Первозимок

- Да я сама еще подберу что-нибудь...

- Все это очень срочно, Таисия Григорьевна, - подчеркнул мужчина. - А вас с сыном мы тут же переправим куда-нибудь подальше отсюда, где побезопасней...

* * *

Проснулся Женька от необъяснимой тишины в избе. Какое-то смутное воспоминание шевельнулось в мозгу и тут же погасло. Чтобы не разогнать дрему, Женька еще некоторое время лежал на топчане и глядел прямо перед собой, в одну точку на потолке - где кончались раньше полати и начиналась печка. Полати за зиму сожгли - от них остался лишь квадратный брус у самого потолка с привинченным к нему кольцом, на которое бывшие хозяева дома подвешивали детскую люльку.

Женька зябко поежился и привычно зашарил руками поверх байкового одеяла, чтобы натянуть на себя сползший отцовский полушубок. Не нашел его и только теперь, поведя глазами из стороны в сторону, заметил, что изба еще больше опустела по сравнению со вчерашним, как пустела она, впрочем, изо дня в день с того момента, как они сюда переселились, то есть с оккупации.

Еще чуть помедлив, Женька вздохнул и, решительно отбросив одеяло, стал босыми ногами на холодный земляной пол. По всему телу от ног пробежали мурашки.

Через подслеповатое окошко в избу пробивалось неяркое солнце. И Женька обрадовался, увидев желтый квадрат на полу, у стены. Перебежал и стал на прогретую солнцем землю, будто опустил ноги в тазик с теплой водой, даже сделал руками несколько гимнастических упражнений, чтобы прогнать сонливость и разогреться.

Увидел записку на столе, но подходить и читать ее не стал. Бумага теперь тоже была предметом роскоши, и всякий раз, уходя из дому, когда Женька спал, мать оставляла одну и ту же записку: «Буду поздно вечером. Мама». Потом убирала ее до следующего раза.

Сунув ноги в матерчатые тапки на жесткой резиновой подошве, которые почему-то назывались спортсменками, зашнуровал их и только после этого натянул штаны.

Черная вельветовая куртка комом лежала на лавке. Один рукав ее свесился, и у самого пола виднелась отдающая перламутром пуговица на манжете. Женька хотел было натянуть куртку, но вспомнил, что не умывался, и, зажав ладони под мышками, направился в угол, где под фанерными полочками, выкрашенными в грязно-белый цвет и служившими вместо шкафа, стояло помойное ведро. Такая же - чуть выше Женьки - фанерная перегородка возле печки условно делила избу на кухню и горницу.

Помойное ведро было почти полным, и Женька подумал, что сразу вынесет его, как только умоется, чтобы к возвращению матери сделать за нее хоть эту работу... Вынимать из-под мышек обогретые теплом собственного тела руки не хотелось, и, глядя то на кружку, то на ведро, в котором воды было на донышке, Женька подумал, что воды он тоже принесет... Лишь после этого, отодвинув занавеску на полочках, он потянулся к обмылку в железной мыльнице. И когда брал его, под руку ему попалась тонкая, непонятно упругая нить, вроде лески из чистого конского волоса.

«Ты смотри-ка! - удивился Женька. - Настоящая леска! Ей же теперь цены нет! И лежит себе, а я не знал...»

Он потянул сильнее, чтобы извлечь ее из шкафчика всю.

Леска напряглась, потом как бы спружинила, и что-то тяжелое плюхнулось в помойное ведро.

Несмотря на солнечный квадратик у стены, в избе с утра до вечера было сумрачно. И пытаясь разглядеть, что такое шлепнулось у него в воду, Женька склонился нам помойным ведром. Заметив уголок темной тряпки, потянул за него, чтобы вытащить на поверхность загадочный сверток, обмотанный леской.

При первом же усилии тряпка легко развернулась, я повисла в его руке, а темная вода в ведре покрылась плотным белым налетом...

«Мука!..» - в ужасе подумал Женька. И только теперь, ошеломленный, вспомнил до последнего слова ночной разговор. Его залихорадило вдруг. Бессмысленно глядя в белое пятно перед собой и не двигаясь, он как бы заново еще и еще раз осознавал, что от этого килограмма муки зависели чьи-то жизни. А теперь, наверно и жизнь его матери, и не только жизнь - честь, достоинство ее. Ведь люди, которые обратились к ней за помощью, так на нее надеялись!..

Положение, в котором Женька оказался, рисовалось ему отчаянным.

Как-то даже чересчур спокойно пришло решение, что ему самое вернее теперь - умереть. Сначала Женька удивился, а потом испугался этой мысли: его не станет, а люди проклянут его. И может быть, справедливо назовут трусом... А вместе с ним проклянут его мать.

Женька метнулся по избе: от стены к стене. Нет, надо во что бы то ни стало достать муки - это главное! А не то - будет он сам жить или нет.

На выселках еще можно на что-нибудь выменять муки - туда не часто добираются оккупанты. Но мать взяла с собой в Аляшино все, что можно, для обмена на самогон, чтобы споить полицая, доверенного новых властей... На эту муку, на этот самогон все надежды незнакомых Женьке друзей погибшего отца, непокорных и ненавидящих оккупантов...

Женька выбежал в сени и посмотрел на чердак, где год назад он сам прятал самую ценную в доме вещь. Мысль об этом крайнем варианте возникла у него сразу, когда он подумал, что - живой или мертвый - обязан достать муки.

На чердаке хранилась книга.

Как объяснил Женьке отец, это была одна из первых книг, отпечатанных в стране в давние-давние времена, если не самая первая. Отец передал ее Женьке перед уходом в бой с фашистскими десантниками.

- Береги ее, как самую большую драгоценность. Она случайно у нас и незаконно - только потому, что война и не успели эвакуировать некоторые музейные ценности. Я подобрал ее в развалинах разрушенного бомбой музея. Когда война кончится, мы передадим ее государству.

Эта книга была одной из немногих вещей, которые захватил с собой Женька, убегая вместе с матерью сюда, на окраину.

Вспомнив сейчас наказ отца, Женька оправдывал свое решение тем, что жизнь людей дороже всех книг на земле, дороже всего, что сделано самим человеком, и главное - успокаивал он себя, - после войны книгу можно будет выкупить для музея, заплатив новому ее хозяину гораздо больше, чем он сейчас за нее даст...

Торопливо раздумывая над всем этим, Женька действовал. Вытащил из угла и приставил над дверью лесенку. Оттолкнулся руками и легко впрыгнул, будто окунулся с разбегу, в малоподвижный, пахнущий мышами прелью чердачный полумрак. Из-под осколков бито кирпича у основания трубы извлек продолговатый деревянный ящик, соскользнул вместе с ним в сени. Поставил на место лесенку, вынул из ящика туго обмотанный клеенкой сверток и спрятал ящик за рассохшейся, набитой самым ненужным хламом бочкой, чтобы не попал на глаза матери и та не догадалась бы, что он тут натворил как самый последний недотепа.

Забежал в избу и еще раз огляделся - не упустил ли чего. На загнетке лежало несколько сваренных в кожу картофелин и стояла соль в плошке. Он даже забыл, что хотел есть, когда проснулся. Хотя... с началом оккупации есть хотелось непрерывно.

Чтобы не тратить на еду время, сунул картофелину за пазуху, под вельветку, отсыпал в пустой спичечный коробок щепотку соли и положил его в карман.

Миновал огороды и, сокращая путь к центру города, зашагал вдоль опушки леса.

Солнце поднялось уже довольно высоко, и базар в городе был в самом разгаре.

Кулек муки скорее можно было бы раздобыть в деревне, которая жила чуточку сытнее города. Но кому нужна в деревне его книга? Хоть она и сделана, возможно, в мастерской самого Ивана Федорова, первопечатника... К тому же Женьке казалось: в городе он скорее найдет человека, знающего толк в книгах.

«Ее надо продать понимающему покупателю, у которого она ни при каких обстоятельствах не пропала бы», думал Женька. Дорога отняла у него все-таки больше времени, чем он предполагал, и на базар Женька попал, когда тот уже начинал мало-помалу затихать.

Поначалу Женька думал, что стоит ему только показать в городе свой товар, как люди облепят его со всех сторон и отбоя от покупателей не будет. Ведь базара не могли минуть теперь ни бывшие книголюбы, целыми днями торчавшие прежде у букиниста, ни бывшие ученые... Важно было только не продешевить, а твердо стоять на своем: кулек муки цена этой книги...

Но когда он развернул старинную книгу и бережно понес на руках перед собой, чтобы не зацепиться за что-нибудь и не уронить, - на него попросту не обратили внимания.

Что кричать, как это делали, расхваливая свой товар, другие, Женька не знал. И лишь время от времени робко сообщал в пространство:

- Старинная книга... Очень дорогая книга... Книга первопечатника Ивана Федорова...

И не столько оттого, что никто на нее не обращает внимания, сколько оттого, что продает книгу, которую пуще зеницы ока велел беречь отец, большущие серые глаза Женьки заволакивали слезы стыда.

Иногда, привлеченные его странной рекламой или его робким видом, к нему подходили быстрые, одинаково сомнительной внешности люди, небрежно переворачивали книгу одной стороной, другой, небрежно листали, чуть не вырывая страницы, и, презрительно хмыкнув, исчезали в толпе.

Никто не собирался покупать книгу, отпечатанную в мастерской Ивана Федорова. И Женька понял вдруг, что, если бы даже он сейчас бросил свою ценность, никто не наклонился бы поднять ее... Мысли людей вертелись вокруг того же куска хлеба: для себя, для детей, чтобы выжить...

Базар на глазах редел, и Женьке хотелось плакать от обиды. Хотя - на кого?.. Он и сам не знал.

Лихорадочно раздумывая, где и как теперь достать этот проклятый килограмм муки, Женька едва не наступил на мешковину, на которой кучечками были разложены гвозди, скобы, ржавые дверные петли, гайки.

- Осторожно, мальчик! - испуганно воскликнул хозяин этого добра - маленький, седой и сморщенный старик в очках. И тут же, близоруко щурясь, разглядел Женькину книгу. - Что это за фолиант у тебя?..

- Очень ценная книга! Очень дорогая! Первопечатника Ивана Федорова! - торопливо выпалил Женька.

Старик перенял у него вместе с клеенкой его ценность и, поправив очки, близоруко всмотрелся в ровные строчки старой кириллицы.

Женькину грудь захолонуло в надежде. Он видел, с какой жадностью вцепился в его товар старик, как сквозь густую сетку морщин на его щеках пробился румянец: и ждал, боясь лишним словом или неосторожным движением спугнуть покупателя. Старик как завороженный рассматривал книгу, потом будто очнулся вдруг и поглядел на Женьку не то укоризненно, не то осуждающе.

- Продаешь?..

- Так надо, дедушка... Вы купите!

Старик горестно усмехнулся:

- Всего, что я заработал за свою жизнь, мне бы не хватило оплатить эту вещь...

- А мне не надо всего! - с дрожью в голосе торопливо заверил Женька. - Мне один килограмм муки нужен!

- Ты отдаешь сокровище за бесценок... - опять укоризненно покачал головой старик.

- Но мне этот килограмм... - Женька запнулся. - Очень-очень нужен! - И он повторил еще раз: - Очень!

- Если бы у меня была мука, я дал бы тебе... - грустно сказал старик. - Я дал бы тебе, сколько ты захочешь... Но у меня нет ни грамма - я уже много-много дней не видел ее...

Женька медленно завернул свою - кому вовсе ненужную, а кому недоступную - ценность в клеенку.

- Смотри, не отнял бы кто ее у тебя, - жалостливо проговорил на прощание старик. - Такие всегда найдутся...

Женька лишь виновато улыбнулся в ответ. Что было теперь делать? Женька сразу сник и как-то обессилел. Он подумал о картошке за пазухой, и голова закружилась от голода. Он представил, как выйдет на опушку леса и пожует картофель с солью. Но, вспомнив предостережение доброго старика и воровскую подвижность тех сомнительных личностей, что вертелись вокруг него, лесом идти побоялся.

Он решил, что подкрепится, когда свернет в глухой переулок, через который можно выбраться на главную - и недавнем прошлом Комсомольскую - улицу.

Может, там сыщется покупатель.

Но главную улицу он нашел пустынной из края в край и тогда понял, что его надежды на счастливую случайность несбыточны. Кому теперь здесь нужен первопечатник Иван Федоров с его трудами?..

Женька опять сник, и мрачные думы охватили его.

Муки нет и не будет. Он не знал, что грозит людям, о которых говорил вчера неизвестный. Но знал, видел уже, как умеют расправляться с неугодными такие, как Макарка-полицай.

Ему то представлялась виселица на площади, то щелястые вагоны, в которые немцы загоняют прикладами его, мать, других людей... загоняют, как скот, забивая вагон до отказа, пока уже нельзя станет шевельнуться...

Поглощенный мрачными раздумьями, он услышал стук копыт и грохот колес за спиной уже в тот момент, когда ощутил на своем лице дыхание рысаков, запряженных в пролетку. Женька едва успел отскочить в сторону. За спиной кучера восседал, глядя прямо перед собой, будто окаменев, так что даже и не мог заметить какого-то мальчишку со свертком, сухой, важный и от важности невозмутимый мужик.

Женьке захотелось крикнуть вдогонку: «Кыш, кыш, кыш - задрал нос выше крыш!» Это была распространенная дразнилка на их улице.

В пролетке сидел бывший завхоз кожевенного завода Макар Степанович, а теперь Макарка-полицай.

Этого паразита и должна была накормить, напоить Женькина мать, чтобы попытаться спасти людей.

Женька сразу не разглядел даже, что в пролетке есть еще кто-то, а когда из глубины пролетки выглянула и уставилась на него физиономия однокашника Симки, по прозвищу Сиракуз, - Макаркиного сына, Женьку почему-то вновь осенила слабая надежда.

Откуда у Симки такое прозвище, Женька не знал. Раздумывать сейчас времени не было, так как Сиракуз, покосясь на отца и ухмыльнувшись, показал ему рукой: мол, хочешь прокатиться - цепляйся.

Женька не заставил себя уговаривать. На ходу засунул под вельветку свою ношу и, придерживая ее одной рукой, другой, догнав пролетку, уцепился за деревянный борт и вспрыгнул на удобную железную скобу, вроде запяток, будто специально приспособленную для этой цели.

Высокий верх пролетки, поднимаемый в непогоду, а теперь собранный в гармошку за спиной полицая, надежно скрывал Женьку от Макара, который ведать не ведал, что творится у него за спиной.

Не выглядывая из пролетки, Сиракуз протянул руку и пошарил - здесь ли Женька. Тот слегка передвинулся, чтобы Сиракуз мог убедиться: здесь...

За два дома до Симкиных владений Женька соскочил с пролетки и затаился у плетня. Он был убежден, что Сиракуз обязательно подойдет к нему, так как то оглянулся, когда пролетка въезжала во двор, и видел, где Женька спрятался.

Дружить они никогда не дружили, напротив, жадноватый и зловредный Сиракуз вызывал у Женьки определенную неприязнь. И за несколько дней перед оккупацией Женька даже отлупил его прямо возле школы. За какую-то подковырку... Сейчас Женька уже не помнил за какую. Их у Сиракуза было всегда много в запасе.

Кстати, силы у него гораздо больше, чем у Женьки. Только пользоваться он ею не умел - из-за лени...

* * *

...Время шло, Женька ждал, а Сиракуза все не было. Так что Женьку опять мало-помалу начало охватывать отчаяние. Как вдруг за спиной у него затрещал плетень. Женька вздрогнул, испуганно оборачиваясь, и увидел над собой насмешливую физиономию Сиракуза. Из-за этой постоянной ухмылки у него даже рот как бы навсегда сдвинулся вправо, будто Симка от рождения был хитрее и взрослее других. Сиракуз прыгнул через плетень и остановился против Женьки.

- Чего ты подкрадываешься?.. - спросил Женька.

- А ты чего стоишь здесь?.. Ждешь кого-нибудь?..

- Не кого-нибудь, а тебя, - ответил Женька, убежденный, что Сиракуз и сам это прекрасно понимает.

- Чего меня ждать?..

- Не ждал бы, нужда заставляет, - всеми силами сдерживая себя, ответил Женька.

- Сейчас у всех нужда... - нехотя обронил Сиракуз.

- И у тебя тоже? - Женька постарался придать голосу участливость.

- А ты думаешь, я завороженный, что ли?

- Ну, отцом прикрытый... - заметил Женька.

Сиракуз хохотнул:

- А раньше ты был прикрытый. Без нужды жил?.. - И, деланно вздохнув, объяснил: - Нужда разная бывает...

Разговор уходил куда-то в сторону, и Женька не знал, как перевести его на главное.

- Голодать-то ты ведь не голодаешь?

Сиракуз опять насмешливо вздохнул:

- Желудком - нет. А так - скука!

- Врешь ты все, Сиракуз... - И Женька не выдержал: - Хитрый ты! И всем назло всегда...

- Потому ты драться полез?.. - неожиданно спросил Симка.

- Не потому... Ты сам задирал... - оправдывался Женька.

- Я даже не с тобой говорил. А ты полез в бутылку!

- Ну, может, и полез... - согласился Женька, чувствуя, что еще одно-два неверных слова - и рухнет его последняя надежда.

- Не может, а точно полез, - возразил Симка.

- Ну, пусть точно.