– Может, купим интеллектуальный делатель салатов? Он же «работает быстрее и лучше любого человека с поварским модом»!

Она качает головой.

– А вот это? Заменитель ключей. «Запоминает и имитирует геометрические, электрические, магнитные и оптические свойства до тысячи различных ключей, активных или пассивных»?

– По-моему, не стоит.

– Послушай, нам обязательно надо хоть что-то купить, это указано в счете отеля. Если я ничего не куплю, меня сюда больше не пустят – компьютер Торговой Палаты наложит вето на мою визу.

– Может быть, гороскоп? – Она кивает на ближайшую будку астролога.

Эта идея вызывает у меня легкие спазмы в желудке:

– Давно ли ты веришь в эту белиберду?

Молодой парень удивленно поворачивается, заметив, что я обращаюсь к пустоте. Его друг берет его за локоть и уводит, шепотом объясняя, в чем дело.

– Вовсе не верю. Так, для смеха.

Я бросаю взгляд на будку и выдавливаю смешок:

– Астрология хренова... уже и звезд нет, а им и это нипочем.

С непроницаемым лицом она повторяет:

– Просто для смеха.

Меня уже всерьез поташнивает, но я говорю почти спокойно:

– Ладно, если тебе хочется иметь гороскоп, я его тебе куплю. Десятое апреля?

Она качает головой:

– Дурак! Не Мой гороскоп. Лауры.

Я озадаченно смотрю на нее, потом пожимаю плечами. Спорить нет смысла. Истории болезни всех пациентов Института Хильгеманна по-прежнему у меня в голове. День рождения Лауры 3 августа 2035 года.

Астролог – бритоголовая девочка лет пяти-шести, одетая в платье из искусственного шелка, на котором позвякивают стеклянные украшения. Я говорю ей данные Лауры. Она садится, скрестив ноги, на подушечку, и пишет бамбуковой ручкой на эрзац-пергаменте, пишет очень быстро, но ее каллиграфия безупречна. Мод, который все это обеспечивает, наверняка стоит кучу денег – ручные навыки дешево не даются. Исписав листок с одной стороны, она переворачивает его и пишет английский перевод на обороте. Я даю ей свою кредитную карточку и вставляю палец в сканер. Вручив мне пергамент, она складывает ладошки вместе и кланяется.

«Карен» исчезла. Я читаю предсказание, сухой осадок которого сводится к обещанию успеха в делах и счастья в любви (после суровых испытаний). Скомкав листок, я бросаю его в урну и направляюсь обратно в отель.

* * *

Я звоню Белле, загружаю списки заказов, выполненных фармацевтическими фирмами, и начинаю поиск нужных мне сочетаний. Не очень-то доверяя терминалу, установленному в номере, я работаю в уме. «Шифроклерк» может имитировать обычную рабочую станцию и выполнять на ней все необходимые операции по обработке данных.

Панглосс указал пять категорий лекарств. Сто девять различных фирм получают все пять. Я начинаю просматривать их рекламные видеостраницы в телефонном справочнике. Вполне естественно, что все они оказываются либо крупными больницами, занимающимися ортопедическим восстановлением, либо клиниками косметической хирургии, специализирующимися на операциях вроде тех, которым должна была подвергнуться Лаура. Носы, щеки, удаление ребер, изменение формы рук, коррекция позвоночника, удлинение или укорочение конечностей. Никогда бы не поверил, что кто-нибудь может согласиться на подобные мучения во имя моды, но лица десятков радостно улыбающихся пациентов убеждают в обратном.

Лауру могли спрятать в любом из этих мест – хорошая взятка сняла бы все неудобные вопросы. Но идти на это – значит расширять круг потенциальных доносчиков. Похитителям было бы разумнее не привлекать постороннего внимания и обойтись своими силами.

Девяносто третьим пунктом в списке значится компания «Международные биомедицинские разработки», в ее рекламе нет ничего, кроме анимационной эмблемы, столь же невыразительной, как и само название – буквы МБР в виде блестящих хромированных трубок, непрерывно вращающиеся, сверкая неестественными бликами. Всего одна строка текста: «Исследования по контрактам в области биотехнологии, нейротехнологии и фармацевтики».

Я перекапываю весь список, но за исключением «Исследовательской группы по остеопластике, Нью-Гонконг» это реклама клиник, зазывающих клиентов. Из этого рано делать какие-либо выводы, однако не мешает выяснить, какими исследованиями занималась МБР в последнее время.

Я уже собираюсь звонить Белле, но в последний момент передумываю. Если я приближаюсь к цели, надо быть более осторожным. Белла работает хорошо, но ни один хакер не гарантирован от того, что его обнаружат, а я меньше всего хочу подтолкнуть похитителей к тому, чтобы они увезли Лауру куда-нибудь еще.

Я отыскиваю МБР в бизнес-справочнике. Они не зарегистрированы на фондовой бирже и поэтому имеют право сообщить о себе самую минимальную информацию. Фирма основана в 2065 году. Полностью принадлежит гражданину НГ Вей Бай Линю. Я слышал о нем – предприниматель средней руки, с широким кругом интересов в области прибыльных, но не особенно примечательных технологий.

Половина третьего. Я отключаю «Шифроклерка» и бухаюсь в постель. «Международные биомедицинские разработки». Может быть моя первая догадка была правильной – какая-то фармацевтическая компания, чьи лекарства повредили мозг Лауры, пытается обезопасить себя перед возможным судебным процессом. Тогда все встает на свои места. Впрочем... почти все. Зачем было МБР – или тем, кого они наняли, чтобы забрать Лауру, – дважды проникать в Институт и вытаскивать ее из комнаты, прежде чем совершить настоящее похищение? Зачем это вообще могло хоть кому-то понадобиться? Весьма эксцентричный поступок. Неужели они рассчитывали внушить всем мысль, что Лаура способна самостоятельно убежать из Института?

Я гляжу в потолок, пытаюсь заставить себя заказать сон, а в памяти всплывает этот; случай с астрологом. Моя воображаемая Карен не обязана играть определенную роль; иногда она такая же, какой я ее помню, иногда воплощает скорее желаемое, чем когда-то бывшее, а иногда она ведет себя так же загадочно, как развивается сюжет сновидения. Но почему мне могло «присниться» именно это – что она очень хочет посмотреть гороскоп Лауры? Чистая случайность, каприз? Ведь настоящая Карен никогда не потребовала бы ничего подобного.

Я пытаюсь расслабиться, забыть об этом, но не могу. Ирония не спасает: меня ничто так не бесит, как патологическое стремление придавать смысл бессмысленному – на этом основаны астрология, религия, всяческие суеверия, – а вот теперь я сам пытаюсь отыскать скрытый смысл в действиях управляемой подсознанием галлюцинации моей умершей: жены. Что за нелепая некромантия?

Гороскопы. Благоприятные дни рождения. По моей коже пробегают мурашки. Я опять извлекаю из памяти ворованные истории болезни. Лаура родилась третьего августа 2035 года. Роды были немного преждевременными, в медицинской карте сказано, что шла тридцать седьмая или тридцать восьмая неделя беременности. Значит, дата зачатия не более чем на неделю отличается от 15 ноября 2034 года. Вполне возможно, зачатие произошло как раз в День Пузыря.

Лично мне это все равно. Карен это тоже было бы безразлично. На Земле найдется, думаю, миллиардов десять людей, которым до лампочки, кончил ли папаша Лауры в тот самый момент, когда погасли звезды.

Но это как раз тот случай, когда мнением большинства следует пренебречь.

Потому что главный вопрос – какое значение такому совпадению могут придавать Дети Бездны.

* * *

Маркус Дюпре родился в День Пузыря в городке Хартшоу, штат Мэн. Это произошло где-то в течение последних шестнадцати минут, когда Земле еще светили звезды. Можно только догадываться, в каком возрасте он начал усматривать в этом факте некий высший смысл – сам Дюпре ничего не рассказывает, а его родители, бабушки и дедушки, тетки, дядьки, двоюродные братья и сестры, большинство учителей и большинство его ровесников умерли в один и тот же день, день его двадцатилетия, который он отпраздновал, отравив водопровод Хартшоу ядовитыми бактериями. Учителям, которые учили его в третьем и в седьмом классе, повезло – они успели переехать в другой город. Но они с трудом могли припомнить, о каком ученике идет речь. Те, кто уцелел из одноклассников, говорили, что он был спокойным, немного замкнутым, но отнюдь не прилежным и совсем не таким интровертным, чтобы вызывать насмешки. Была ли у него некая харизма, способность убеждать, был ли он прирожденным лидером? Пророком? Нет.

Компьтерные файлы мало что могли к этому добавить. Его родители не были религиозны. Успевал он средне, никаких серьезных замечаний по поведению не было. После окончания школы работал на местной станции водоснабжения, «выполняя неквалифицированную и полуквалифицированную работу по техническому обслуживанию». Несомненно, в юности он много читал, но библиотечные компьютеры лишь в течение нескольких месяцев хранят записи о поступивших заказах, так что к тому времени, когда все бросились выяснять, какое же чтение сформировало личность Дюпре, это уже невозможно было установить. Если же он когда-либо сам покупал книги или электронные носители, то, убегая, взял их с собой – в комнате, которую он снимал, никаких вещей не нашли. (Интересно, что могло бы считаться разумным объяснением гибели трех тысяч человек? Книги о Чарльзе Мэнсоне и Джиме Джонсе? Дневник, свидетельствующий о подростковом психозе? Колода карт таро или карта знаков Зодиака? Пентаграммы, кровью нарисованные на полу?) Дюпре был схвачен шесть с лишним лет спустя, когда скрывался в сельских районах Квебека. К тому времени у него уже были последователи во всем мире, они взрывали здания и поезда, отравляли консервированную пищу, расстреливали толпы покупателей в магазинах. Большая часть жертв выбиралась наугад, но одна группа Детей убила шесть участников европейской команды исследователей Пузыря и планировала покушения на многих других. Научное изучение Пузыря, согласно Детям, есть высшее кощунство. Что ж, логично, ведь проникновение в истинную природу Пузьря способно разрушить их доктрину, согласно которой Пузырь есть знамение наступающей Эры Беспорядка, носителями коего они себя считают.

Дюпре был признан в достаточной степени вменяемым, чтобы предстать перед судом. Параноидной шизофрении у него не нашли – никаких голосов, никаких видений. Галлюцинации посещали его не чаще, чем других религиозных лидеров. Я читал просочившиеся на волю протоколы некоторых его допросов. Когда его спросили напрямик, хорошо или плохо, по его мнению, то, что он сделал в Хартшоу, он ответил, что эти понятия утратили свой смысл. Он сказал, что на ранней стадии развития Вселенной симметрия была нарушена, но теперь она восстановилась. Две силы вновь объединились, добро и зло отныне неотличимы друг от друга. Большинство его высказываний были в том же духе – надерганные наугад из науки и религии метафоры, соединенные произвольным образом в пошлые противоречивые афоризмы. Квантовый мистицизм, популярная космология, радикальная экочушь поклонников Геи, восточный трансцендентализм, западная эсхатология – всеядный Дюпре переварил все это и сумел в своем сознании привести к общему знаменателю если не идеи, то по крайней мере язык. Все психиатры были согласны, что от судебного преследования такое состояние сознания не освобождает.

Карен и я (незадолго до этого мы наконец-то сумели устроить так, что у нас с ней работа начиналась в одно и то же время) по утрам смотрели прямые трансляции из зала суда. Я очень хотел получить повышение и перейти в группу по борьбе с терроризмом, поэтому старался узнать как можно больше о Детях. Карен работала регистратором в отделе несчастных случаев новой Северной пригородной больницы, где ей иной раз приходилось потяжелее, чем мне в полиции. И ее и моя карьера застопорились; она уже десять лет как закончила медучилище, я носил форму уже четырнадцать лет, и мы оба чувствовали, что шансов продвинуться остается все меньше.

Ни обвинение, ни защита не хотели давать Дюпре возможность произносить речи, чтобы не разжигать страсти среди его последователей. Поэтому его никогда не выпускали на трибуну, а вопрос о мотивах преступления старались не поднимать. Улики, подтверждавшие связь Дюпре с торговцем оружием (теперь – свидетелем обвинения), у которого он купил искусственно выведенные бактерии, были весьма запутанными, но в конечном счете неопровержимыми. Так что хотя, процесс и растянулся на месяцы, в его исходе никто не сомневался.

Комета Галлея в 2061 году не стала эффектным зрелищем, во всяком случае, для земного наблюдателя. В момент наибольшего сближения с Землей яркий солнечный свет мешал разглядеть комету простым глазом. Однако к ней был направлен десяток межпланетных зондов, в том числе корабль с термоядерной энергетической установкой, способный выйти на очень вытянутую орбиту этой кометы. По такому случаю были даже расконсервированы хорошо выдержанные в пустоте космические телескопы, отключенные еще до Пузыря. Эти аппараты передавали на Землю потрясающие по красоте кадры, и весь июнь и июль в новостях по ГВ[1] каждый вечер показывали сначала: комету, распустившую свой хвосты из желто-белой пыли и ярко-голубой плазмы и летящую из тьмы – из Бездны – к Солнцу, а потом – Маркуса Дюпре, безучастно сидящего в зале суда штата Мэн.

Четвертого августа Дюпре был приговорен к шестидесяти тысячам восьмистам сорока годам тюремного заключения. По делу о массовом убийстве в Хартшоу к ответственности был привлечен только он один, но в течение 2060 и 2061 годов полиции удалось внедриться в группировки Детей во многих городах, и в тюрьму попали еще семнадцать ведущих членов секты. «Конец Эры Беспорядка!» – под таким заголовком в Ньюс-Линке появилась карикатура, изображавшая Дюпре в виде вудуистского божка, пронзенного семнадцатью иголками, из ран от которых сочилась кровь.

Четвертого сентября трое присяжных были убиты. (Остальных немедленно спрятали в безопасном месте, а впоследствии к каждому приставили пожизненную полицейскую охрану; на сегодняшний день еще двое из них подверглись покушению.) Четвертого октября дом судьи, которая вынесла приговор, был взорван; сама она чудом уцелела. Окружной прокурор и его охранник были застрелены в лифте.

Четвертого ноября здание суда, где проходил процесс Дюпре, было уничтожено взрывом. Погибло шестнадцать человек. Почему у Дюпре оказалось так много последователей, старавшихся отомстить за его заключение в тюрьму? Некоторые из арестованных были просто маниакальными убийцами, которым был нужен только предлог, да еще доступ к оружию и взрывчатке. Но большинство вступило в секту, не в силах смириться с тем, что звезды погасли, а в жизни ничего не изменилось. Дюпре же провозгласил, что изменилось как раз самое важное в человеческой жизни – с появлением Пузыря все законы нравственности перестали существовать. Эти люди согласились с его мрачными выводами, ибо это придавало смысл всему происшедшему, как бы заслоняя невыносимое безразличие Пузыря к человечеству. Но конец законов нравственности нельзя установить наблюдениями в телескоп или с помощью других приборов. Если вы хотите, если вы нуждаетесь в том, чтобы поверить в это, вы сами должны сделать так, чтобы это оказалось правдой.

С приближением двадцать седьмой годовщины Пузыря во всех городах мира нарастало напряжение. Те, кто участвовал в суде над Дюпре, были давно занесены в черный список, но прежде, особенно 15 ноября, Дети убивали наугад, и никто не думал, что они откажутся от этой практики. В универсамах покупателей просвечивали рентгеном и обыскивали с головы до ног (покупки с доставкой на дом внезапно снова вошли в моду). Расписание железнодорожных рейсов затрещало по швам из-за бесконечных проверок путей (и связь с работой через домашний компьютер стала популярной как никогда).

Девятого ноября Дюпре провел пресс-конференцию в тюрьме. Вместо ответов на вопросы он зачитал заявление, в котором осуждал любые акты насилия и призывал к тому же своих последователей. Я был уверен, что его либо подкупили, либо каким-то образом заставили это сделать; кроме того, было неизвестно, сколько Детей Бездны с ним согласятся. Однако пресса всячески раздувала значение этого заявления, убеждая публику, что совершилось чудо и убийства, по крайней мере на некоторое время, прекратятся. Это дало свой результат – панические настроения заметно пошли на убыль. Я лично надеялся только на то, что сторонники Дюпре так же легко поддаются манипуляциям с общественным сознанием, как и простые обыватели.

Скандал разразился через четыре дня. Оказалось, что Дюпре говорил под действием марионеточного мода. Это было незаконно – Верховный суд США лишь несколькими месяцами ранее в очередной раз подтвердил, что насильственное применение нейронной модификации противоречит конституции, вне зависимости от обстоятельств. Штат Мэн никогда даже не пытался провести закон, разрешающий такие вещи. Начальник тюрьмы подал в отставку. Главный чиновник ФБР в штате пустил себе пулю в лоб. Трудно представить, чем можно было разъярить Детей сильнее.

Пятнадцатого ноября чуть позже двух часов ночи в портовом складе сработала сигнализация. Винсент Ло и я поехали посмотреть, в чем дело. Впоследствии нас спрашивали, как мы могли – «совсем одни!» – так безрассудно отправиться навстречу очевидной опасности. Люди не понимают, что в мире происходит восемь тысяч ограблений в день, и на каждый вызов не может выезжать антитеррористическая группа – один ее выезд стоит полтора миллиона долларов. Штат Мэн, как известно, находится на другом конце планеты. Дети только один раз пытались провести теракт в Австралии, да и тогда единственной жертвой стал сам неумелый террорист, погибший от взрыва собственной бомбы. Так что мы поехали на вызов не задумываясь.

Прибыв на склад, мы для начала подключились к автоматической системе наблюдения. Камеры показывали, что все на месте, но что-то ведь заставило сработать датчик движения. (Проходящий поезд? Такое бывало не раз.) Контейнеры стояли рядами. Я пошел по одному проходу, Винсент по другому. При помощи «Н2» к зрительной системе каждого из нас были подключены все шестнадцать видеокамер, установленных на потолке. Я запустил небольшое пиротехническое устройство, которое посылало в разных направлениях тонкие струйки разноцветного дыма, пересекавшие все расширенное поле нашего зрения – это позволило бы выявить даже самый хитрый инфохамелеон. Но камеры работали честно. Значит, в здании, кроме нас, не было никого.

Через несколько, секунд мы почувствовали, что пол еле заметно вибрирует. Чтобы уточнить параллакс, мы передали друг другу свои ощущения и, с помощью «Н2» локализовали источник колебаний. Он находился в контейнере, во втором ряду слева. Я уже хотел переключить висевшую над ним камеру в инфракрасный диапазон – может, покажет что-нибудь полезное, – как вдруг прозрачная струя бледно-голубой плазмы пробила стальную стенку контейнера ближе к верхнему углу и начала плавно резать ее, двигаясь сверху вниз.

Винсент запросил информационную систему склада и сказал мне: «Один шахтный робот «Хитачи» МА52, для золотых приисков».

Вот когда у меня пробежал мороз по коже – разумеется, насколько это позволяла «НЗ». Контейнер был высотой метров пятнадцать. Я видел эти МА52 по ГВ: что-то вроде помеси танка с бульдозером, только; гораздо больше, во все стороны торчат с дюжину стальных отростков, и каждый заканчивается набором инструментов весьма грозного вида. Они были способны сами себя ремонтировать, для чего и предназначался плазменный сварочный аппарат. Естественно, шахтный робот должен был транспортироваться с отключенным питанием – но даже и с включенным питанием не должен был спонтанно просыпаться и разрезать свой контейнер. Значит, машина была как минимум полностью перепрограммирована, а скорее всего еще и повреждена механически. Поэтому бессмысленно было отыскивать в руководстве по эксплуатации коды аварийной блокировки.

Мы, конечно, были при оружии. Но чтобы проплавить внешнюю броню робота, нам понадобилось бы дней десять.

Я сообщил в участок о развитии событий и запросил подкрепление. Плазменный резак достиг нижнего угла контейнера и, четко развернувшись, двинулся в горизонтальном направлении.

Над каждым рядом контейнеров на потолке склада находился передвижной кран. Не успел я посмотреть на потолок, как Винсент уже переключил управление кранами на себя. Нужный кран завис как раз над противоположным концом ряда, и по команде Винсента неправдоподобно медленно пополз к нам. С помощью «Н5» я быстро прикинул расстояние, скорость движения крана, скорость плазменного резака – выходило, что кран доедет до контейнера секунд через пятнадцать после того, как робот вырежет переднюю стенку. Однако проход между рядами не более трех метров в ширину, и МА52 не сможет сразу броситься в атаку; ему придется сначала расчистить путь, и мы выиграем на этом гораздо больше, чем пятнадцать секунд.

Стальной прямоугольник отделился от контейнера и, как был в вертикальном положении, с оглушительным визгом понесся вдоль по проходу к противоположной стене. Заработали гусеницы, робот выкатился, насколько возможно, из контейнера, и тот скользнул назад сантиметров на десять, не больше.

– Оптимизация! – тихо выругался Винсент.

Кран опустил свою клешню над сдвинутым с места контейнером. Захватные стержни толщиной с мою руку выдвинулись в поисках специальных гнезд в крышке, удивленно втянулись обратно в клешню и с идиотской настойчивостью повторили эту операцию четыре раза, прежде чем сдаться. На клешне замигал красный огонек, дважды оглушительно взревела сирена, после чего кран полностью отключился.

Мы находились довольно далеко от места событий. Мне потребовалось двадцать секунд, чтобы добежать туда – с той стороны, где робот не мог меня видеть. К тому времени он уже начал с размаху таранить контейнер, который загораживал ему путь. Каждый раз, когда он отъезжал назад, его собственный контейнер подавался чуть вперед, когда он двигался вперед, контейнер снова скользил назад; в результате движение было направлено все-таки назад. Роботу предстояло провести в окружении еще несколько минут, но надежда на то, что удастся подправить клешню крана, таяла на глазах.

Сбоку к каждому контейнеру была приварена лестница. Случилось так, что робот вырезал из своего контейнера именно сторону с лестницей. Я залез на контейнер, стоявший напротив, и с него перепрыгнул через проход на крышу контейнера, где был робот. Раскачать клешню оказалось гораздо труднее, чем я ожидал. Она висела на шести кабелях, которые были собраны в три пары, что давало сильный демпфирующий эффект. Постепенно мне удалось нарастить амплитуду колебаний настолько, чтобы компенсировать смещение контейнера.

Теперь оставалось правильно выбрать момент. Винсент мгновенно оценил ситуацию – он все прекрасно видел при помощи камеры на потолке. «Н5» без труда рассчитала бы момент включения крана, будь контейнер неподвижен, однако его ерзанье было непредсказуемо. Контроллер самого крана ничем не мог помочь – каждый раз, когда Винсент выдавал команду на захват, повторялась жестко запрограммированная последовательность из пяти попыток, после чего все отключалось. Трижды контейнер сдвигался в самый последний момент, опрокидывая все расчеты Винсента. Я понимал, что четвертая попытка будет последней. Можно было раскачать клешню еще сильнее, но тогда она, двигаясь по дуге, стала бы подниматься слишком высоко над контейнером, и захватные стержни не достали бы до гнезд.

С четвертой попытки стержни вошли куда нужно, и это выглядело так же неправдоподобно, как запущенное в обратную сторону кино, где черепки волшебным образом складываются в вазу. Точнее, в гнезда вошли все стержни, кроме одного, который нелепо застрял в доле миллиметра от своего гнезда, в то время как остальные плавно скользили внутрь. Я с ужасом представил себе, что произойдет, если сейчас какой-нибудь идиотский микропроцессор решит, что нельзя больше ждать, пока сработает этот последний стержень.

Изо всех сил я треснул по стержню ногой – и он скользнул на место. Несмотря на настройку, я испытал такое острое счастье, что даже голова закружилась. Согнувшись, я проскочил между кабелями и перепрыгнул через проход как раз в тот момент, когда громко загудели подъемные двигатели крана. После этого я слетел вниз по лестнице и помчался прочь.

Контейнер плавно поплыл к потолку. МА52, который был все еще на две трети внутри, ничего не оставалось, как подниматься вместе с ним. Когда его гусеницы достигли уровня крыши преграждавшего ему путь контейнера, я отчетливо представил себе, как он сейчас прыгнет вперед и вырвется на свободу, но проход был чересчур широк, и очень скоро робот беспомощно повис под потолком на пятидесятиметровой высоте.

Я услышал приближающийся звук сирен – это подошло подкрепление. У выхода из склада мы встретились с Винсентом.

Я сказал:

– Теперь будем ждать, пока приедут войска и разнесут эту тварь на куски.

Винсент покачал головой:

– А зачем?

– Как зачем?

– Прочностные показатели данной системы, – изрек он, – оставляют желать много лучшего. И разжал клешню крана.

Потом среди обломков нашли такое количество боеприпасов, которого бы хватило, чтобы уничтожить пару пригородов. Этого не произошло только из-за неграмотной работы Детей: они отключили сигнализацию не на том складе. Если бы мы вовремя не получили сигнал тревоги, все бы кончилось тем, что войска охотились за МА52 на улицах. В трех африканских городах так и случилось, и погибших было множество. Ну а в других местах, как обычно, рвались бомбы – от зажигательных до нервно-паралитических. Я не хотел ничего об этом знать, просто смотрел на заголовки и переключался на следующий экран. Слишком быстро приходилось привыкать к мысли, что наша победа была совсем микроскопической.

Несмотря на то, что нам, в сущности, просто повезло, Винсента и меня, как и следовало ожидать, изобразили настоящими героями. Я не возражал – ведь теперь перевод в группу по борьбе с терроризмом был практически гарантирован. Внимание прессы утомляло, но я стиснул зубы и терпел. Карен же была просто взбешена, и я не мог ее винить – всех наших друзей интересовала только эта история, и ей, видимо, так же опротивело в сотый раз ее выслушивать, как мне – рассказывать.

Дальше – больше. Как-то в воскресенье к нам забежал брат Карен, чтобы вместе посмотреть сделанные им – из самых лучших побуждений! – видеозаписи всех моих интервью. Ужас был в том, что Департамент полиции приказал мне давать интервью только под настройкой, и поэтому мы с Карен делали все возможное, чтобы случайно не увидеть их по ГВ. Ничего не поделаешь, теперь пришлось просмотреть их все разом. Карен было почти так же неприятно видеть меня под настройкой, как мне самому. Она назвала меня «бойскаут-зомби», и я не мог не согласиться с таким определением – этот полицейский с моим лицом был таким вежливым, серьезным, таким до идиотизма сознательным и все понимающим, что мне хотелось заткнуть ему рот. (Некоторые таковы от природы, но их мало, и их всегда почему-то жалко.) У каждого полицейского есть не менее шести стандартных настроечных модов – от «H1» до «Н6», но именно «Н3» приводит сознание в оптимальную для несения службы кондицию, «Н3» в буквальном смысле настраивает человека. Я всегда понимал, что «Н3» попросту временно калечит мой мозг, хотя и делает это для моей же пользы, эффективно и без последствий. В данном случае лучше всего называть вещи своими именами. Настроечные моды превращают нас в хороших полицейских, настроечные моды спасают много жизней, но для этого они – временно – убивают в нас все человеческое. С этим нетрудно было смириться, если не слишком задумываться. «Настроечные препараты» недоброго старого времени, грубо, химическим путем подавлявшие эмоции, повышавшие остроту чувств и быстроту реакции, вызывали много побочных эффектов, таких, например, как непредсказуемые переходы между настроенным и обычным состоянием, однако с появлением нейронных модов все эти проблемы исчезли. Моя жизнь просто и ясно делилась на две не связанные между собой части – на службе я был настроен, вне службы нет. Здесь нельзя было ничего перепутать, одна половина никак не мешала другой!.

У Карен не было профессиональных модою. Врачи, вечные консерваторы, до сих пор ворчали по поводу этой технологии, однако их сопротивление постепенно слабело под воздействием дифференцированных премий по страховке от преступной небрежности.

Второго декабря мне сообщили, что вопрос о моем повышении решен положительно (несколькими часами раньше я прочитал об этом в вечерних новостях). Это было в пятницу, а в субботу я, Карен, Винсент и его жена Мария отправились в ресторан отметить это событие. Винсенту тоже предлагали перейти в группу по борьбе с терроризмом, но он отказался.

– Подпортил ты себе карьеру, – сказал я ему, наполовину шутя, наполовину всерьез. – Нам никак не удавалось поговорить об этом раньше – под настройкой такие вещи обсуждать невозможно. – Борьба с терроризмом – дело перспективное. Поработаю лет десять в группе, а потом уйду на бешеные деньги консультантом в международную фирму.

Он странно посмотрел на меня и сказал:

– Я, знаешь, Не настолько честолюбив.

А потом взял руку Марии в свою и крепко сжал ее. Самый обыкновенный жест, но он никак не шел у меня из головы.

В воскресенье я проснулся рано и понял, что больше не усну. Я выбрался из постели – Карен всегда чувствовала, когда я лежу без сна, и это мешало ей больше, чем мое отсутствие. Сидя на кухне, я старался прийти к какому-нибудь решению, но только все больше запутывался и от этого злился. Я ненавидел самого себя, потому что постоянно думал о том, что подвергаю риску Карен. Надо было бы поговорить с ней, прежде чем принимать предложение, но сама идея такого разговора казалась омерзительной. Разве мог я спрашивать разрешения у нее? Разве мог бы я, допуская хоть малейшую вероятность того, что Карен угрожает опасность, все-таки согласиться на эту работу, даже если сама Карен этого захочет? А если я, не говоря ей ни слова, откажусь – она же все равно вытянет из меня, почему я это сделал, и никогда не простит, что я принял решение без нее.

Я подошел к окну и посмотрел на ярко освещенную улицу. После появления Пузыря мне всегда казалось, что фонари год от года светят все ярче. Мимо проехали два велосипедиста. Оконное стекло вылетело наружу мелкими осколками, а за ними сквозь пустую раму вылетел и я.

Все настроечные моды включились без моей команды.

Я сгруппировался и покатился по земле – за этим проследила «Н4». Окровавленный, переводя дух, я несколько секунд лежал на траве. Я слышал шум огня позади, я чувствовал, как сердце забилось быстрее и кожа стала холодной, когда «H1» отключила периферийное кровообращение – управляемый вариант естественного адреналинового ответа. Но поддаться безумию, охватившему мое тело, я был уже физически не способен. Настройка диктовала, что надлежит холодно проанализировать ситуацию. Для этого я встал и обернулся. На газоне были разбройны куски черепицы, бомба, должно быть, была заложена на потолке, ближе к задней части дома, над самой спальней. Я видел ошметки булькающей желеобразной субстанции, которые, вспыхивая голубым пламенем, стекали вниз по остаткам внутренних стен.

Я знал, что Карен мертва. Не ранена, не в опасности, а мертва. Ничто не загораживало ее от взрыва, и она должна была умереть мгновенно.

Потом я много раз вспоминал об этом и всегда приходил к выводу, что обычный человек в такой ситуации бросился бы в дом, рискуя жизнью, в шоке, в отчаянии, не веря в происшедшее, делал бы все самое опасное и самое бесполезное, что можно себе представить.

Но бойскаут-зомби знал, что уже не может ничего изменить, и он просто повернулся и пошел прочь.

Понимая, что мертвым не поможешь, он решил позаботиться о том, кто уцелел.

Глава 3

Я безуспешно пытаюсь найти хоть одну сколько-нибудь убедительную причину, по которой Дети не могут иметь отношения ко всей этой истории. Пусть им до сих пор не приходилось выкрадывать из психиатрической больницы умственно неполноценных пациентов, зачатых в День Пузыря, но ведь таких наверняка раз-два и обчелся, а вообще-то такое абсурдное дело вполне в духе Детей. Верно и то, что Дети до сих пор не были замечены в Нью-Гонконге, но из этого не следует, что у них нет здесь своей базы. Человек пять-шесть вполне достаточно, чтобы провезти Лауру через границу и надежно спрятать в огромном городе.

Пытаясь сохранить спокойствие, я расхаживаю взад и вперед по комнате. Меня охватывает скорее негодование, чем страх – как будто мой клиент должен был все предвидеть заранее и предупредить меня. Так или иначе, но за те деньги, что мне платят, связываться с террористами, а тем более с Детьми, я не намерен. Даже если они и не соизволят оказать моей особе такую честь, как повторное покушение – а обычно они никогда не покушаются вторично на своих случайно уцелевших жертв, как бы не желая признавать неудачу, – я не собираюсь напоминать им о своем существовании, а уж тем более давать повод снова занести меня в черный список.

Я звоню в аэропорт: в шесть часов есть подходящий рейс. Я заказываю билет. Собираю вещи. Все это занимает считанные минуты. Потом я сажусь на кровать и, тупо глядя на чемодан, начинаю постепенно вновь обретать трезвый взгляд на вещи.

Значит, Лаура была зачата в День Пузыря – или где-то около того. Ну и что? Полиции всего света запрограммировали компьютеры на неустанное отыскивание везде и всюду числовых, календарных, астрономических совпадений, на которых так помешаны Дети. Результат всегда один – гигантские, терабайтные файлы, переполненные мусором. Процентов двадцать информации такого рода может, в принципе, иметь отношение к Детям, но доля значимых совпадений исчезающе мала. С таким же успехом можно подозревать в терроризме любого, у кого цвет глаз такой же, как у Маркуса Дюпре.

Вне всякого сомнения, если любому из членов секты Детей рассказать о дате зачатия Лауры, он согласится, что ее похищение – дело чрезвычайной важности. Но разве можно считать это доказательством участия Детей в похищении Лауры?

Нельзя ставить вопрос так: «Что это может значить для Детей?» Потому что если бы Дети принимали участие во всех преступлениях на свете, где можно углядеть связь с каким-нибудь небесным знамением, число последователей Дюпре должно было бы быть примерно в миллион раз больше, чем считалось до сих пор.

Бежать было бы слишком театральным жестом.

И все же. Пока мне нечего терять, кроме денег. Но я могу недооценивать опасность, а значит, мне надо не задумываясь бросать это дело. Допустим. А дальше что? Пополнить ряды тех, кто в паническом ужасе перед зверствами Детей маниакально выискивает в своей биографии роковые знаки, кто запирается дома в годовщину каждого малюсенького этапа в истории прохладного, вялого мученичества Дюпре, отмечая священные дни своей собственной религии – религии страха?

Я распаковываю чемодан.