Псмит в Сити

Порой, когда мистер Уоллер отправлялся подзакусить, Майк выступал в роли его заместителя и кассировал чеки, но уходил мистер Уоллер всегда в период затишья, и Майку редко выпадало выдавать сколько-нибудь внушительные суммы.

Ему нравилось работать в Кассовом Отделе. Ему нравился мистер Уоллер. Работа была легкой, а когда он все-таки допускал промахи, седобородый терпеливо исправлял их, а не использовал в качестве рычагов, чтобы зашвырнуть его в кабинет мистера Бикерсдайка, как не упустили бы случая поступить главы некоторых отделов. Кассир словно бы проникся симпатией к Майку, а Майк, как было ему свойственно, когда люди проявляли к нему дружелюбие, оборачивался к ним наилучшими своими сторонами. Майк, безмятежно спокойный, не подозревающий никаких подвохов, был совсем не похож на Майка, ощерившегося всеми своими колючками.

Псмит тем временем изнывал. Неслыханно, сказал он, чтобы человека лишили доверенного секретаря, даже не спросив у него разрешения.

— Это причиняет мне величайшие неудобства, — сообщил он Майку, меланхолично забредя в Кассовый Отдел как-то днем в период затишья. — Мне тебя не хватает на каждом шагу. Твой острый ум и готовность посочувствовать были для меня бесценны. А где я теперь? В темнице. Только что я развил мысль, не лишенную блеска. Сообщить ее было некому, кроме неофита. И я сообщил ее ему, а дурень только рот разинул. Говорю вам, товарищ Джексон, я чувствую себя, подобно льву, которого лишили его львенка. Я чувствую себя, как Маршалл, если бы с вывески их магазина убрали Снелгрува, или, как мог бы почувствовать себя Гайд, проснувшись поутру и обнаружив, что Парка с ним больше нет. Товарищ Росситер делает, что может. Мы все еще скорбно поминаем «Манчестер Юнайтед» — вчера в первой же кубковой игре они вылетели, и товарищ Росситер носит траур — но это совсем не то. Я пытаюсь работать, но и это бесполезно. Меня влекут от гроссбуха к гроссбуху, чтобы рассеять мою печаль. И когда добиваются от меня улыбки, полагают, будто я забыл. Но я не забываю. Я сломленный тростник. Новый образчик, которым заменили тебя, так близок к Пределу, как мне еще не доводилось видеть. Природная язва. Ну-ну, мне пора. Товарищ Росситер ждет меня.

Преемник Майка, юнец по фамилии Бристоу, постоянно погружал Псмита в меланхолические размышления. Худший его недостаток — исправлению не поддающийся — заключался в том, что он не был Майком. Другие же — в теории поддающиеся — были многочисленными. Покрой его одежды ввергал в ужас чувствительную душу Псмита, стоило ему взглянуть на нее. Тот факт, что неофит носил съемные манжеты, которые перед началом работы снимал и складывал глянцевитой пирамидкой на конторке перед собой, не являлся доказательством врожденной порочности характера, однако не мог не восстановить против него Старого Итонца. Согласно философии Псмита человек, надевший съемные манжеты, преступил предел человеческой терпимости. Вдобавок Бристоу щеголял черными усиками и кольцом, а это, как Псмит указал Майку, ставило последнюю точку.

Майк иногда заходил в Почтовый Отдел послушать разговоры этой пары. Бристоу всегда был само дружелюбие. Он обычно именовал Псмита «Смити», что очень смешило Майка, но Псмита, словно бы, особенно не забавляло. С другой стороны, когда он, практически неизменно, называл Майка «Мистер Крикетист», Майк, казалось, никакого юмора здесь не улавливал, хотя такое обращение всегда вызывало у Псмита бледную истомленную улыбку, будто разбитое сердце подбодрилось против собственной воли.

Общий результат появления Бристоу сводился к тому, что Псмит в отсутствие тягот срочной работы большую часть своего времени проводил в пределах Кассового Отдела, беседуя с Майком и мистером Уоллером. Последний словно бы не разделял неодобрительное отношение других глав отделов к визитерам их подчиненных. Если только работы не было действительно много, — а тогда из его уст срывалась мягкая укоризна, — он не возражал, что Майк для Псмита всегда дома. Эта терпимость как раз порой и навлекала на него немилость мистера Бикерсдайка. Управляющий не так уж часто обходил дозором контору банка, но это случалось, и беседа, которая последовала после того, как он застал Хатчинсона, служащего Кассового Отдела, уютно откинувшимся на табурете к стене и читающим спортивные новости из розовой газеты приятелю из Отдела Внешних Счетов, который вольно раскинулся на полу возле него, не принадлежала к самым блаженным воспоминаниям мистера Уоллера. Но мистер Уоллер был слишком мягкосердечен и предпочитал не докучать своим помощникам, если это не было абсолютно необходимо. Суть же заключалась в том, что штат Нового Азиатского банка был раздут. В избытке была не работа, в избытке были люди.

Лондонский филиал банка в сущности представлял собой не более, чем питомник. Восточные филиалы постоянно требовали все новых служащих; вот они и постигали в лондонском филиале тонкости банковского дела, была ли там для них работа или нет.

Вслед за одним из этих псмитовских визитов мистер Уоллер вдруг проявил новую и совершенно неожиданную грань в своем характере. В состоянии некоторой депрессии Псмит пришел, чтобы, как обычно, обсудить Бристоу. Оказалось, что утром Бристоу явился на службу в щегольском жилете такой впечатляющей расцветки, что Псмит категорически отказался сидеть в одном отделе с подобным жилетом.

— Из-за комбинации товарищей Бристоу и Бикерсдайка, — жалобно сказал Псмит, — работа становится для меня непосильной. Начинает циркулировать шепот: «Псмит вышел в тираж. Как реформатор он не более, чем „еще там присутствовал“. Он теряет свою искрометность». Но что я могу? Приглядывать за ними обоими единовременно я не в силах. Едва я сосредоточусь на товарище Бикерсдайке и словно бы принесу ему пользу, что происходит? А то, что товарищ Бристоу втихомолку ускользает и обзаводится чем-то вроде пламенного шерстяного заката. Я узрел сию вещь внезапно. Говорю вам, я был потрясен. Жилет этот бьет вас внезапностью. Как тут рукам не опуститься? Я всегда прилагаю усилия думать хорошо о ближних моих. Как энергичный социалист я тщусь увидеть то прекрасное, что в нем имеется, но это тяжко. Товарищ Бристоу — самый веский аргумент против равенства людей, с каким я когда-либо сталкивался.

Именно тут мистер Уоллер и вмешался.

— Я думаю, вы, право же, должны позволить Джексону заниматься его работой, Смит, — сказал он. — Слишком уж много разговоров.

— Мой вечный грех, — печально сказал Псмит. — Ну-ну, я пойду и постараюсь выдержать, но это тяжкая задача.

Он, пошатываясь, удалился в направлении Почтового Отдела.

— Джексон, будьте так добры, замените меня на несколько минут. Мне надо кое о чем поговорить с Входящими Счетами. Я скоро вернусь.

Майк все больше привыкал заменять кассира на краткие сроки. Обычно случалось это раза два в день. Строго говоря, мистер Уоллер поступал неправильно, оставляя столь важную обязанность, как реальное обналичивание чеков на неопытного подчиненного уровня Майка, однако Новый Азиатский банк отличался от большинства банков тем, что операции сквозь окошечко редко оказывались значительными. Люди относительно часто заходили получать по чеку два-три фунта, но внушительные суммы отсчитывались очень редко.

Завершив свое дело с Входящими Счетами, мистер Уоллер направил свои стопы обратно кружным путем, включившим Почтовый Отдел.

Псмит с бледным нахмуренным лицом вписывал цифры в гроссбух. Старый Итонец приветствовал его слабой улыбкой святого мученика, твердо решившего сохранять бодрость даже на костре.

— Товарищ Бристоу, — сказал он.

— Что, Смити, — осведомился тот, оборачиваясь.

Псмит скорбно обратил внимание мистера Уоллера на жилет, расцветка которого бесспорно бросалась в глаза.

— Ничего, — сказал Псмит, — я просто хотел взглянуть на вас.

— Остряк, — сказал Бристоу, возвращаясь к своей работе.

Псмит взглянул на мистера Уоллера, словно говоря: «Видите, что я вынужден терпеть. И все же, я не сдаюсь».

— А… э… Смит, — сказал мистер Уоллер, — когда вы разговаривали с Джексоном вот сейчас…

— Не продолжайте, — сказал Псмит. — Более это не повторится. Я не должен нарушать работу вашего отдела в поисках слова сочувствия. С какой стати? Я буду терпеть товарища Бристоу, как положено мужчине. В конце-то концов в зоопарке можно увидеть что-нибудь и похуже.

— Нет-нет, — торопливо сказал мистер Уоллер. — Я имел в виду не это. Разумеется, продолжайте время от времени посещать нас, если это не сказывается на вашей работе. Но я только что слышал, как вы назвали Бристоу товарищем Бристоу?

— К сожалению, так, — сказал Псмит. — Мне следует избавиться от этой привычки, не то он возомнит о себе.

— И когда вы говорили с Джексоном, вы назвали себя социалистом.

— Социализм — страсть всей моей жизни, — сказал Псмит.

Лицо мистера Уоллера засияло. От оживления он даже начал запинаться.

— Я в восторге, — сказал он. — Право, в восторге. Я тоже…

— Соратник в Великом Деле? — сказал Псмит.

— Э-э… Вот именно.

Псмит торжественно протянул руку. Мистер Уоллер с энтузиазмом потряс ее.

— Мне никогда не хотелось говорить об этом в конторе, — сказал мистер Уоллер, — но я тоже всей душой предан Движению.

— Ваше за Революцию? — осведомился Псмит.

— Именно так, именно так. Вот именно. Я вот подумал… дело в том, что я имею обыкновение выступать по воскресеньям на открытом воздухе, и…

— Гайд-Парк?

— Нет. Нет. Клапамский Выгон. Ближе… э… к месту моего жительства. Теперь, поскольку вы интересуетесь Движением, я подумал, может быть, вы захотите прийти в следующее воскресенье послушать, как я буду говорить? Ну, конечно, если вы не наметили чего-нибудь поинтереснее.

— С чрезвычайным удовольствием, — сказал Псмит.

— Отлично. Прихватите с собой Джексона, а после вы оба, если пожелаете, могли бы поужинать со мной.

— От души благодарю.

— Может быть, вы сами выступите?

— Нет, — сказал Псмит. — Нет. Думаю, что нет. Мой социализм по сути практический. Говорю я редко. Но послушать вас будет истинным наслаждением. Каков… э… оттенок ваших речей?

— Ну-у, — сказал мистер Уоллер, нервно подергивая бороду, — конечно, я… Ну, я, пожалуй, несколько ожесточен…

— Да-да.

— Немножко саркастичен и ироничен.

— А как же иначе? — согласился Псмит. — Я буду предвкушать воскресенье всеми вибрирующими фибрами. И товарищ Джексон будет рядом со мной.

— Отлично, — сказал мистер Уоллер. — Я пойду и сообщу ему об этом.

15. Волнующие времена на Выгоне

— В первую очередь, — сказал Псмит, — необходимо убедиться, что такое местечко как Клапамский Выгон действительно существует. Бесспорно, слышать о нем приходилось, но было ли его существование когда-либо доказано? Думается, что нет. Удостоверившись, мы потом должны попытаться узнать, как туда добираются. Наугад я предположил бы, что это потребует морского путешествия. С другой стороны, товарищ Уоллер, туземец тех краев, словно бы без особых затруднений каждое утро заявляется в контору. Посему, — вы следите за ходом моей мысли, Джексон? — Выгон должен находиться в Англии. В таком случае мы возьмем таксиметр и рука об руку отправимся в неведомое, полагаясь на удачу.

— Наверное, туда ходит трамвай, — сказал Майк.

Псмит подавил легкое содрогание.

— Боюсь, товарищ Джексон, — сказал он, — что древнее ноблес оближ Псмитов не позволит мне воспользоваться им. Нет. После необременительного завтрака мы неторопливо прогуляемся по Трафальгарской площади и окликнем такси.

— Чертовски дорого.

— Но во имя какой цели! Можно ли любую трату назвать чрезмерной, если она даст нам возможность услышать по ту ее сторону товарища Уоллера во всей его саркастичности и ироничности?

— Непонятная какая-то заварушка, — сказал Майк. — Только бы, черт дери, он нас в нее не втянул. Не то будем выглядеть жуткими болванами.

— Возможно, я скажу несколько слов, — небрежно обронил Псмит. — Если появится настроение. Кто я такой, чтобы лишать людей непритязательного удовольствия?

Майк явно встревожился.

— Послушай, — сказал он, — знаешь, если ты собираешься свалять дурака, Бога ради, меня не втягивай. Мне и без того неприятностей хватает.

Псмит небрежно отмахнулся от подобного возражения.

— Ты, — сказал он, — будешь частицей большой и, уповаю, заинтересованной аудитории. И только. Однако, вполне возможно, что настроение не появится. Я не из тех, кто любит говорить говорения ради. Если мне будет не о чем оповестить многоголовую, я пребуду в молчании.

— Ну так, черт дери, надеюсь, что не будет, — сказал Майк.

Он терпеть не мог, когда оказывался на виду у толпы — если не считать крикета, но это же совсем другое! — и его томило темное чувство, что для Псмита дело обстоит как раз наоборот.

— Посмотрим, — рассеянно сказал Псмит. — Разумеется, я, когда в ударе, способен достичь высот ораторского искусства. Я простой, прямолинейный человек, но питаю убеждение, что при подходящем случае сумею поставить паруса не без эффекта. Но… мы поглядим. Мы поглядим.

И Майку пришлось смириться с этой жуткой неопределенностью.

Полный дурных предчувствий, он сопровождал Псмита от квартиры до Трафальгарской площади в поисках такси, которое отвезло бы их на Клапамский Выгон.

Они должны были встретиться с мистером Уоллером на краю Выгона, ближайшем к старинному городу Клапаму. По пути туда Псмит был благодушен. Майк же молча изнывал от опасений. Он хорошо знал Псмита и знал, что, представься ему случай, он не упустит возможности поразвлечься на свой лад. А тогда и он почти наверное окажется втянутым в происходящее. Быть может — при этой мысли волосы у него встали дыбом — от него даже потребуют речь!

Эта жуткая мысль только-только осенила его, как Псмит заговорил:

— Пожалуй, — сказал он задумчиво, — не исключено, товарищ Джексон, что я призову вас выступить с речью.

— Да послушай же, Псмит… — вне себя начал Майк.

— Не знаю. Думается, твой проникновенный колючий стиль отвечает вкусу масс. Однако поглядим, поглядим.

К Выгону Майк приблизился на грани нервного срыва.

Мистер Уоллер ждал их у ограды вблизи пруда. Апостол Революции был облачен во все черное при ярко-алом галстуке. Глаза его сияли светом энтузиазма, совершенно не похожим на мягкое свечение доброжелательности, присущее им в остальные шесть дней каждой недели. Человек этот претерпел полное преображение.

— Вот и вы, — сказал он. — Вот и вы. Отлично. Вы как раз вовремя. Товарищи Уотерспун и Преббл уже начали говорить. Раз вы пришли, я приступлю незамедлительно. Вот сюда. За теми деревьями.

Они направились к небольшой купе деревьев, возле которой уже собралась порядочная толпа. Очевидно, внимание речам ораторов было одним из модных воскресных развлечений клапамцев. Мистер Уоллер на ходу говорил и жестикулировал без передышки. Псмит держался, пожалуй, несколько снисходительно, но проявлял интерес. Майк шагал на митинг с видом пса, которого вот-вот начнут мыть. Он ненавидел всю эту затею с пылом, достойным более высокой цели. Почему-то он чувствовал, что до истечения дня его принудят выставить себя дураком. Но он дал себе клятву, что ничто не понудит его влезть на маленький помост, воздвигнутый для удобства ораторов.

По мере их приближения голоса товарищей Уотерспуна и Преббла стали более слышны. Впрочем, слышны они были все время и даже очень, но теперь выросли в звучности. Товарищ Уотерспун оказался высоким тощим мужчиной с пронзительным голосом. Он брызгал гласными и согласными диалекта лондонских кокни, будто струи фонтана под сильным ветром. И был очень убедителен. Товарищ Преббл тоже был убедителен. Пожалуй, даже больше товарища Уотерспуна. Однако помехой ему в известной степени служило отсутствие нёба, что придавало самым глубоким его мыслям некую загадочность, будто излагались они на неведомом языке. Вокруг его помоста толпа была особенно густа. Взрослая часть слушателей явно воспринимала его как клоуна, не более и не менее, разражаясь счастливым хохотом, когда он побуждал их промаршировать на Парк-лейн и разграбить таковой без милосердия или угрызений совести. Детишки были более скептичны, и некоторых увели в слезах.

Когда мистер Уоллер поднялся на помост номер три, его слушатели поначалу состояли только из Псмита, Майка и фокстерьера. Мало-помалу он привлек и других. После некоторых колебаний толпа пришла к выводу, что его стоит послушать. У него был собственный метод. Не имея природных дарований, которые выделяли товарища Преббла как любимца публики, он возмещал их отсутствие кипучестью. Там, где его коллеги стояли относительно спокойно, мистер Уоллер вел себя с живостью, приписываемой обычно только горошинам в совке или кошке на раскаленных кирпичах. Он складывался пополам, обличая палату лордов. Он сигал из стороны в сторону, анатомируя манипуляции плутократов. В сокрушительной атаке на монархический строй он запрыгал на одной ноге. Именно на что-то такое толпа и явилась поглазеть. Товарищ Уотерспун превратился в глас вопиющего в пустыне, и даже недостаток нёба товарища Преббла не удержал его пасомых. Все наличные слушатели собрались у помоста номер три.

Майк, отъединенный от Псмита движениями толпы, слушал с нарастающим унынием. На него волной нахлынуло то чувство, которое порой обрушивается на впечатлительных людей в театре, когда на сцене кто-нибудь ведет себя нелепо — нелогичное ощущение, будто в калошу сел ты, а не актер. Майку нравился мистер Уоллер, и ему было тошно смотреть, как он выставляет себя на посмешище толпе. Тот факт, что мистер Уоллер не знал, что его осыпают насмешками, а ошибочно считал их криками одобрения, дела не меняло. В Майке просыпалось смутное бешенство.

Его негодование начало обретать более личную направленность, когда оратор, отклонившись от ведущей темы Социализма, перешел на трезвенность. Причин касаться трезвости у мистера Уоллера особых не было, кроме энтузиазма. Он связал трезвенность со своими высказываниями о социализме, приписав летаргию масс их приверженности алкоголю, и толпа, благодушно похлопывавшая себя по спине при нападениях на Сословные Привилегии и Собственность, возмутилась, обнаружив, что сама стала предметом нападения. Люди пришли сюда послушать, как ораторы будут убеждать их, что они самые лучшие ребята на земле, а не тыкать в их пустяковые недостатки. Настроение толпы стало враждебным. Насмешки посыпались чаще и утратили благодушие.

— Намерения у товарища Уоллера наилучшие, — произнес голос над ухом Майка, — но если он и дальше будет долбить их, осложнений не избежать.

— Послушай, Псмит, — быстро сказал Майк, — не могли бы мы остановить его? Эти типчики уже сыты по горло и так накалились, что способны на что угодно. Вот-вот кинутся на него или вытворят что похуже.

— Как можем мы запрудить поток? Не представляю. Он весь на взводе. Он намерен излить душу, хоть трава не расти. Чувствую, мы снова вляпались, товарищ Джексон. Нам остается только сидеть тихо и не высовываться.

Вид толпы с каждой минутой становился все более угрожающим. Особенно щедры на комментарии оказались молодые люди типа хулиганствующих бездельников неподалеку от Майка. Взгляд Псмита был обращен на оратора, но Майк внимательно следил за этой компанией. Внезапно он увидел, как дюжий молодчик в матерчатой кепке и без воротничка нагнулся.

Когда молодчик выпрямился, в руке у него был камень. Вид камня пришпорил Майка. В нем уже полчаса тлела смутная ярость, ни на кого конкретно не направленная. Теперь она сконцентрировалась на кепочнике.

Мистер Уоллер на мгновение прервал свои призывы. Кепочник занес руку. В толпе возник водоворот, и первое, что увидел Псмит, обернувшись, был Майк, обхвативший несостоявшегося метателя за шею и швырнувший его наземь на манер регбиста, останавливающего противника.

Есть одно, всегда способное отвлечь внимание толпы от оратора — диспут между двумя единицами из составляющих ее. Взгляды мистера Уоллера на трезвенность были забыты во мгновение ока. Недавние слушатели сгрудились вокруг Майка и его противника.

Последний теперь встал на ноги и крутил головой, высматривая, кто на него напал.

— Билл, вот он, — восклицали оживленные голоса, подразумевая Майка.

— Энто он тебе врезал, Билл, — более детально сообщали другие.

Билл двинулся к Майку боком на манер краба.

— Ктой ты такой, а? — сказал Билл.

Майк, справедливо рассудив, что вопрос этот чисто риторический, и что Билл не испытывает особой жажды получить информацию о его семейной истории, не ответил. Точнее, ответ его был не словесным. Он выждал, пока вопрошающий не оказался в радиусе достижения, а тогда ударил его в глаз. Ответ куда более удовлетворительный, если не для самого Билла, то для заинтересованных зрителей, чем любой словесный фонтан.

Толпа испустила блаженный вздох. Их воскресный день обещал стать именно таким, каким, по их убеждениям, следует быть воскресеньям.

— Дай-ка свое пальто, — деловито сказал Псмит, — и попытайся покончить с этим побыстрее. Обойдись без показного спарринга. С самого начала вложи всего себя. Я буду держать бдительное око открытым, чтобы никто из его друзей или родственников не вмешался.

Внешне Псмит был невозмутим, но внутренне он себя таким уж спокойным не чувствовал. Одно дело — обычная разборка перед беспристрастной толпой, от которой можно ждать соблюдения положенного в таких делах этикета. Что касается данного маленького диспута с Биллом в его матерчатой кепке, он, конечно, мог положиться на то, что Майк проведет его на высоте. Но как долго толпа будет удовлетворяться ролью всего лишь зрителей? В том, кому отданы ее симпатии, сомнений не было. Билл, теперь скинувший пиджак и хриплым голосом набрасывающий либретто того, что он намерен сделать: сбить Майка с ног и втоптать его в грязь — вот наименее сокрушительный подвиг, который он обещал совершить для развлечения снисходительных зрителей — был явно популярным фаворитом.

Псмит, хотя и не показывал этого, был исполнен самых дурных предчувствий.

Майк, более занятый непосредственно происходящим, о будущем не тревожился. У него было перед Псмитом то огромное преимущество, что он весь отдался ярости. Псмит мог обозревать ситуацию в целом, взвешивать риск и всякие возможности. Майк же видел только Билла, надвигающегося на него, опустив голову и сгорбив плечи.

— Валяй, Билл, — сказал кто-то.