– Кто еще знает все это?

Кого бы я ни назвал, они легко установят обман. Я мог бы сказать, что в общедоступной сети заложена моя программа, замаскированная и неуязвимая, которая оповестит обо всем полицию НГ в случае моего исчезновения. Но они в это не поверят – ведь если бы у меня было достаточно фактов, чтобы убедить полицию вмешаться, я бы так и сделал, вместо того чтобы самому пробираться в здание.

– Никто.

– Как вы проникли в здание?

Здесь тоже врать бесполезно. Наверняка они уже почти все выяснили сами. Подтвердив то, что они и так знают, я вызову больше доверия к себе.

– Что вам известно о работе, которой мы здесь занимаемся?

– Только то, что я узнал из объявления. Биологические исследования по контракту.

– И как вы полагаете, почему нас интересует Лаура Эндрюс?

– Я этого еще не понял.

– Какие у вас гипотезы?

– Теперь уже никаких. – Чтобы убедительно лгать, существуют специализированные моды. Они следят за такими параметрами, как распределение акцентов в речи, температура кожи, частота биений сердца и т, д. Мне это не нужно – о таких вещах заботится «Н3». – Ничего, что согласуется с фактами.

– Совсем ничего?

У меня нет недостатка в ложных версиях, чтобы подтвердить, что я действительно ничего не знаю. Я вспоминаю все, даже самые неправдоподобные гипотезы, которые только мелькали у меня в голове за последние восемь дней – за исключением компании Х с ее лекарствами, калечащими плод, и Лауры-эскейпера. Я чуть не упоминаю даже о моих страхах по поводу Детей, но вовремя спохватываюсь – теперь это выглядит просто смешно и может прозвучать как слишком откровенная ложь.

Когда я наконец умолкаю, женщина говорит: «Хорошо», но не мне, а охраннику. Тот убирает пистолет от моего виска, но не поднимает меня из кресла, и я вдруг понимаю, что сейчас произойдет. На краткий миг меня охватывает ярость – то без сознания, то с завязанными глазами, да как же тут хоть что-нибудь узнаешь! – но «Н3» быстро гасит эту непродуктивную вспышку эмоций.

Игла входит в вену, препарат попадает в кровь. Я не пытаюсь с ним бороться – смысла нет.

* * *

Я просыпаюсь в постели. На мне нет даже наручников. Оглядываюсь вокруг. Я в маленькой, почти пустой квартире. Мужчина, которого я раньше не видел, сидит в углу комнаты, держа руку с пистолетом на колене. Судя по звукам, доносящимся с улицы, мы примерно на пятнадцатом – двадцатом этаже. Шестое января, семь часов сорок семь минут.

Я встаю, иду в ванную. Охранник не пытается меня остановить. В ванной – унитаз, раковина, душ, тридцатисантиметровое окошко с непрозрачным стеклом, вдвое меньших размеров решетка вентиляции на потолке. Помочившись, я мою руки и лицо. Не выключая воду, быстро обыскиваю помещение, но не нахожу ничего, что могло бы хоть как-то пригодиться в качестве оружия.

Квартира состоит из одной комнаты, угол занимает кухня. Небольшой холодильник выключен, дверца его приоткрыта. Микроволновая печь и плита встроены в стол. Над раковиной окно, его закрывают жалюзи. Я направляюсь к кухне, но охранник говорит:

– Тебе там ничего не нужно. Завтрак скоро принесут.

Я киваю и возвращаюсь к кровати, прохаживаюсь возле нее, разминая затекшие мускулы.

Вскоре другой мужчина приносит коробку, набитую всевозможной готовой едой, и кофе. Я ем, сидя на кровати. Охранник не хочет составить мне компанию и игнорирует мои попытки завязать разговор. Его глаза двигаются только вслед за мной, и иногда кажется, что он просто оцепенел, но я точно знаю, что на самом деле он начеку. Я хорошо помню свои двенадцатичасовые бдения в таком же состоянии. Если уж мод обеспечивает бдительность, то человек в принципе не способен ее ослабить. Скука, нетерпение, посторонние мысли становятся физически невозможными. Без настройки я могу острить по поводу зомби, но находясь под настройкой, я твердо убежден, что истинная сила нейротехнологии не в создании экзотических состояний сознания, но в усилении сознательного акта выбора и абсолютной концентрации на главном.

Я уже жду, что после еды меня снова усыпят, но этого не происходит. Пользуясь случаем, я ложусь на кровать и гляжу в потолок с видом образцового заключенного, демонстрируя полную ненужность какого-либо принуждения. Я не намерен причинять своим тюремщикам ни малейшего беспокойства, пока шансы на успех так ничтожно малы.

А если они никогда не станут больше?

Что будет, если я не сумею бежать?

Во многих отношениях самым простым выходом для них было бы убить меня. Но каковы альтернативы? Предположим, просто так, для забавы, что допрашивавшая меня женщина подразумевала что-то конкретное, говоря о «милосердии». Что она могла иметь в виду?

Возможно, стирание памяти, причем грубое. Если МБР не хочет тратить круглую сумму на картирование моего мозга ради поиска нужной им информации, этого тем более не будут делать ради сохранения целостности моей личности. В процессе эволюции человеческой памяти не требовалось вырабатывать механизм удобного стирания информации. Чтобы исключить из памяти заданный набор сведений, не затронув больше ничего, требуется проведение колоссального объема расчетов. Единственный дешевый, но эффективный вариант – пройтись бульдозером.

Итак (в порядке убывания вероятности), они могут убить меня, стереть мою память, отпустить. Как изменить ситуацию в свою пользу? Есть ли надежда найти (или изобрести) причины, по которым моим тюремщикам следует оставить меня целым и невредимым? Ведь я так и не знаю, кто они и чем занимаются, да и вряд ли узнаю, если у меня по-прежнему не будет возможности собирать информацию.

Снимки Culex'a все еще у меня в голове. Я снова просматриваю их, один за другим, надеясь на то, что мог не заметить что-нибудь важное. На экранах рабочих станций полно информации, но я не очень-то разбираюсь в цепочках ДНК, моделях белков и нейронных картах. Я могу прочитать их, как ребенок способен прочитать все буквы даже в самой трудной книге, но нет ни малейшей надежды, что я сумею распознать изображенные на экранах структуры, не говоря уже о разгадке возможного направления исследований.

Меня опять кормят. Охранник сменился. Я часами тасую в голове одни и те же факты, но из противоречий не кристаллизуется ничего нового. Побег представляется таким же невероятным, как раньше. Кинуться на охранника – верное самоубийство, с разбегу выбить стекло и выброситься на улицу – шансов выжить чуть больше, но скорее всего меня застрелят еще на полпути к окну.

Чем более призрачными выглядят возможные пути к спасению, тем в большую отрешенность погружает меня «Н3». Эта настройка требует от меня новой информации и сама же знает, что я не могу ее добыть. Она требует, чтобы я сосредоточился на реалистичных стратегиях выживания, но понимает, что их просто нет. Как она поступит, когда у нее не останется ни единой цели, к которой можно стремиться, а хитроумные критерии оптимизации потеряют всякий смысл? Отключится? Смирится? Предоставит мне самому делать выбор из нескольких безнадежных вариантов?

Ближе к вечеру в комнату заходит человек, который вчера вел меня на допрос. Он бросает на кровать наручники:

– Надень и застегни за спиной.

Что на этот раз? Еще один допрос? Я встаю, поднимаю с кровати наручники. Другой охранник направляет пистолет мне в лоб и щелкает кнопкой автоматического режима.

– Куда вы меня повезете?

Никто не отвечает. Помедлив, я застегиваю наручники. Первый охранник подходит ко мне, вынимая капсулу для подкожных инъекций. Я уже почти привык ко всему этому.

Ага, ясно. Давно знакомая процедура, бояться нечего – именно так это и нужно делать. В руках у охранника такая же светло-голубая капсула, как и прежде, но маркировка на ней закрыта его рукой.

– Скажите, куда мы все-таки поедем?

Не обращая на меня внимания, он вытаскивает капсулу из пакетика. Он смотрит прямо мне в глаза, но моды настолько урезали его сознание, что взгляду уже нечего выражать.

– Я хочу знать...

Двумя пальцами он натягивает кожу у меня на шее. Ровным голосом я произношу:

– Я хочу поговорить с вашим боссом. Я не все рассказал ей в прошлый раз. Мне надо объяснить ей кое-что важное.

Никакой реакции. Оружие по-прежнему на автомате, отбиваться – верная смерть. Игла входит в кожу. Остается только ждать.

* * *

Я открываю глаза и, моргая, смотрю на залитый ярким солнцем потолок. Комната все та же. Настройка, впрочем, снята. Сейчас 16:03, седьмое января. Стул охранника на месте, но самого охранника нет.

Некоторое время я лежу совершенно неподвижно. Мышцы онемели, голова кружится. Когда я пробую встать, чувствую еще большую слабость и остаюсь сидеть на краю постели, обхватив голову руками, пытаясь привести мысли в порядок.

Я испытываю приступ острой, удушливой клаустрофобии. Вот так бы и умер, как славный послушный робот. Хуже всего вспоминать, как я спокойно смирился с тем, что надеяться больше не на что, как послушно прошел все этапы этого пути.

Если бы меня попросили, я бы и могилу себе вырыл.

Но я все еще жив. Почему? Для чего меня усыпили? Если они перекроили мою память, то сработали на редкость чисто – за один день так вряд ли сделаешь. (Впрочем, может быть, прошел целый год, а все, что говорит об обратном, подделано?) Дверь открывается, я поднимаю голову и вижу того охранника, который делал мне укол. Он вооружен, но пистолет висит на поясе, в кобуре. Он, похоже, знает, в каком я состоянии. Может быть, они смыли мои настроечные моды? Я вызываю «Н3», он на месте, и я едва удерживаюсь от того, чтобы включить настройку.

Он что-то бросает мне. Я даже не пытаюсь поймать этот предмет, и он падает к моим ногам. Это магнитный ключ.

– От подъезда, – говорит он. Я смотрю на него во все глаза. Похоже, он немного смущен. По-моему, он отключил все свои поведенческие моды. Он берет стул, стоящий в углу, ставит его рядом с кроватью и садится, глядя на меня:

– Все нормально. Меня зовут Хуан Кинь. Мне надо тебе кое-что сказать.

– Что? – Кажется, я начинаю догадываться. Снова мелькает мысль включить настройку, чтобы смягчить удар, чтобы не впасть в шок, но я уже почти уверен, что это не потребуется.

Он осторожно говорит:

– Ты завербован. Тебя завербовал Ансамбль.

– Ансамбль. – Это слово пронизывает мой мозг, по дороге нажимая на кнопки и щелкая переключателями. На мгновение моему взору ясно предстает новенький, сверкающий механизм, четко очерченный и совершенно понятный. Хотя, быть может, это не более чем иллюзия, побочный эффект, фантом. В любом случае озарение (или мираж) через секунду исчезает, и теперь постичь механику того, что возникло в моем мозгу, мне ничуть не легче, чем докопаться путем самоанализа до тех нейронов, которые управляют моими кишками или сердечной мышцей.

– Что с тобой?

– Все в порядке.

Это правда, так оно и есть. Я – как бы по обязанности – испытываю некий абстрактный ужас и что-то вроде ярости, но все это перевешивается острым чувством облегчения от того, что я наконец узнал и понял свою дальнейшую судьбу.

Так вот что означало их «милосердие». Я жив. Моя память осталась нетронутой. У меня ничего не взяли – наоборот, дали нечто новое.

Я не имею понятия о том, что такое Ансамбль. Но я точно знаю, что в моей жизни нет ничего важнее.

Часть 2

Глава 5

Когда Хуан уходит, я еще несколько минут слоняюсь по комнате, мысленно составляя список необходимых покупок. Одежда, в которой я проник в МБР, уничтожена, но кошелек мне вернули в полной сохранности. Затем я вспоминаю, что у меня есть одежда в «Ренессансе» и, кстати, не мешало бы рассчитаться за номер. Я кладу ключ от подъезда в карман, спускаюсь по лестнице, нахожу табличку с названием улицы, определяюсь на местности. Оказывается, я всего в нескольких километрах к югу от отеля, и я иду туда пешком.

Я не могу удержаться от фантазий на тему о том, что я стал бы делать, если бы мои прежние приоритеты имели надо мной прежнюю власть. Новый мод не препятствует этим фантазиям. В голове непроизвольно проносятся самые невероятные сценарии, вплоть до того, чтобы героическим усилием воли подавить действие мода хотя бы настолько, чтобы успеть добежать до ближайшего нейротехника, который и освободит меня. Я не сомневаюсь, что именно этого я захотел бы раньше, но мне так же очевидно, что сейчас я этого совершенно не хочу. В этом неприятном раздвоении сознания есть нечто, напоминающее настойчивые, но не вполне искренние уколы совести.

На улицах полно народу, влажность такая, что можно задохнуться. С почти механической настойчивостью я пробираюсь сквозь субботнюю вечернюю толпу. Прохожу через большую группу из примерно шестидесяти подростков обоего пола, чьи совершенно идентичные ухмыляющиеся лица скопированы с какой-то поп-звезды. Одинаковые люминесцентные татуировки синхронно мигают, воспроизводя серию психоделических узоров. «Они не ищут приключений, – говорит «Дежа Вю». – Просто хотят, чтобы их видели».

Придя в отель, я быстро собираю вещи и рассчитываюсь. На обратном пути делаю крюк и иду мимо аэропорта. В основном из любопытства – хочу выяснить, следят ли за мной, или МБР отныне полностью мне доверяет. Я хочу войти в зал, попытаться купить билет и посмотреть, станет ли кто-нибудь мне препятствовать, но эта мысль кажется настолько ребяческой, что я тут же забываю о ней и иду дальше.

Подсознательно я ожидаю услышать какие-нибудь внутренние голоса или увидеть галлюцинации, хотя прекрасно знаю, что такие грубые методы больше не используются. Моды верности ничего не нашептывают вам прямо в черепную коробку. Они не забрасывают вас изображениями объекта преданности, одновременно возбуждая центры удовольствия в мозгу, и не скручивают болями и тошнотой, если ваши мысли отклоняются от правильного курса. Они не затуманивают ваши мозги блаженной эйфорией или лихорадочным фанатизмом, не пытаются перехитрить, заставляя поверить в противоречивую, но изящную казуистику. Никакого промывания мозгов, никакой дрессировки, никакого внушения. Мод верности не инструмент, призванный что-то изменить, он сам является конечным продуктом, свершившимся фактом. Не обоснование веры, а сама вера, вера во плоти, или скорее плоть, превращенная в веру.

Более того, нейроны, на которые воздействует мод, перекоммутируются жестко, так что последующие манипуляции невозможны физически. Поколебать такую веру невозможно.

Не знаю, усиливают или ослабляют все эти сведения раздвоенность моего сознания. Мод никак не препятствует мне думать об этих вещах. По-видимому, тот факт, что я понимаю, что со мной произошло, дает такие преимущества, которые перевешивают любые конфликты между искренностью чувств и осознанием их истинной природы. В конце концов, если бы я не знал, почему я испытываю такие чувства к Ансамблю, то, наверное, сошел бы с ума, пытаясь это понять. Мод, конечно, можно было сконструировать так, чтобы он никак не проявлял своего существования. Можно было бы позаботиться и о том, чтобы не возникали вопросы о причинах произошедших перемен. Однако такую цензуру было бы очень трудно реализовать, не низводя пользователя до состояния почти полного идиотизма. Вместо этого мой разум и память остались нетронутыми (насколько я могу судить), чтобы я мог самостоятельно все осмыслить и принять новую ситуацию.

Ансамбль, как объяснил Хуан, – это международный союз исследовательских групп. МБР возглавляет этот союз. Работа, которой они занимаются, должна совершить переворот в науке, и я призван сыграть свою скромную роль в том, чтобы эта работа велась без помех. Я все еще несколько заторможен после легкого шока, но это постепенно проходит, и я начинаю сознавать, в какой восторг приводит меня эта перспектива. Ведь служить Ансамблю действительно очень важно для меня, и то, что это результат действия наномашин, а не более традиционных факторов, ничуть не умаляет этой важности.

Разумеется, залезать без разрешения в чужой мозг – гнусность, но в данном случае, когда речь идет о таких жизненно важных вопросах, как безопасность Ансамбля, такое вмешательство было совершенно оправданно. Да, сутки назад я считал МБР своим противником, но не это было фактором, определяющим всю мою личность. Я тот же человек, что раньше, только у меня другая работа и другие приверженности, вот и все.

Я захожу перекусить в небольшую, битком набитую забегаловку – больше для того, чтобы отвлечься. Я обнаруживаю, что чем дольше я удерживаюсь от того, чтобы заниматься бессмысленным анализом положения, в котором я оказался, тем больше оно мне нравится. Я буду работать на Ансамбль! Чего же мне еще надо? Может быть, это в конечном счете все-таки дрессировка – мод вознаграждает меня за правильный образ мыслей? По-моему, нет. Просто человек быстро устает от раздумий о том, что именно делает его таким счастливым.

Я возвращаюсь на квартиру чуть позже полуночи. «Карен» говорит: «Скажи мне – ты влюбился? Или стал религиозным?»

Я отсылаю ее прочь.

Лежа в темноте, я не могу удержаться от того, чтобы обдумать все это еще раз.

Мод верности – это отвратительно. Но Ансамбль занят важнейшим делом, он должен был как-то защитить себя, и я не хотел бы, чтобы это было сделано иначе.

Почему я уверен, что они заняты важным делом, хотя даже не знаю, что это за дело? Конечно, потому, что мне поставили мод верности.

Я знаю, что мои чувства вызваны техническим путем, но это не делает их слабее. Одна часть моего сознания считает это парадоксальным, другая – вполне естественным. Это противоречие можно обдумывать, пока не сойдешь с ума или пока оно не покажется чем-то вполне житейским. Но устранить само противоречие невозможно.

А я уверен, что не сойду с ума. Я привык к «Н3». Я привык к «Карен». Мне никогда не ставили моды насильно, но принцип-то тот же. В глубине души я, конечно, уже давно смирился с тем фактом, что мои переживания, мои желания, ценности – не более чем детали анатомии. На этом уровне не существует парадоксов, противоречий, нет вообще никаких проблем. Кусок мяса в моем черепе немного переделали, вот и все.

А если говорить о ценностях и желаниях, никогда в жизни я не хотел ничего так сильно, как сейчас хочу служить Ансамблю. Единственное, что мне нужно сделать – как-то согласовать это с моим представлением о том, кто я есть.

Утром приходит Хуан, чтобы помочь мне привести в порядок мои дела. Имея таких спонсоров, как МБР, иммиграцию можно считать простой формальностью. Я заказываю перевозчиков, которые упакуют и доставят сюда содержимое моей квартиры в Перте. Лишь несколько секунд уходит на то, чтобы изменить национальную принадлежность моих банковских счетов и физический адрес моего телефонного номера.

Мой клиент должен звонить двенадцатого, чтобы получить отчет за две недели. Я оставляю на «Ночном коммутаторе» сообщение. Оно будет передано абоненту, который введет условленный пароль (известный моду, но не мне). Сообщение гласит, что я прекращаю работу над делом из-за болезни и прошу указать номер счета, на который можно возвратить полученный аванс.

Пока я навожу порядок в делах своей прежней жизни, я думаю о том, насколько разумнее было завербовать меня, чем убивать. Не надо возиться с трупом, подделывать компьютерные файлы, сбивать со следа полицию. Придется всего лишь пару раз соврать, вполне невинным образом. Жертва добровольно помогает преступнику – наверное, это и есть идеальное преступление.

Днем Хуан показывает мне МБР.

Сотрудников около ста, в основном ученые и техники. Мне объясняют только небольшую часть организационной структуры. Службой безопасности руководит Чень Я Пинь, та женщина, которая меня допрашивала. Но у нее есть и другие, административные и научные обязанности, ее официальная должность – менеджер по организационно-техническим вопросам. Она опять расспрашивает меня, уже не под дулом пистолета, и, кажется, разочарована тем, что мои ответы почти не изменились. Единственный обман, в котором я признаюсь, – это две гипотезы о мотивах похищения, которые я утаил в прошлый раз. Когда я рассказываю о них, по ее лицу невозможно понять, насколько я близок к истине. Я огорчен этим, но не подаю виду. Ансамбль для меня – все, и я хочу знать о нем все, но понимаю, что это надо заслужить.

Позже она показывает мне красиво отпечатанный рекламный проспект новейшей системы электронной защиты от инфохамелеонов. Со всей возможной деликатностью я сообщаю неприятную новость – хамелеоны последней модификации, которые поступят в продажу в конце месяца, сделают эту дорогую систему совершенно бесполезной. Без дотошной предварительной проверки изготовители хамелеонов не станут иметь дело с Чень Я Пинь, но я обещаю держать ее в курсе всех новостей.

Служба безопасности состоит из четырех человек, с которыми я уже знаком. Кроме Хуан Киня, это Ли Со Лунь (которая вколола мне наркотик в подвале), а также Янь Вен Ли и Лю Хуа (который сторожил меня в квартире). Ли, самая старшая, ведет все текущие дела. Она рассказывает мне о предстоящей работе. На дежурстве всегда двое, дежурство ведется круглосуточно семь дней в неделю. Нас теперь пятеро, так что смена будет длиться девять часов тридцать шесть минут. Я заступаю сегодня вечером и дежурю с 19:12 до 04:48.

Перед вечером я звоню родителям, которые путешествуют по Европе. Я нахожу их в Потсдаме. Они, кажется, довольны, что я наконец нашел постоянную работу. Против моего переезда на север они тоже ничего не имеют. «В НГ столько возможностей...» – неопределенно говорит мать. Они рассказывают, что в Германии стало намного хуже. Фронт независимости Саксонии снова взрывает поезда.

До полуночи со мной дежурит Хуан. На службе я под настройкой. У четырех моих коллег есть «Страж» – коммерческая версия «Н3». Несмотря на любопытство, я не спрашиваю – из деликатности, – стоит ли у кого-нибудь из них мод верности. Хуан говорит, что после моего вторжения режим безопасности усилен. Это выражается в том, что мы время от времени обходим этажи и территорию. Все остальное, даже наблюдение за экранами видеокамер, делают компьютеры. Наше присутствие совершенно необходимо, ведь никакие компьютеры не помешали бы мне в ту ночь скрыться вместе с Лаурой, но заняться все равно нечем. В промежутках между обходами мы коротаем время за картами или шахматами. Необходимости в этом нет, ведь моды подавляют скуку, но у Хуана, несмотря на то что он моложе меня на пятнадцать лет, весьма старомодные взгляды:

– Когда ты чем-то занят, бдительность повышается. Кроме того, провести в трансе и оцепенении полжизни – все равно что вдвое сократить свою жизнь.

Некоторые сотрудники работают ночью, но мы с ними почти не общаемся. Одно я угадал точно – за комнатой Лауры ведется особое наблюдение, а группа, изучающая ее, работает круглосуточно. Им выделена половина этажа, набитая вычислительной техникой. Во время обходов некоторые здороваются с Хуаном, но большинство не обращает на нас внимания. Я поглядываю на экраны рабочих станций: нейронные карты, ряды формул. На одном экране мелькает схема подвальной комнаты, но пользователь тут же переключается на другую задачу. Любопытно, как обернулось бы дело, если бы Culex случайно сфотографировал как раз этот экран? Впрочем, что об этом думать.

В полночь Хуана сменяет Ли. Она куда менее разговорчива, из-за этого «Н3» погружает меня еще глубже в режим наблюдения. Я не теряю ощущения времени, просто это меня не отвлекает. Когда Янь приходит, чтобы сменить меня, я не испытываю ни радости, ни облегчения – вообще никаких чувств.

По дороге к метро я снимаю настройку. Когда установки «Н3» рассеиваются, я на мгновение теряю ориентацию и останавливаюсь, чтобы осмотреться и понять, где нахожусь. Пустая кривая улица. Приземистые бетонные корпуса лабораторий и цехов. Предрассветное серое небо. Чудесный прохладный воздух. Я замечаю, что буквально дрожу от радости.

* * *

Мой клиент звонит двенадцатого, как и условленно, но не оставляет никакого сообщения. Возможно, он или она так боятся, что их вычислят по номеру счета, что предпочитают потерять деньги, забывая о том, что, переводя мне аванс, они подвергались почти такому же риску.

Моя мебель доставлена. Вид на жительство утвержден. В свободное время я исследую город, ориентируясь по карте «Дежа Вю» (комментарий для туристов я отключаю). Храмы и музеи меня не интересуют, я иду куда глаза глядят, мимо жилых кварталов и деловых небоскребов, универсамов и уличных рынков. Жара и давка на улицах все так же угнетают, муссонные дожди всегда застают меня врасплох, но я замечаю, что с некоторых пор ругаю погоду как-то по-приятельски.

Хуан Кинь живет километрах в двух западнее, вместе со своей подругой Тео Чу. Она звукооператор и музыкант. Как-то утром они приглашают меня к себе, мы слушаем последнюю запись Чу – гипнотически красивое сочинение, наполненное странными рваными ритмами, где неожиданно нарастающее звучание сменяется точно выверенными паузами. Она рассказывает мне, что в этой работе ее вдохновляла традиционная камбоджийская музыка.

Оба прибыли сюда в качестве беженцев, но не из старого Гонконга. Хуан родился на Тайване. Почти все его родственники были госслужащими при правительстве националистов, и даже спустя одиннадцать лет после оккупации почти все работы были для них закрыты. Когда Хуану было пять, они бежали на юг. Корабль захватили пираты, несколько человек было убито.

– Нам повезло, – говорит он. – Они забрали все приборы и поломали двигатели, но не заметили запасов пресной воды. Через несколько дней на нас наткнулся патрульный катер из Минданао. Они отбуксировали нас в док для ремонта. Филиппины тогда вели антикитайскую политику, нас встречали как героев.