешь, а проценты Клейна приходится также умножить на ноль (Петрухин до сих пор продолжает говорить о «скандинавских дружинных древностях» Киевского некрополя Х в., а в 1981 и 1995 гг. он увидел там еще и захоронения двух знатных скандинавок, сказав в 1998 г., что «придворные дамы Ольги» были скандинавского происхождения[432]. В 2011 г. эти слова Петрухина пересказала студентам в учебнике Вовина-Лебедева).

На тот же ноль приходится умножить и разговоры Клейна, Петрухина, Мельниковой, Недошивиной, Зозули и др. о камерных погребениях середины и второй половины Х в., обнаруженных в Ладоге, Пскове, Гнездове, Тимереве, Шестовицах под Черниговом, Киеве, как захоронениях норманнов, якобы входивших в высший слой Руси. Ибо камерные гробницы Бирки IX в., на основании которых воцарилось мнение, выдвинутое шведским археологом Т.Ю. Арне в 1931 г., о норманнском характере сходных погребений на Руси, спровоцировавшее рождение других фантазий, не являются, как было показано в первой части, шведскими.

Все на тот же ноль надо умножить утверждение Клейна, что преднамеренная порча оружия (оно поломано или согнуто) в погребениях Восточной Европы является «специфической чертой культуры» скандинавов: «Хороня своих воинов, норманны ломали их оружие и клали в таком виде в могилу – сломанные мечи обнаружены и в Гнездовских погребениях». Мурашева свое вышеприведенное и по-военному бодро доложенное «есть основания говорить об элементах колонизации» норманнами юго-восточного Приладожья выводила из особенностей погребального обряда: «например, порчи оружия», в котором «очень четко прослеживается скандинавское влияние»[433].

Но такой же обряд был характерен для племен пшеворской культуры бассейна Вислы и междуречья ее и Одера (конец II в. до н. э. – начало V в. н. э.), представлявших собой смешанное славяно-германское население, испытавшее значительное кельтское влияние и активно взаимодействующее друг с другом. Как подчеркивал В.В. Седов, «порча оружия и заостренных предметов – типичная особенность пшеворских погребений. Ломались наконечники копий, кинжалы, ножницы, умбоны, ручки щитов, мечи. Этот обычай был распространен среди кельтов, отражая их религиозные представления, согласно которым со смертью воина требовалось символически «умертвить» и его оружие, предназначенное служить ему в загробном мире. От кельтов этот ритуал распространился на соседние племена»[434].

В 1991 г. Ю.Э. Жарнов, исходя из находок скандинавских фибул в погребениях в Гнездове, которые якобы представляют собой «надежный индикатор норманского присутствия в славянской среде вообще и в Гнездове в частности», «установил», во-первых, что число погребений скандинавок составило от 40 % (в 126 курганах с ингумациями) до 50 % (в 206 комплексах с трупосожжением) от «общего числа выделенных одиночных погребений женщин». Во-вторых, он этот результат взял, да и удвоил (а такие «археомастера» всегда рассуждают масштабно): учитывая приблизительное равное количество мужчин и женщин в гнездовском населении «и считая, что выявленная тенденция разделения погребений женщин по этническому признаку адекватно отражает общую этническую ситуацию в Гнездове, следует признать, что скандинавам принадлежит не менее четверти гнездовских погребений» из 1000 на тот момент раскопанных курганов (проще говоря, рядом со скандинавкой обязательно должен лежать скандинав). При этом Жарнов категорично не принял заключение ряда археологов, отрицавших этноопределяющую возможность фибул. «Излишне осторожным» и «абстрактным» охарактеризовал он – знай же наших заграница и дивись подвигам нашим! – и мнение норвежской исследовательницы А. Стальсберг, полагавшей, что славянки «могли использовать одну фибулу, поэтому в славянском окружении можно признать скандинавкой женщину, погребенную с парой фибул». Отмел Жарнов и ее мысль о возможности погребения нескандинавок «с наборами скандинавских вещей»[435].

Археолог В.В. Мурашева в 1997 г. прокомментировала выводы коллеги с нескрываемым восторгом: «При самых осторожных прикидках, исследователями подсчитано, что не менее четверти населения Гнездова составляли выходцы из Скандинавии (!)». Хотя, как это видно неархеологу Фомину (на что упор делает Клейн[436]), Жарнов говорит о «четверти гнездовских погребений», а не «четверти населения Гнездова», как это уже преподносит Мурашева под воздействием скандинавомании (да и «состав кладбища не отражает прямо состава живой общины и т. д.», отмечает Клейн[437]). И это отнюдь не оговорка. В 1998 и 2009 гг. она вновь повторила, что «Ю.Э. Жарнов, анализируя скандинавские погребения в Гнездове, приходит к выводу, что скандинавы составляли не менее четверти гнездовского населения»[438].

Подсчеты Жарнова и бурные «ахи-охи» Мурашевой по их поводу тут же сказались на работах историков. Так, Р.Г. Скрынников, нашедший, под огромным влиянием археологов, в нашей истории «Восточно-Европейскую Нормандию», в 1997 г. представил Гнездово как «едва ли не самый крупный в Восточной Европе скандинавский некрополь», опорный пункт норманнов, «преодолевавших сопротивление Хазарии». В 2011 г. В.Г. Вовина-Лебедева в своем учебнике утверждала, увеличивая стилем изложения численность пребывания в Гнездове скандинавов, что там «обнаружено более 3 тысяч курганов. В большинстве своем они скандинавские…»[439], т. е. «четверть гнездовских погребений» Жарнова выросла у нее намного более 50 %.

«Цифры» Жарнова произвели, естественно, впечатление и на Клейна, который в 2009 г. его статью назвал в одном ряду со статьей 1970 г., написанной им совместно с Лебедевым и Назаренко: «Какие бы сомнения ни выдвигались по поводу раннего норманского присутствия на Руси, это присутствие зафиксировано археологами – нами предъявлены списки памятников и карты, распределенные по векам, начиная с IХ». Показательно, что статью 1970 г. Клейн перепечатал в 2009 г. в «Споре о варягах», говоря при этом, словно не было признаний Лебедевым 1978-го и 1986 г. фиктивности ее данных, что она «была первой объективной сводкой по норманским древностям Киевской Руси на послевоенном уровне. Ее появление приветствовалось во многих обзорах, как отечественных… так и зарубежных… … Мы отстояли не только свое существование, но и возможности для всех работать свободно»[440], т. е. без всяких теперь оглядок лепить из русской истории незамысловатый и нелепый слепок со скандинавского мира.

Как это делал 100 лет назад швед Т.Ю. Арне, решавший, отмечается в литературе, «вопрос об этнической принадлежности погребальных памятников… довольно просто: если в погребении найдена хотя бы одна скандинавская вещь, значит – здесь захоронен норманн». Хотя, как известно, «решающим фактором является весь погребальный комплекс в целом, т. е. и вещевой инвентарь, и особенно обряд погребения, ибо погребальный обряд весьма консервативен и прочно сохранялся в те времена (и до настоящего времени) у каждого племени и народа». «Однако, – резюмировал в 1979 г. И.П. Шаскольский, – при применении на практике подобного критерия встретились большие трудности. Нашим археологам известен скандинавский обряд захоронения в ладье (VI–XI вв.), но обряд этот не был в Швеции IX–XI вв. единственным или хотя бы преобладающим. В шведских могильниках IX–XI вв. одновременно существовало несколько различных погребальных обрядов, были широко распространены курганные захоронения с трупосожжением или трупоположением, и по обряду, и по внешнему виду сходные с курганными захоронениями того же времени в восточнославянских землях (в том числе с массовыми сельскими курганными захоронениями, которые не могут связываться с норманнами)»[441].

Посмотрим теперь на остаток, который выпадает после проверки приведенных выводов археологов. В 1990 г. антрополог Т.И. Алексеева, исследовав краниологическую серию Гнездовского могильника – четыре мужских и пять женских захоронений (крайне малая ее численность объясняется господством обряда трупосожжения), подытоживала: «… Отличие от германского комплекса и явное сходство с балтским и прибалтийско-финским налицо».

А в 1998 г. не страдающая в отличие от наших археологов скандинавоманией скандинавка А. Стальсберг, обращая внимание на наличие в Гнёздове «удивительно большого числа парных погребений с ладьей» (8—10 из 11) и указав, что «муж и жена обычно не умирают одновременно», не решилась принять за скандинавок спутниц умерших, т. к. убийства вдовы и ее похорон с мужем скандинавская история вроде бы не знает. Добавив к тому, что «следы вторичных захоронений найдены в несожженных камерах в Бирке, но трудно признать такие случаи в кремациях Гнездова, так как археологи, которые копали там, кажется, не отмечали возможные следы вторичного погребения». Вместе с тем она указала, что ладейные заклепки из Гнездова «ближе к балтийской и славянской, нежели скандинавской традиции», и объединила их с заклепками из ладожского Плакуна[442] (однако в 2012 г. Т.А. Пушкина, В.В. Мурашева и Н.В. Енисова говорили о гнездовском богатом «скандинавском парном сожжении», а А.Е. Леонтьев и Е.Н. Носов тогда же подчеркнули, что «археологическим свидетельством деятельного скандинавского присутствия являются находки ладейных заклепок»[443], но которые, по заключению Стальсберг, не имеют никакого отношения к скандинавской традиции).

Умножить на ноль сказанное Жарновым, Мурашевой и Клейном заставляет и тот еще факт, что основная масса гнездовских курганов не содержит оружия: погребения с набором воинского снаряжения составляют, констатировала в 2001 г. Т.А. Пушкина, около 3,7 % от числа всех исследованных[444] (на тот момент было обследовано около 1100 захоронений[445]). Но отправлять воина в загробный мир без оружия – для шведов это совсем не типично. Ибо в Валгаллу – «чертог убитых» – они приходили так, как им завещал Один: «каждый должен прийти в Валгаллу с тем добром, которое было с ним на костре…», и в первую очередь с оружием. «Умирая, – отмечает английская исследовательница Ж. Симпсон, – викинг-язычник забирал оружие с собой в могилу…», т. к. видел себя участником вечной битвы, в которой павшие воины вечно убивают друг друга и вечно возвращаются к жизни, «чтобы вновь начать бесконечный праздник»: они «все рубятся вечно в чертоге у Одина; в схватки вступают, а кончив сражение, мирно пируют»[446].

Нельзя в данном случае не упомянуть серьезнейшую ошибку археологов, в ложном свете представлявшую историю Ижорского плато. Потому как расположенные на нем в громадном количестве курганы XI–XIII вв. считали древнерусскими, т. к. «они полны заупокойными дарами общерусских форм», в результате чего не оставалось места финскому племени водь и его памятникам. Но оказалось, что водские земледельцы в XII–XIII вв. «в изобилии пользовались новгородскими вещами и черты своего этноса сохранили лишь в курганной обрядности – в восточной ориентировке погребенных. … Водская культура формировалась в XII–XIII вв. под сильным влиянием Новгорода, где изготавливались на вывоз даже детали финского костюма»[447]. Можно также вспомнить и тот хорошо известный факт, что «при раскопках курганов поросских черных клобуков обнаружено много русского оружия и другой утвари. Оказывается, что кочевники носили русские шлемы, сабли, кистени и булавы, возможно, кольчуги»[448]. И что, теперь следует объявить погребенных в этих курганах русскими?

Клейн, обращаясь к клятвам руси Х в. на оружии, описанным в ПВЛ, заключает, что «клятва на оружии – типично норманская»[449]. Но клятва на оружии не является, на что указывал еще в позапрошлом столетии, возражая И.Ф. Кругу и приводя тому примеры, С.А. Гедеонов[450], «типично норманской», и на нем, наверное, клялись все языческие народы без исключения. Так, например, римский папа Николай I в письме болгарскому царю Борису I (ум. 907) пишет: «Вы утверждаете, что у вас был обычай всякий раз, когда вы собирались связать кого-то клятвой по какому-нибудь делу, класть перед собой меч, им и клялись»[451]. И если мы не хотим принять и болгарского царя Бориса, и его ближайшее окружение, и их предков – тюрков по происхождению – за норманнов, то и это мнение Клейна надлежит умножить на ноль.

Мурашева на ощупь, посредством лишь мира «вещественных источников» получая «картину, лишенную тенденциозности», утверждает, что использование рогов-ритонов в погребальном обряде Черной могилы – это «скандинавский признак»[452]. Большой курган Черная Могила на Черниговщине вошел в науку как погребальный памятник норманна посредством шведского археолога Х. Арбмана, ученика Т.Ю. Арне и активного сторонника его теории норманнской колонизации Руси. Но такую интерпретацию, не находящую отражение в инвентаре, английский археолог П. Сойер в 1962 г. охарактеризовал как ярчайший пример тенденциозной аргументации. А в 1982 и 1999 гг. В.В. Седов отмечал, что рога-ритоны, имевшие ритуальное значение, «тесно связаны со славянским языческим культом и были атрибутами языческих богов… и принадлежностью ритуальных пиров»[453].

Значит, и рога-ритоны как «скандинавский признак» вновь умножаем на ноль.

В 2003 г. Петрухин представил погребальный комплекс Черной Могилы как «настоящую модель Вальхаллы». Но в 1960—1970-х гг. антрополог Т.И. Алексеева, руководствуясь четкими критериями, отметила отсутствие в Черниговском некрополе германских (норманнских) особенностей. В 1998 г. В.В. Седов констатировал, что особенности обрядности Черной Могилы: «Предметы вооружения и конского снаряжения на кострище были сложены грудой, остатки кремации с доспехами были собраны с погребального костра и помещены в верхней части кургана – не свойственны скандинавам, но имеют аналогии в других дружинных курганах Черниговской земли»[454].

И от Черной Могилы как свидетельства в пользу присутствия скандинавов на Руси посредством того же ноля остается все тот же ноль.

Перечисление таких вот нулевых результатов Клейна и его сотоварищей слишком утомительно и займет уйму времени. Причем у Клейна, а это какая-то его личная особенность (своего рода талант), их не просто много, они еще весьма причудливы по своей выдумке (по принципу: Людота = Людвиг). Так, увидев в словах Олега Вещего, что Киев будет «матерью русским городам», еще сильную привязанность князя «к нормам норманской речи», он задается вопросом: «Почему матерью, а не отцом? В славянской речи «город» – мужского рода». И дает на него ответ: «в германской речи, включая северогерманскую, скандинавскую, родную для него, и «крепость», и «город» (нем. «die Burg» и «die Stadt», швед. «borg», «stad»)» были женского рода[455].

Но тогда князь – германец-скандинав – скорее бы произнес на ломаном русском языке: быть Киеву «матерью русским бургам (штадтам)» или «мутер русским городам» (тут юморист Задорнов, четко отделяющий свою сценическую деятельность от интереса к истокам Руси, отдыхает).

Хотя обрати археолог свой взор на южнобалтийских славян, то узнал бы, что их город Штетин западноевропейские авторы представляют, отражая воззрения своих информаторов, т. е. славян, старейшим городом Поморья, «матерью городов поморских» («Hans enim civitatem antiquissimam et nobilissimam dicebant in terra Pomeranorum, matremque civitatum»). Потому как ему принадлежал почин в общественных делах и его решениям покорялись младшие сверстники[456].

Взять также все сказанное норманнистами в адрес М.В. Ломоносова и как ученого, и как человека, например, тем же Клейном. Взять и соотнести с конкретными фактами, что я и сделал в «Ломоносовофобии российских норманистов». И опять вынужден все умножить на ноль. А в остатке, понятно, пустота, да еще невероятная ненависть к Ломоносову. Невольно задумываешься, что если даже и ошибался он в решении варяго-русского вопроса, то зачем так его ненавидеть, высмеивать, позорить, отчитывать, словно первоклашку, за невыученный урок, учить молодежь демократической России презирать «архангельского мужика», бывшего, оказывается, и не ученым, и не гением, а «пособником реакции» и тормозом науки.

Это ненавистное отношение к нашему гению, равного которому не знает мировая история, в ноябре 2011 г., в самый канун его дня рождения, «Аргументы и факты» (№ 46, с. 40), выходящие миллионными тиражами в России и за рубежом, бесстыдно выразили статьей Савелия Кашницкого «Что о дураке жалеть! 300 лет русскому гению М.В. Ломоносову»[457]. Но в соавторы борзописцу Кашницкому можно спокойно записать десяток норманнистов-«ломоносововедов», включая Клейна.

В науке такого, конечно, быть не должно, в ней могут быть только факты. Но когда их нет, т. е. нет самой науки, то бал правит подлая и позорная ненависть по имени «ломоносовофобия», которая, как и подобает войне на уничтожение, не знает передышки и милосердия. Причем творится это грязное дело с нескрываемым удовольствием и садизмом. И все больше и больше выставляя русского Ломоносова в качестве антигероя русской истории. При этом в ход идет абсолютно все: и факты, которые были, но которые однозначно негативно толкуют против Ломоносова (например, его взаимоотношения с Миллером и Шлецером), и факты, которых не было, но их рождает воспаленное от ненависти сознание норманнистов. Разумеется, во благо русской же науки. Ее, родимой.

Так, прошлым летом на сайте «Полит. Ру», известном своей любвеобильностью к Клейну, появилась статья Алексея Муравьева «Историк на обочине»[458]. И данный Муравьев, на первый взгляд, вроде бы не случайный человек в исторической науке, все же кандидат этих наук, религиовед, работает старшим научным сотрудником в Институте всеобщей истории РАН, преподает в МГУ им. М.В. Ломоносова, является заместителем директора Московского духовного училища Русской православной старообрядческой церкви, секретарем редакционной коллегии журнала РАН «Христианский Восток», членом Управляющего Совета Ассоциации российских религиоведческих центров. Но ни по варягам, ни по Ломоносову работ у него до июля 2012 г. не было.

Теперь Муравьев решил по чьему-то спецзаказу, а то с чего бы это вдруг, стать еще «антинорманнистоведом» и «ломоносововедом». А дело это, оказывается, совершенно пустяковое, когда у тебя в ведущих Клейн (есть и ссылочка на его «Спор о варягах»): бывший директор Института российской истории РАН А.Н. Сахаров прислуживал, в отличие от профессионалов-историков Е.А. Мельниковой и И.Н. Данилевского, властям, антинорманнисты – дилетанты и маргиналы с ущемленным национальным сознанием, сам же антинорманнизм – ну кто бы сомневался! – «банальная ксенофобия».

Но вот перо Муравьева выводит фамилию Ломоносова и выдает нечто, не звучавшее даже у Клейна: этот «эрудит и всезнайка», «ругаясь с Байером, Шлецером и Миллером, заявлял, что этруски – это русские, а россияне так называются оттого, что рассеяны по миру».

После прочтения такого рода писанины всегда возникает неловкость за их авторов. Чего себя на посмешище выставляют, учителей своих, коллективы, наконец, в которых работают? Хотя Муравьев, наверное, очень даже гордится своей статьей и собою, молодцом, ведь как здорово врезал ксенофобам антинорманнистам, особенно, а это уже пламенный привет не только от преподавателя МГУ им. М.В. Ломоносова, но и выпускника этого прославленного университета, «всезнайке» Ломоносову.

Но прежде чем фамильярничать с великим человеком и, следует называть вещи своими именами, плевать в его сторону по нехорошей привычке, несомненно, унаследованной им с детства, следовало Муравьеву хотя бы заглянуть в «Указатель этногеографических названий» (или «Указатель географических названий») шестого тома Полного собрания сочинений Ломоносова издания либо 1952, либо 2011 годов. Почему туда? Да потому как исторические труды Ломоносова Муравьев не читал. И сейчас не осилит. А вот если бы заглянул в этот указатель, то увидел бы, что там нет этнонима «этруски», т. е Ломоносов его не использовал совершенно. Он, разумеется, знал данное слово, т. к. много читал по римской истории, и читал значительно больше

Муравьева. Взять, например, источники, «без которых, – как отмечал Ломоносов в 1753 г. – отнюдь ничего в истории предприять невозможно»[459]: Тит Ливий, Корнелий Непот, Плиний Старший Гай Секунд, Квинт Курций Руф, Тацит Публий Корнелий, Солин Гай Юлий, Спартиан Элий. А постраничные ссылки Ломоносова на этих авторов Муравьев, чтобы себя не утруждать, может узнать по «Указателю личных имен» того же тома.

К тому же студенту истфака по курсу «Историография отечественной истории» хорошо известно, что название «русские» Ломоносов выводил от роксолан, имя которых могло звучать, по его справедливому предположению, как «россоланы», т. е. «россы» и «аланы» (но при этом иранское племя роксолан наш гений ошибочно считал славянским).

А вот версию, «что россияне так называются оттого, что рассеяны по миру», проводил Синопсис, а за ним норманнист Г.З. Байер. И норманнист Г.Ф. Миллер весной 1750 г. оспаривал, в ходе обсуждения своей речи «Происхождение народа и имени российского», мнение Ломоносова о роксоланах как русских, убеждал его и других членов Чрезвычайного собрания в том, что «в нашем веке укрепилась этимология имени руссы от рассеяние». С годами, по мере знакомства с источниками, он откажется и от норманнизма, и от этой этимологии и в 1773 г. скажет, что нет «нужды прибегать к прежним произвождениям онаго от некоего князя Русса, от россыпания, от русых волос, скудость каковых доводов каждому разумному человеку приметна»[460].

Каждому разумному человеку также известно, что Ломоносов не мог «ругаться» с Байером потому, что тот умер в 1738 г. в Санкт-Петербурге, когда Михаилу было всего 17 лет и он жил еще на своем дорогом Курострове, что на Северной Двине, напротив Холмогор.

Само же незнайство Муравьевым элементарных вещей проистекает не только, о чем я уже говорил в адрес норманнистов в 2010 г., «из-за пренебрежения к истинному научному труду, очень затратному по времени, а также из-за лености ума и самодовольства («Все и так ясно!»)»[461], но и из-за его неисторического образования: он есть выпускник кафедры классической филологии филфака МГУ. Филолог – хорошая, конечно, специальность, но она ведь не история России и не отечественная историография. А человек, их не ведающий совершенно, но берущийся рассуждать в них «как-то-и-чего-тотам-вед», – это очень большое несчастье для науки и общества.

Вот такая у нас норманнистская наука, в которой филологи защищают кандидатские диссертации по истории и становятся «религиоведами» (и потому, как ни то ни се, оказываются на обочине науки). А археологи занимаются лингвистикой и считают себя наипервейшими «ведами» по источникам и истории. При этом строго-настрого запрещая историкам, раз они в раскопках не участвуют, трогать варяжский вопрос, ибо только они знают, как его трактовать.

Но вопрос этот вполне обеспечен, как уже говорилось, письменными источниками, которых достаточно, чтобы спокойно решить его без археологии и лингвистики. В связи с чем они могут играть только вспомогательную роль. Причем ровно такую, какую им отведут именно историки. Потому как варяго-русский вопрос – это вопрос чисто исторический, и он должен решаться на основе исторических источников и историческими методами.

А как его решали до того, как археологи только себя объявили «варяго-русоведами», видно по Байеру, так почитаемому Е.В. Пчеловым: он «с научной точки зрения» разработал «вопрос о варягах»: «опираясь на иностранные источники IX–XI вв., русские летописные тексты и, что немаловажно, на данные лингвистики, обосновал скандинавское происхождение варягов, которое признано и современной исторической наукой»[462].

Но иначе считал А.Л. Шлецер, констатируя, что один «из величайших литераторов и историков своего века» Байер трактовал древнюю русскую историю «только по классическим, северным и византийским», но не по русским источникам (т. е. и не «ура-патриот», но не согласен с Пчеловым), ибо за двенадцать лет пребывания в России он по-русски «никогда не хотел учиться». В связи с чем, будучи зависимым «всегда от неискусных переводчиков» летописи и слишком много веря сагам, этим, как он точно сказал, «исландским сказкам» и «исландским бредням», наделал «важные» и «бесчисленные ошибки» (а саги сейчас норманнисты ставят выше ПВЛ). Поэтому, заключал Шлецер, у него «нечему учиться российской истории» (и Н.Л. Рубинштейн отмечал у Байера «полное отсутствие русских источников». Впрочем, факт этот очень хорошо известен специалистам[463].

А истинную оценку его «лингвистическим», т. е. рудбековским методам дали в полном согласии друг с другом антинорманнист М.В. Ломоносов и норманнист В.О. Ключевский. Так, первый говорил, что Байер, «последуя своей фантазии… имена великих князей российских перевертывал весьма смешным и непозволенным образом для того, чтобы из них сделать имена скандинавские; так что из Владимира вышел у него Валдамар, Валтмар и Валмар, из Ольги Аллогия, из Всеволода Визавалдур и проч.» (к скандинавским он отнес даже имена Владимир и Святослав). И второй констатировал, что «впоследствии многое здесь оказалось неверным, натянутым, но самый прием доказательства держится доселе».

Держится его «доселе» и Клейн: в 2004 г. он внушал читателю, что имена «Рюрик (Хредрик), Олег (Хелгу), Аскольд (Хаскальдр), Дир (Дюрре), Игорь (Ингвар)… легко раскрываются из скандинавских» корней»[464]. У рудбеков всегда так – легко! (исходя из характеристики Клейном «жэзээловского» «Рюрика» Пчелова как «новейшее исследование», повторившее стародавние идеи, отвергнутые, по причине полного подрыва ими шведского взгляда на русскую историю, еще норманнистами Погодиным и Куником[465], он принимает нашего Рюрика за Рорика Ютландского, т. е. ему что Рорик сейчас, что Хредрик в 2004 г., все едино, только бы подальше от истины).

Выше говорилось, как высмеивал «рудбековскую» лингвистику Шлецер. И другой немецкий историк, Эверс, предупреждал об огромной опасности для истории «ложного света произвольной этимологии». Ибо этимология, правомерно подчеркивал он, «может служить только для того, чтобы пояснять уже обоснованный тезис. А поскольку тезис о скандинавском происхождении руссов-варягов, на мой взгляд, является абсолютно необоснованным, то любая кажущаяся вероятной этимология, которая свидетельствует в его пользу, сама по себе появившаяся из ничего, так ни к чему и не приведет». Потому как «мы видим только сходство звука, но самое величайшее сходство не предохраняет от заблуждения. В самых далеких между собою странах звуки по одному случаю часто бывают разительно сходны: кто не почел бы имен Лохман и Свенванга за германския или скандинавския, если бы сии имена не были бы ему известны прежде? И между тем то принадлежит арабу, а сие китайцу»[466].

Но возвращаясь к Байеру, надлежит сказать, что он, рассмотрев в посмертно изданной в 1741 г. статье Origines Russicae («Происхождение Руси») все известные на его время свидетельства о руси, признал, что «россы приняли свое название не от скандинавов»[467]. И Шлецер в 1768 г., когда он еще не был стопроцентным норманнистом и принимал во внимание свидетельства о южной руси, нисколько не связывая ее со скандинавами, отрицал связь Ruotsi с Русью и подчеркивал, что «мне кажется невероятным, что целый народ заимствовал для собственного обозначения иностранное название другого народа, только потому, что его князья принадлежали к последнему».

При этом заметив далее, что «те, кто считает Рюрика шведом, находят этот народ без особых трудностей. Ruotzi, – говорят они, именно так и сегодня называется Швеция на финском языке, а швед – Ruotzalainen: лишь слепой не увидит здесь русских! И только Нестор четко отличает русских от шведов. Более того, у нас есть много средневековых известий о шведах, а также тщательно составленный список всех их названий: ни одно из них не указывает, что когда-то какой-либо народ называл шведов русскими. Почему финны называют их Ruotzi, я, честно признаться, не знаю»[468]. А честность – это правило ученых. «Лучше признать свое неведение, чем заблуждаться», – помнится, говорил Байер. Но далеко не все этому умному совету следуют.