Дом в Порубежье (рассказы)

После этого, взглянув в том направлении, откуда раздался этот звук, я сразу бросился к палатке и разбудил боцмана; ибо я не понимал, что способен он предвещать, а последний, второй вопль полностью избавил меня от робости. Не успел я встряхнуть боцмана, как он был уже на ногах и, схватив абордажную саблю, которую всегда держал под рукой, быстро проследовал за мной на вершину холма. Здесь я объяснил ему, что услышал очень страшный звук, доносившийся, казалось, из скоплений водорослей и что, когда он повторился, я решил позвать его, поскольку не знал, не предвещает ли он приближение какой-нибудь опасности. Боцман похвалил меня за это, но также и побранил за то, что я не решился позвать его, когда раздался первый вопль, а потом, проследовав за мной к гребню скалы с наветренной стороны, он встал там вместе со мной, ожидая и слушая, не повторится ли, быть может, вновь этот звук.

Около часа мы очень тихо стояли там и слушали, но слышали одно непрекращающееся завывание ветра, поэтому, несколько устав от ожидания (да и луна уже поднялась высоко), боцман кивком головы приказал мне продолжить обход лагеря, и сам пошел со мной. Вот тогда-то, повернувшись и случайно взглянув вниз на участок чистой воды, я был поражен, увидев бесчисленное количество больших рыбин, плывущих к острову из скоплений водорослей. Я подошел ближе к гребню, надеясь, поскольку они плыли прямо к берегу, увидеть их вблизи суши, но ни одной не обнаружил, ибо все они, казалось, исчезали в ярдах тридцати от берега. Пораженный количеством рыбы, их странным поведением, а также тем, что они, постоянно плывя к берегу, не приплывали к нему, я окликнул боцмана, который уже успел пройти несколько шагов вперед. Услышав мой окрик, он подбежал ко мне, и я показал ему на участок моря под нами. Он наклонился вперед и стал напряженно всматриваться, и я вместе с ним; однако никто из нас так и не сумел разгадать смысла столь загадочного представления, и боцман, пока мы наблюдали за происходящим, смотрел за всем этим не с меньшим любопытством, чем я.

Вскоре, однако, он отвернулся, сказав, что с нашей стороны глупо стоять и пялиться на это весьма забавное зрелище, когда нам надлежит заботиться о безопасности лагеря, и поэтому мы приступили к обходу вершины холма. Пока мы стояли и слушали, костер чуть не погас, и лагерь, хотя луна и поднималась, был освещен плохо. Увидев это, я подбежал к костру и бросил в него дрова, и тут, даже в тот момент, когда я бежал, мне показалось, что в тени возле палатки что-то двигается. Крича и размахивая рапирой, я бросился туда, но ничего не обнаружил, и поэтому, почувствовав себя несколько глупо, я принялся, как и собирался, разводить костер; когда я был этим занят, ко мне подбежал боцман, желая узнать, что же я видел, и в то же мгновение из палатки выскочило трое человек, разбуженных моим внезапным воплем. Но мне нечего было сказать им, за исключением того, что мое воображение сыграло со мною шутку и показало мне то, чего мои глаза так и не сумели разглядеть. Двое отправились обратно спать, третий же, здоровенный парень, которому боцман вручил абордажную саблю, пошел с нами; и, хотя он молчал, мне показалось, что отчасти ему передалось наше беспокойство; что же касается меня, то я не жалел, что он стал моим спутником.

Вскоре мы подошли к той части холма, которая возвышалась над долиной, и я приблизился к гребню скалы, собираясь взглянуть на долину, ибо она ужасно влекла меня к себе. Но не успел я бросить взор вниз, как тут же отпрянул и, подбежав к боцману, схватил его за рукав. Заметив мое смятение, он молча прошел вместе со мной, чтобы узнать, что же привело меня в столь неописуемое волнение. Глянув вниз, он тоже тут же пораженно отпрянул; затем он очень осторожно снова наклонился вперед и посмотрел вниз, и в этот момент наш третий спутник, дюжий матрос, подошел сзади на цыпочках и, наклонившись, заглянул вниз. Мы, застыв, взирали на сверхъестественное зрелище, ибо долина под нами кишела какими-то двигающимися существами, белыми и омерзительными в лунном свете, и их движения напоминали движения гигантских слизняков, хотя эти существа внешне походили не на них, а скорее на голых людей, очень полных и ползающих на животе, и передвигались они удивительно быстро. Глядя из-за плеча боцмана, я обнаружил, что эти отвратительные существа выползают из заполненной водой шахты на дне долины, и тут я вдруг вспомнил об огромном количестве странных рыб, которые плыли на наших глазах к острову, но потом, так и не добравшись до берега, исчезали, и сразу же понял, что они проникают в эту шахту под водой по какому-то одним им известному естественному каналу.

У этих существ было по две коротких и толстых руки, а на их концах извивалось множество отвратительных и небольших щупалец, которые, когда они ползли по дну долины, скользили взад и вперед; на их же задних конечностях, где должны были быть ноги, тоже росли пучки щупалец. Впрочем, не следует думать, что эти существа нам были хорошо видны.

Едва ли я сумею передать то необычайное отвращение, вызванное во мне видом этих людей-слизняков; нет, не удастся мне этого никогда, а если бы и удалось, то окружающие, как и я, испытали бы позыв к рвоте, внезапный и порожденный самим страхом. А затем, вдруг, когда я смотрел, мучимый отвращением и дурным предчувствием, всего в одной морской сажени, да и той не было, ниже моих ног, показалось лицо — да такое, какое я даже в кошмаре не видел. И это и впрямь было лицо из ужасного кошмара. Будь я меньше напуган, я, возможно, заорал, но эти большие, размером с крону[6] глаза, клюв, как у перевернутого попугая, и слизнякоподобное, волнообразно извивающееся, белое и покрытое слизью тело, страшно поразив, лишили меня дара речи. И вот, когда я, нагнувшись, беспомощно застыл на месте, боцман, сильно выругавшись прямо мне в ухо, ударил это существо абордажной саблей, ибо в тот миг, когда я увидел его, оно преодолело по пути наверх целый ярд. Услышав ругань боцмана, я внезапно пришел в себя и так энергично бросился вниз, что едва не последовал за трупом этого животного, ибо, потеряв равновесие, я несколько секунд легкомысленно балансировал на краю вечности, но затем боцман схватил меня за пояс, и я вновь оказался в безопасности, однако в тот миг, когда я старался сохранить равновесие, я обнаружил, что почти вся скала покрыта этими ползущими к нам существами, и я, повернувшись к боцману, прокричал ему, что к нам лезут тысячи этих слизняков. Но он уже бежал от меня в сторону костра, крича тем, кто был в палатке, чтобы они, если хотят жить, поспешили к нам на помощь, а потом примчался обратно с огромной охапкой водорослей, а за ним — здоровяк-матрос с горящим пучком травы, взятым из костра, и через несколько секунд здесь уже пылало пламя, а моряки несли еще водоросли, ибо мы собрали немалый запас их на вершине холма, и за это теперь благодарили Всевышнего.

Не успели мы разжечь один костер, как боцман велел здоровяку-матросу разжечь дальше на гребне скалы другой; в то же мгновение я заорал и побежал в ту часть холма, откуда открывался вид на открытое море, поскольку увидел множество двигающихся существ возле гребня заветренной скалы. Здесь было царство теней, так как в этой части холма валялось огромное множество крупных камней и они не пропускали ни лунный свет, ни свет от костров. Здесь я неожиданно натолкнулся на три большие тени, скрытно подбирающиеся к лагерю, а за ними смутно разглядел и другие. Тогда, громко позвав на помощь, я набросился на них, и они, когда я напал на них, поднялись на конечности, и я обнаружил, что они выше меня, а их отвратительные щупальцы тянутся ко мне. Затем я принялся бить, задыхаясь и испытывая тошноту от внезапной вони, смрада этих существ. И тут что-то вцепилось в меня, что-то скользкое и мерзкое, и огромные челюсти впились в мое лицо, но я ударил рапирой вверх, и существо отвалилось от меня, я же, ошеломленный и страдающий от тошноты, наносил слабые удары. Сзади послышался топот ног, неожиданно вспыхнуло пламя, и боцман прокричал мне что-то ободряющее, а потом он и здоровяк-матрос, заслонив меня собой, бросали огромные охапки горящей травы, перевязанные ими длинными камышинками. И эти существа тут же пропали, поспешно уползя за гребень скалы.

И тут я пришел в себя и принялся стирать с себя слизь, оставленную лапой чудовища. Потом я бегал от костра к костру и бросал туда водоросли, и так прошло время, в течение которого мы были в безопасности, ибо к тому моменту мы разожгли костры на всей вершине холма, а чудовища смертельно боялись огня, иначе мы бы погибли, все до единого, той ночью. Но незадолго перед рассветом мы обнаружили во второй раз с тех пор, как оказались на острове, что нам не хватит топлива, если мы так его будем жечь, и поэтому боцман велел матросам потушить половину костров, и таким образом мы отсрочили наступление того момента, когда остались один на один с темнотой и существами, которых огонь держал от нас на расстоянии. Но у нас, наконец, подошли к концу запасы водорослей и камыша, и боцман крикнул нам, чтобы мы не спускали глаз со скального гребня и убивали эти существа, как только они появятся (ему бы следовало добавить, чтобы все собирались у центрального костра, последней линии обороны). После этого он обругал луну, спрятавшуюся за огромную тучу. Вот так и обстояли дела: тьма сгущалась, а костры угасали. Потом я услышал, как в той части холма, откуда открывался вид на заросли травы, громко выругался какой-то матрос, его крик не заглушил даже ветер; затем боцман крикнул, чтобы мы приготовились, и я тут же ударил существо, молча выросшее напротив меня над гребнем скалы.

Прошла, должно быть, минута, и со всех сторон послышались крики, и я понял, что травяные люди напали на нас, и в то же мгновение над гребнем рядом со мной появились еще два существа, возникнув тихо, как привидения, и волнообразно извиваясь. Первому я пронзил горло, и оно упало; второе же, хотя я и пронзил его, схватило лезвие своим пучком щупалец и чуть не вырвало его, но я ударил его ногой в лицо, и оно скорее, по-моему, от удивления, нежели от боли, выпустило рапиру и тут же пропало из вида. Все это произошло в течение каких-то десяти секунд; однако я уже заметил еще четырех существ, ползших справа, на некотором отдалении, от меня, и в тот миг казалось, что наша гибель не за горами, ибо я не знал, как мы справимся со столь отважными и быстро передвигающимися существами. Однако я, не колеблясь, бросился на них, но сейчас я не колол, а рубил по лицу, и это, на мой взгляд, было весьма эффективно; ибо я тут же тремя ударами разделался с тремя слизняками, но четвертый переполз через гребень и встал на задние конечности, как и те, от которых меня спас боцман. Перепугавшись, я отступил, но, слыша вокруг воинственные вопли и зная, что ожидать помощи мне неоткуда, набросился на это животное. И вот когда оно, наклонившись, протянуло вперед один из своих пучков щупалец, я, отпрыгнув назад, рубанул по ним рапирой, а затем воткнул ее в живот. Существо тут же рухнуло, свернулось белым шаром, стало извиваться, перекатываясь от боли из стороны в сторону, и, докатившись до гребня скалы, исчезло за ним. Меня же, почти обессиленного, тошнило от отвратительного зловония этих животных.

К этому времени все костры на гребнях холма догорели и превратились в кучки тускло мерцающих угольков. Лишь у входа в палатку еще пылал костер, но от него нам было мало проку, поскольку его свет не доходил до того места, где мы сражались. Луна же, на которую я бросил отчаянный взгляд, по-прежнему казалась призрачной тенью, скрывающейся в огромной двигающейся туче. Затем, посмотрев наверх, оглянувшись, вероятно, через левое плечо, я обнаружил с внезапным ужасом, что что-то приблизилось ко мне, и сразу же почувствовал знакомый смрад. Я тут же испуганно отпрыгнул в сторону и, прыгая, повернулся лицом к существу. Так я спасся в тот момент, когда должен был погибнуть, ибо его щупальцы только измазали, когда я прыгнул, мне затылок, я же снова нанес удар и победил.

Сразу же после этого я заметил, что в темноте между двумя кучками тускло мерцающих угольков, соседней и лежащей в некотором отдалении на вершине холма, ползет существо, и поэтому я, не тратя понапрасну времени, подбежал к нему и, прежде чем оно успело встать на задние конечности (в таком виде они внушали мне сильный страх), дважды ударил по его голове рапирой. Но едва я прикончил его, как ко мне устремились, наверно, еще с дюжину существ, успевших тем временем тихо переползти через гребень. Тогда я стремглав помчался к ближайшей кучке горящих угольков, и животные, почти не уступая мне в скорости, поползли за мной. Впрочем, я первый подбежал к костру, и тут, внезапно осененный мыслью, я воткнул кончик своей рапиры в угольки и осыпал ими животных, отчетливо увидев на мгновение множество белых, отвратительных, тянущихся ко мне морд, бурые, чавкающие челюсти между опускающейся верхней и нижней частями клюва и собранные вместе извивающиеся, дрожащие щупальцы. Затем все опять погрузилось во мрак, но я тут же снова ударил по тлеющей кучке, и на них опять посыпались горящие уголья. Я видел, как они отпрянули назад, а потом и скрылись. То же самое происходило и на остальных гребнях верхушки холма, матросы и там бросались угольками, пытаясь таким способом выручить себя из столь бедственного положения.

Наконец для меня наступила короткая передышка, животные, казалось, были напуганы; тем не менее я весь дрожал и поглядывал по сторонам, не зная, когда одно или несколько существ нападут на меня. И всякий раз устремляя взор на луну, я молил Бога о том, чтобы тучи быстро прошли, иначе все мы умрем; и вот, когда я молился, один из наших матросов вдруг издал ужасный вопль, и в тот же миг через гребень напротив меня перелезло одно существо; но я рассек его, прежде чем оно успело подняться, и в моих ушах еще отдавался тот неожиданный вопль, донесшийся с левой от меня части холма. Однако я не осмеливался покинуть свою позицию, ибо в таком случае всем рисковал, и поэтому остался на месте, мучимый неизвестностью и собственным страхом.

И вновь я получил короткую передышку, когда на меня никто не нападал; ни справа ни слева от себя я ничего не видел, хотя остальным не так повезло, судя по проклятьям и звукам ударов; затем вдруг кто-то снова закричал от боли, и я, вновь устремив взор на луну, взмолился вслух о том, чтобы она вышла из-за туч и, прежде чем все мы будем убиты, осветила вершину холма, но она не появилась. Тут мне вдруг в голову пришла одна мысль, и я во всю мощь своих легких крикнул боцману, чтобы в главный костер бросили большой поперечный брус, тогда он разгорится, ведь это очень хорошее и сухое дерево. Дважды я крикнул ему: «Брус в костер! Брус в костер!» И он тут же громовым голосом велел всем сбегать и принести его к костру; и мы это сделали, затем бросили его в пламя и стремительно разбежались по своим местам. Уже через минуту у нас было светло и становилось все светлей по мере того, как огонь охватывал огромное бревно, а ветер раздувал пламя. Я же смотрел перед собой, ища взглядом, не появится ли на гребне передо мной либо справа или слева от меня мерзкое лицо. И ничего не видел, разве что промелькнуло, как мне показалось, справа от меня дрожащее щупальце — вот и все.

Примерно через пять минут они вновь напали на нас, и на этот раз я чуть не поплатился жизнью, подойдя по собственной глупости слишком близко к гребню скалы, ибо пучок щупалец внезапно взметнулся снизу из темноты, обхватил мою левую лодыжку и потянул меня. Я плюхнулся на зад, и обе мои ноги перевесились через край пропасти, и только по божьей милости я не полетел в долину вниз головой. И я действительно подвергся серьезной опасности, ибо животное, вцепившееся мне в ногу, прилагало огромные усилия, чтобы утащить меня вниз, но я сопротивлялся, руками и собственным седалищем помогая себе удержаться. Видя, что таким образом ему не удастся покончить со мной, оно ослабило хватку и впилось в ботинок, прокусив толстую кожу и почти отхватив мой мизинец. Однако теперь мне не надо было держаться обеими руками, и я, обезумевший от боли и смертельного страха, внушенного мне этим существом, в бешенстве ударил по нему рапирой; но я не сразу избавился от него, ибо оно схватило ее за клинок, но я вырвал его прежде, прежде чем животное успело крепко сжать его, возможно, отрезав, хотя я в том и не уверен, его щупальцы, ибо они, казалось, не обхватывали лезвие, а присосались к нему; потом, через мгновение, одним удачным ударом я тяжко ранил его, и оно отпустило меня, и я наконец смог перевести дух в более спокойном месте.

После этого мы уже больше не подвергались нападениям, хотя и не знали, не предвещает ли это спокойствие нового нашествия травяных людей. Так наступил рассвет, и за все это время луна так и не пришла к нам на помощь, не выглянула из-за туч, затянувших весь небосвод и придававших занимавшемуся дню уныние.

Как только рассвело, мы обследовали долину, но не обнаружили там никого из травяных людей — ни даже их трупов, ибо они, видимо, унесли всех убитых и раненых, и нам не удалось рассмотреть этих чудовищ при дневном свете. И хотя мы и не нашли их мертвых тел, все гребни скал были в крови и слизи, и от последней исходило зловоние, присущее этим животным. Впрочем, оно нам недолго досаждало, ветер, унеся его далеко в подветренную сторону, наполнил наши легкие благоухающим и здоровым воздухом.

Вскоре, видя, что опасность миновала, боцман созвал нас у главного костра, где догорал большой брус, и только здесь мы обнаружили, что один из наших людей пропал. И хотя мы обыскали сначала всю вершину холма, а впоследствии долину и остров, мы так его и не нашли.

Через центр циклона

Циклон — «самый страшный враг, которого не миновать моряку в его опасной профессии».

В середине ноября четырехмачтовый барк «Голконда», придя из Крокета, бросил якорь у Телеграфного холма, возле Сан-Франциско. Он шел с грузом зерна домой вокруг мыса Горн. Спустя пять дней он миновал на буксире Золотые ворота и, отдав концы, направился под парусами в плавание, едва не ставшее для него последним.

Две недели навстречу нам дули ветра, но затем наше судно подхватил попутный ветер и гнал нас почти до самого экватора. Здесь, всего в паре градусов от него, он стих, и лишь через неделю мы оказались, лавируя и дрейфуя, в Южном полушарии.

Примерно в пяти градусах к югу от экватора подул попутный ветер, и мы продвинулись еще на десять-двенадцать градусов в южном направлении; потом, одним ранним утром, он стих, и разразилась короткая, но страшная гроза со столь частыми вспышками молний, что мне удалось, когда я снимал с левого борта море и тучи, сфотографировать одну. Днем, как я уже говорил, ветер полностью улегся, и мы заштилели под палящим, жгучим солнцем. Мы подняли нижние паруса, чтобы они не изнашивались при ленивом покачивании судна на едва приметных волнах, и стали, как принято в таких случаях, драить и чистить покрашенные части.

Днем температура, казалось, только поднималась; воздух утратил прозрачность, и видневшаяся вдали низкая дымка со всех сторон окружила судно. Временами этим воздухом, приобретавшим какое-то странное свойство, становилось просто невозможно дышать, и матросы с большим трудом вдыхали его. С каждым часом гнетущее состояние лишь усиливалось.

Потом, около, по-моему, половины четвертого пополудни, я заметил на небосводе странный, неестественный, тусклый, кирпично-красный свет. Он был едва различим, и я не мог определить, откуда он исходил; казалось, что он разлит в воздухе. Ко мне, когда я смотрел на него, подошел первый помощник капитана. Примерно через полминуты он неожиданно воскликнул:

— Черт, ты слышал?

— Нет, мистер Джексон, — ответил я. — А что такое?

— Слушай! — таков был его ответ, и мы минуты две простояли молча.

— Вот! Вот опять! — внезапно воскликнул он, и в то же мгновение и я услышал его… звук, странное приглушенное грохотание где-то далеко на северо-востоке. Оно раздавалось секунд пятнадцать, а затем, перерастая в негромкий, глухой стон, стихло.

Простояв молча какое-то время, на сей раз еще дольше, мы вновь, наконец, услышали его… далекое, слабое рычание дикого зверя, где-то на северо-востоке за линией горизонта. Когда он, издав странный глухой стон, стих, помощник дотронулся до моей руки.

— Позови старика, — велел он, имея в виду капитана. — И взгляни там внизу на барометр.

Я выполнил оба приказа, и несколько минут спустя капитан уже стоял на палубе рядом со своим помощником — и слушал.

— Как там барометр? — спросил помощник, когда я подошел.

— Без изменений, — ответил я, и он, кивнув головой, вновь стал прислушиваться. И хотя мы простояли молча около получаса, мы больше не услышали того зловещего, далекого грохота, поэтому мы, ведь показания барометра не менялись, не придали этому большого значения.

Тем же вечером мы наблюдали неописуемо великолепный закат солнца, показавшийся мне каким-то неестественным еще и потому, как он осветил поверхность моря, слегка волнуемого тогда небольшим вечерним ветерком. Помощник, очевидно, полагал, что он предвещает непогоду, ибо он велел вахтенным на палубе убрать три бромбрамселя.

К тому моменту, когда матросы спустились вниз, солнце уже село, и начинало смеркаться; однако небосвод на северо-востоке — там, откуда, как вы помните, доносился приглушенный грохот, — был окрашен в яркие красные и оранжевые тона.

Чуть позже, помнится, я услышал, как помощник сказал капитану, что погода портится и на нас, по его мнению, надвигается циклон. Однако капитан, совсем еще молодой человек, отмахнулся от него, заявив, что следует доверять барометру, а не себе. Однако помощник, как мне показалось, остался при своем мнении, но не стал настаивать на нем в пику начальству.

Вскоре, когда все вокруг окутала ночная мгла, оранжевые краски сошли с небосвода, и на нем остался один мрачный, угрожающий красный свет с какой-то странно яркой белой полосой, проходящей на северо-востоке примерно в двадцати градусах над линией горизонта. Эту картину можно было наблюдать добрых полчаса, и она произвела такое впечатление на экипаж, внушив ему мысль о том, что что-то надвигается, что многие матросы, присев, глядели поверх правого леера до тех пор, пока небосвод не затянула серая мгла. Той ночью я стоял вахту на палубе с полуночи до четырех часов утра. Юнга, пришедший разбудить меня, сообщил, что всю последнюю вахту сверкали молнии. Не успел он договорить, как яркая синеватая вспышка озарила бортовой иллюминатор, но грома не последовало.

Я торопливо соскочил с койки, оделся и, схватив фотоаппарат, выбежал на палубу. Я открыл затвор объектива, и в следующее мгновение — вспышка! — огромный поток электричества обрушился сверху.

Тотчас же первый помощник капитана громко спросил у меня со среза полуюта, успел ли я сфотографировать эту молнию. Я ответил «да» (так я думал), и он велел мне подойти к полуюту, к нему, и дальше снимать уже оттуда, ибо он, капитан и второй помощник очень интересовались моим увлечением фотографией и старались создать условия для того, чтобы у меня получались хорошие снимки.

Я очень скоро понял, что первый помощник чем-то встревожен, ибо, сменив второго помощника, он вскоре перестал расхаживать по полуюту, подошел ко мне и наклонился над леером.

— Как бы мне хотелось, чтобы наш старик приказал убрать нижние марсели, — спустя мгновение произнес он тихим голосом. — Где-то поблизости бушует шторм. Я это чувствую, — подняв голову, он понюхал воздух.

— Почему бы вам самому не приказать убавить парусов? — осведомился я.

— Не могу! — ответил он. — Старик велел ничего не трогать, а звать, если что, его. Он слишком полагается, на мой взгляд, на барометр и пальцем не пошевелит, пока тот не упадет.

Все это время на небе с частыми промежутками сверкали молнии, но тут его прорезало несколько гигантских вспышек, ударивших, казалось, чуть ли не в судно из огромного разрыва в тучах, — настоящие потоки электричества. Я открыл затвор объектива и направил его вверх, и в следующее мгновение сделал великолепный снимок огромной вспышки, которая, сверкнув из уже упоминавшегося разрыва, электрической дугой разделила восток и запад.

Примерно с минуту мы ждали, полагая, что за такой молнией должен раздаться гром, но не дождались. Только из тьмы на северо-востоке послышалось слабое, отдаленное завывание, казалось, странным эхом перекатывающееся над безмятежными морскими просторами. Затем воцарилась тишина. Первый помощник выпрямился и повернулся ко мне.

— Знаешь, — промолвил он, — только однажды в жизни довелось мне слышать нечто подобное, как раз перед циклоном, погубившим в Тихом океане «Lancing» и «Eurasian».

— Думаете, нам в самом деле угрожает циклон? — спросил я с некоторым волнением.

— Думаю… — начал он, но затем замолк и вдруг выругался. — Смотри! — закричал он. — Смотри! Вертикальная молния, будь я проклят! — и он показал на северо-восток. — Фотографируй ее, пока есть такая возможность, другого подобного случая может и не представиться!

Я посмотрел в том направлении, куда он указывал, и отчетливо увидел огромные бледные, дрожащие полосы и языки пламени, поднимающегося прямо из океана. Они полыхали секунд десять или пятнадцать, и за это время я успел снять их.

К сожалению, на этой фотографии, как выяснилось потом, когда я начал проявлять негатив, не получился странный, неописуемый тускло-красный свет, озаривший в тот момент горизонт; тем не менее она хранится у меня как драгоценное напоминание о разновидности электрического явления, редко наблюдаемого даже теми, кому посчастливилось или не повезло столкнуться лицом к лицу с тропической бурей. Прежде чем продолжить рассказ, я напомню читателю, что эта странная молния не била вниз, а поднималась из океана.

После того как я сделал этот, последний, снимок, первый помощник уверенно заявил, что на нас с северо-востока надвигается страшная тропическая буря, и — раз в двадцатый за эту вахту — спустился вниз к барометру.

Вернувшись минут через десять, он сказал, что показания барометра не изменились, но он все равно зашел к старику и рассказал ему о вертикальной «стержневой» молнии; капитан же, узнав от него, что барометр не упал и не поднялся, ничуть не встревожился и лишь пообещал, что поднимется наверх. И он действительно вскоре появился на палубе, но судьба распорядилась так, что в ту минуту «стержневая» молния больше не сверкала и лишь за тучами на северо-востоке изредка поблескивали обычные вспышки, поэтому капитан снова удалился, велев позвать себя, если изменятся показания барометра или погода.

После восхода дневного светила погода переменилась, и с северо-востока медленно потянулись тучи, низко нависая и скользя по диску только что вставшего солнца, как-то странно и неестественно светившего. Оно и впрямь выглядело таким грозным и ощетинившимся, что ему вполне подходила строчка «И красное солнце, бородатое бурей». Показания барометра наконец изменились, сначала поднявшись немного, а затем вскоре упав на одну десятую. Первый помощник тотчас же бросился к шкиперу, и тот поспешно поднялся на палубу. Заявив, что не собирается упускать попутный ветер из-за бабских фантазий, он приказал убрать брам-стеньги на фок- и бизань-мачте — и все.

Вскоре ветер начал свежеть, но солнце по-прежнему оставалось оранжево-красным, да и цвет воды, казалось мне, предвещал «плохую погоду». Я сказал об этом первому помощнику, и тот утвердительно кивнул головой, но, поскольку рядом стоял капитан, не произнес ни слова.

К восьми склянкам (4 часа ночи) ветер настолько окреп, что мы, держась против него, с большим наклоном палуб, проходили добрых двенадцать узлов (несмотря на то что все паруса выше грот-брам-стеньги были убраны). Нас сменили, и мы отправились вниз спать. В восемь часов утра, когда я снова поднялся на палубу, море уже было неспокойно, но погода была почти такой же, как и тогда, когда я ушел с палубы, разве что солнце скрылось за тучами, гонимыми к нам сильным ветром.

Минут через пятнадцать он обрушился на судно, забрызгав пеной и сорвав шкот гротмарселя. Тут же в шкотовом угле стало стучать и биться железное тяжелое кольцо, а парус хлопать на ветру, нанося сильные удары по стальной рее. Однако линь не лопнул, и несколько матросов тут же полезли наверх, чтобы все исправить. После того как парус был выбран, мы продолжили свой путь.

В это время первый помощник отослал меня в кают-компанию, чтобы я еще раз взглянул на барометр, и я увидел, что он упал еще на одну десятую. Когда я доложил ему об этом, он велел убрать грот-брам-стеньгу, но не тронул грот, дожидаясь, когда пробьет восемь склянок и вся команда соберется на палубе.

К тому времени судно уже стало черпать воду, и большинство из нас быстро промокли до нитки; впрочем, стоило нам убрать парус, и судно пошло легче. Чуть позже часа пополудни я вышел на палубу и, бросив на сон грядущий последний «взгляд» вокруг, обнаружил, что ветер значительно посвежел, а большие волны накатывают на судно и пенисто ударяются о его кормовой подзор. В четыре часа дня, когда я вновь появился на палубе, брызги уже свободно летели над нами, и в борт время от времени бились многотонные водяные валы.

И все же для моряка такая погода не была в новинку. Нас на юг гнал, дуя в наши шесть марселей и один фок, всего лишь средней силы ветер. Тогда мне и впрямь казалось, что капитан прав и буря нам не грозит, и я поделился своими соображениями с помощником, но тот лишь горько усмехнулся.

— Не заблуждайся! — промолвил он, указывая в подветренную сторону, где из громадной тучи постоянно били молнии. — Мы уже внутри циклона. По моим прикидкам мы делаем в час примерно на один узел меньше в южном направлении, чем шторм; несложно подсчитать, что с каждым часом он приближается к нам где-то на одну милю. И, думаю, он еще прибавит, и тогда его не догонит и торпедный катер! Этот ветерок, что дует сейчас, — и он ткнул локтем в подветренную сторону, — только цветочки, всего лишь внешняя бахрома надвигающегося циклона! Смотри на северо-восток и слушай. Подожди, и ты услышишь еще вой миллиона обезумевших тигров!

Он замолк и выбил из трубки пепел, затем сунул пустой «инструмент» в боковой карман своей длинной штормовки. И все это время он о чем-то размышлял. «Попомни мои слова, — наконец произнес он с величайшей осторожностью. — Не пройдет и двенадцати часов, как он обрушится на нас». Он покачал головой и затем добавил: «Возможно, не пройдет и двенадцати часов, мальчик, как ты, я и все на этой проклятой посудине, очутимся там в холоде!» И этот жестокий, грубый человек указал в море и бодро улыбнулся мне.

Той ночью мы стояли на вахте с восьми до двенадцати часов, однако ничего достойного, разве что ветер с каждым часом крепчал, нашего внимания за это время не произошло. Ветер дул уже довольно сильно, и судно с шестью поставленными марселями и одним фоком буквально летело на крыльях. В полночь я отправился вниз спать. Когда в четыре часа утра меня вызвали наверх, картина там совершенно изменилась. Уже рассвело, и было видно, что океан волнуется, бурлит, а ветер значительно поутих. Впрочем, больше всего меня поразил, напомнив о вчерашнем предупреждении помощника, цвет неба, казалось, сплошь залитого мрачной с вкраплениями красного оранжевой краской. Он был столь насыщенным, что волны, когда они вздымались громоздкими валами, как-то странно вспыхивали и отражали свет, блестя и мрачно сверкая, подобно подвижным курганам живого пламени. Эта грандиозная картина производила потрясающее и жуткое впечатление.

Я, захватив с собой фотоаппарат, поднялся на ют. Там я повстречал первого помощника. «Этот прелестный ящичек тебе не понадобится, — сказал он и постучал по нему. — Полагаю, от гроба тебе было бы больше проку».

— Стало быть, он надвигается? — проговорил я.

— Смотри! — вот и все, что ответил он, указывая на северо-восток.

И через мгновение я увидел то, на что он показывал. Это была громадная черная туча, закрывавшая примерно семь румбов горизонта, протянувшаяся почти с севера на восток и поднимавшаяся к зениту градусов на пятнадцать. Насыщенная, сплошная чернота этой тучи поражала и пугала зрителя, и она скорей напоминала гряду больших, черных скал, поднимающихся из океана, чем скопление густого пара. Я взглянул наверх и увидел, что вахтенные убирают верхний крюйс-марсель. В это мгновение капитан появился на палубе и подошел к помощнику.

— Барометр упал еще на одну десятую, мистер Джексон, — заметил он и поглядел в подветренную сторону. — По-моему, нам лучше убрать верхние марсели на фок- и грот-мачте.

Не успел он отдать этот приказ, как первый помощник уже орал на главной палубе: «Взять фалы марселя на фок-и грот-мачте! Трави! Взять лини шкотовых углов!» — так ему не терпелось убрать этот парус.

К тому моменту, когда убрали верхние марсели, красный свет пропал с подветренной стороны с большей части небосвода, и на нас обрушился шквал. Севернее нас на месте исчезнувшей громадной черной тучи стали появляться плотные, кучевые облака, менявшие свою форму с поразительной быстротой.

Океан тоже вел себя удивительно, неспокойно, и по нему пробегали странные небольшие валы пены, подхватываемые и разносимые шквалом.

Это не ускользнуло от внимания первого помощника: я слышал, как он убеждал капитана убрать фок и нижний крюйсель. Однако, видимо, капитан не желал этого делать, но, в конце концов, был все же вынужден распорядиться насчет крюйселя. Когда матросы еще убирали его, ветер внезапно стих, и судно тяжело закачалось, черпая воду и обдаваемое брызгами.

Теперь я желаю объяснить читателю, как обстояли дела в тот решающий момент. Ветер полностью стих, а затем раздались тысячи разных, терзающих слух звуков, немыслимо отчетливых и неприятных для уха. При каждом крене судна покачивающиеся мачты и снасти поскрипывали и стонали, а паруса хлопали, издавая мокрый, резкий звук. За бортом постоянно слышался суровый рокот волн, порой сменявшийся приглушенным ревом, когда одна из них разбивалась рядом с нами. Их перебивал другой звук — громкие, хлесткие удары волн, вздымавшихся и тяжело накатывавших на судно, а затем воцарялась странная тишина.

Потом вдруг с северо-востока донесся рев, подобный выстрелу из крупного орудия, и, чудовищно грохоча, затих вдали. Это был не гром. Это был Голос надвигающегося циклона.

В то же мгновение помощник толкнул меня в плечо и показал рукой. Я посмотрел и с чувством изумления увидел, что примерно в четырехстах ярдах от кормы судна образовался водяной смерч и он движется к нам. У его основания вода как-то странно пенилась, а он, казалось, весь как-то чудно светится.

Вспоминая сейчас те мгновения, я не берусь утверждать, будто видел, как он вращался, но тогда у меня создалось впечатление, что он быстро крутится. Он вращался почти так же стремительно, как и пущенный волчок.

Помню, как в первый момент, когда я пораженно смотрел на него, я услышал, как помощник что-то крикнул насчет фока шкиперу; затем я внезапно осознал, что смерч идет прямо на наше судно. Я поспешно бросился к гакаборту, схватил фотоаппарат и снял его, а потом, когда он, казалось, навис прямо надо мной, я, внезапно охваченный страхом, побежал назад. В тот же самый миг почти мне в лицо сверкнула ослепительная вспышка молнии, тут же раздался чудовищный удар грома, и я видел, как в ярдах пятидесяти от судна смерч внезапно исчез. Вода в том месте, где он только что был, тут же, пенясь, высоко, словно туда рухнул дом, вздыбилась. Затем, устремившись на нас, она ударила в корму, обрызгав даже марсареи, и опрокинула меня спиной на палубу.

Когда я поднялся и торопливо стер с фотоаппарата воду, помощник крикнул мне, не ушибся ли я, а затем, в то же самое мгновение, но до того, как я успел ответить, проорал: «Она идет! Проклятье! Проклятье! Берегись! Держись, если вам дорога жизнь!» Сразу после этого пронзительный, оглушающий вой, казалось, заполнил небосвод. Я поспешно взглянул налево. В том направлении вся поверхность океана, казалось, поднялась в воздух громадными скоплениями брызг. Воющий звук перерос в визг, и в следующий миг циклон обрушился на нас.

Воздух тут же заполнился летящими брызгами, и я перестал что-либо различать уже в ярде от себя, а ветер бросил меня спиной на сходный тиковый люк, беспомощно пригвоздив меня на несколько мгновений к нему. Судно страшно накренилось, и я несколько секунд думал, что мы опрокинемся. Внезапно оно рванулось и выпрямилось, и я начал кое-что, смахивая воду с лица и закрывая глаза, видеть вокруг себя. Рядом со мной рулевой — маленький даго — вцепился в штурвал, напоминая своим видом утонувшую обезьяну, и явно едва стоял от испуга на ногах. Отведя от него взгляд, я скользнул глазами по судну, по реям и сразу понял, почему оно выпрямилось. Крюйсстеньга сломалась ниже пятки, а форстеньга — чуть выше эзельгофта. Уцелела только гротстеньга. Именно после их потери судно так внезапно выпрямилось. Каким-то чудом фок, небольшой, новый, полотняный штормовой парус, выдержал напор и теперь широко надувался (под натиском ветра шкоты, видно, ослабли). Впрочем, больше удивляло то, что уцелели нижние марсели на фок- и грот-мачте[7], и это тогда, когда верхний рангоут, где были убраны паруса, на фок- и бизань-мачте унесло.

И теперь, после первого ужасного натиска бури, едва не погубившего судно, уцелело, хоть и с трудом, три паруса, и наша посудина, гонимая страшной бурей, неслась вперед по волнам.

Я взглянул на свою одежду и фотоаппарат. Они были залиты водой, однако, как выяснилось позже, фотоаппарат еще мог снимать. Я пробрался к срезу полуюта и уставился на главную палубу. Каждую минуту волны разбивались о борт судна, и брызги громадными белыми облаками постоянно перелетали через нас. И в моих ушах стоял несмолкаемый рев чудовищного урагана.

Тут я увидел помощника. Прислонившись к лееру с подветренной стороны, он что-то рубил топориком. Вода то доходила ему до колен, то целиком захлестывала его, но его орудие ни на секунду в этом водяном хаосе не прекращало своей работы, когда он рубил и обрезал такелаж, удерживавший бизань-мачту от падения на борт.

Я видел, как он снова огляделся по сторонам и махнул топориком двум вахтенным матросам, которые, с трудом продвигаясь вперед, шли по заливаемой водой палубе к корме. Он даже не пытался кричать, ибо в столь невероятном реве ветра его крика не было бы слышно. Да, ветер выл с такой силой, что я даже не услышал, как сорвало стеньги, хотя треск ломающегося рангоутного дерева, вероятно, был таким же громким, как и выстрел из большой пушки. В следующее мгновение я засунул фотоаппарат в один из курятников на юте и стал пробираться к сходному люку, ибо понимал, что от меня без пары топоров будет мало пользы помощнику.

Вот я и у сходного люка. Я отдраил его, отворил дверцу и спрыгнул на ступеньки. Я захлопнул дверцу, задраил ее, спустился вниз и уже через минуту держал в руке по топору. Я поднялся с ними наверх, тщательно задраил дверцы сходного люка за собой, и вот я уже на главной палубе, где по горло в воде помогаю рубить снасти. Второй топор я сунул в руки одному из матросов.

Вскоре мы избавились от такелажа.

Затем мы, едва пробравшись вперед среди бурлящих водяных воронок и пены, захлестывавших судно, когда волны с грохотом ударялись о борт, наконец пришли на помощь второму помощнику, который вместе с людьми из своей вахты отчаянно обрубал удерживаемые такелажем сломанную форстеньгу и рангоут, с грохотом ударявшиеся о борт судна.

Но не думайте, что нам это далось легко. Когда работа подходила к концу, громадная волна накрыла палубу и швырнула одного из матросов на запасную стеньгу, прикрепленную внутри фальшборта под кофельпланкой. Вытащив бесчувственного бедолагу из-под рангоутного дерева, куда его бросило волной, мы обнаружили, что у него сломаны левая рука и ключица. Мы отнесли его на полубак и, там, как умели, перебинтовав, оставили его в полубессознательном состоянии на койке.

Затем мы в течение нескольких изматывающих часов устанавливали лосьштаги. Потом все мы, матросы и офицеры, прошли на ют и стали ждать, готовые в любую минуту броситься туда, где слабые и ничтожные человеческие силы могут пригодиться для нашего спасения. С большим трудом плотнику удалось исследовать колодец, и он к нашему восторгу обнаружил, что мы не набираем воду и что сломанное рангоутное дерево не нанесло серьезных повреждений судну. К полудню следующего дня волнение на море стало столь чудовищным, что за штурвалом стояли два полуобнаженных матроса, ибо малейшая оплошность в управлении могла привести к ужасным последствиям.

Во второй половине дня мы с помощником спустились в кают-компанию, чтобы подкрепиться, и здесь под оглушающий рев ветра мне удалось перекинуться парой слов с моим начальником. Говоря о смерче, непосредственно предшествовавшему первому натиску циклона, я упомянул о свечении, и он мне ответил, что это, вероятно, результат электрического взаимодействия между тучами и морем.

Затем я осведомился у него, почему капитан не лег на другой курс и не ушел от шторма, а плыл перед ним, рискуя опрокинуться или получить пробоину. На это помощник мне ответил, что мы находимся на линии смещения, иными словами, прямо на пути вихря, или центра циклона, и что шкипер делает все возможное, чтобы уйти в подветренную сторону, прежде чем центр со своим ужасным Пирамидальным морем нагонит нас.

— Если нам не удастся убраться с его пути, — угрюмо заключил он, — вам вряд ли представится случай проявить то, что вы сфотографировали!

Я спросил у него, откуда ему известно, что судно находится прямо на пути вихря, и он ответил, что на это указывает то, что ветер не меняет направления и лишь усиливается, а также то, что барометр постоянно падает.

И вскоре мы вернулись на палубу.

Как я уже говорил, в полдень поднялось ужасное волнение, однако к четырем часа пополудни оно настолько усилилось, что по палубе на носу или корме было невозможно пройти, а в борт били волны весом в сотни тонн, сметавшие все на своем пути.

Все это время циклон так невероятно громко ревел и выл, что ни одно сказанное или выкрикнутое слово, даже в самое ухо, было невозможно разобрать, поэтому нам приходилось общаться при помощи знаков. Вот почему, чтобы немного отдохнуть от мучительного и выматывающего ветра и покурить, офицеры по очереди (то по одному, то по двое) спускались в кают-компанию.

Как раз во время одного такого «перекура» помощник и сказал мне, что вихрь циклона находится, вероятно, в восьмидесяти или ста милях от нас и что он приближается к нам со скоростью около двадцати узлов в час и что — при такой скорости, намного превосходящую нашу, — возможно, нагонит нас еще до полуночи.

— Неужели не удастся свернуть в сторону? — спросил я. — Хоть немного отвернуть и пересечь его путь чуть быстрее, чем мы идем сейчас?

— Нет, — ответил помощник и задумчиво покачал головой. — Волны, если мы предпримем такую попытку, снесут мачту и такелаж. В подобных случаях говорят «беги, пока не ослепнешь, молись — пока не лишишься дара речи!», — с каким-то жестоким отчаянием произнес он.

Я в знак согласия кивнул головой, ибо понимал, что это правда. После этого мы замолчали, а еще через пару минут поднялись на палубу. Ветер к этому моменту усилился и яростно трепал фок, но, несмотря на это, в тучах появился разрыв, откуда лился удивительно яркий солнечный свет.

Я взглянул на помощника и улыбнулся, ибо увидел в этом доброе предзнаменование, но он покачал головой, словно говоря: «Это не добрый знак, а знак, предвещающий еще худшее».

И он, как я вскоре убедился, был прав; ибо не прошло и десяти минут, как солнце спряталось, и прямо, казалось, над верхушками мачт повисли тучи — громадная надувающаяся паутина из черного пара, чуть ли не смешавшаяся с клубами пены и брызг. Ветер, казалось, крепчал с каждой минутой, завывая столь ужасно, что временами начинали ныть барабанные перепонки.