Встреча с пришельцем (сборник)

— Извините, — сказал мужчина в красном свитере, садясь возле меня, — я еду из дома отдыха, поэтому так привык есть в обществе, что в одиночестве не могу даже стакан кефира выпить.

Очевидно, этот человек был из тех, для кого главное в жизни — иметь собеседника. Все равно какого — хоть глухонемого.

— Может, котлету заказать с кашей? Как вы считаете? — обратился он ко мне.

— А чего ж, можно и котлету с кашей.

— Нет, лучше шницель.

— Можно и шницель.

— Или печенку с картошкой? Нет, лучше возьму сардельки! — наконец принял он решение. — А не знаете, они свежие?

— Это уж у официанта спрашивайте, — посоветовал я ему.

— Разве они скажут! Правда, один попался мне в кафе в прошлом году. Что ни заказываю — кривится, будто пирамидон разжевывает. Я его прощу салат принести, а он головой качает и говорит многозначительно: «Не советую — капуста». Я его про биточки спрашиваю, он мне на ухо шепчет: «Не берите — хлеб». Я вареники заказываю, он скептически ухмыляется и говорит: «Сплошное тесто». — «А куда же мясо делось?» — спрашиваю. Он мне и выложил чистосердечно: мол, мясо повар забрал, а жиры и разные другие компоненты тоже налево пошли. «Хорошо, — говорю, — тогда хоть кофе давайте с пирожным». А он, оглянувшись, шепотом сознался: «Пирожные как камень, а кофе — вода, только подкрашенная»…

— Ужас какой! — не выдержал я.

— Вот и я ужаснулся и на следующий день привел торгинспекцию. Оказалось, что официант все навыдумывал. Просто он в тот вечер домой спешил…

Официантка взяла заказ, заверив, что все будет вкусным и свежим.

— Знаете, понятия «свежий» и «вкусный» довольно относительны, — вздохнул мужчина. — Я вот недавно видел, как один попросил в буфете котлету с витрины. Не выдержал, подхожу, спрашиваю: «Что, не повезло в любви?» Он пожимает плечами. «А, — говорю, — ясно: на работе неприятности?» Он качает головой. «Разочаровались в друзьях?» Он хмыкнул. «Тогда не понимаю: вот так ни с того ни с сего прощаться с жизнью, не видеть больше неба, солнца, улыбок?» — «Неужели я похож на самоубийцу?» — удивился он. «А чем же объяснить, что вы просите котлету с витрины? Она ведь в лучшем случае позавчерашняя». — «Ах, вот вы о чем! — наконец дошло до него. — Дело в том, — отвечает, — что я часто бываю в командировках. И так привык питаться в привокзальных буфетах, что мне от свежей пищи может просто стать плохо…»

Нам принесли ужин. Красноречие моего соседа было неиссякаемым. Он работал языком и вилкой синхронно.

— Я вам советую, если будете иметь возможность, обязательно побывайте в этом доме отдыха. Я вначале, скажу откровенно, хотел бежать. Даже зубную щетку упаковал. А потом решил — останусь. Назло им всем. Пока привык к рыбным фрикаделькам с макаронами, на три килограмма похудел. А со временем привык. Даже от шуток массовика-затейника меня перестало в дрожь бросать…

— А говорите, что было хорошо, — воспользовавшись паузой, вставил я.

— Хорошо, верно. Только не было, а будет, — уточнил он. — Приеду домой, и мне наша заводская столовая покажется фешенебельным рестораном, а наш заводской профилакторий, куда буквально всех за уши тащат, — самым лучшим санаторием. А моя квартира — просто райским уголком.

— Для чего же вы мне советуете обязательно побывать в этом доме отдыха? — спросил я.

— Это очень полезно: месяц помучиться, чтоб одиннадцать месяцев потом наслаждаться жизнью. Только адрес запишите…

Мы расплатились с официанткой, и я, пожелав разговорчивому сотрапезнику счастливой дороги, уже было попрощался, но он попросил меня:

— Если не трудно, помогите вещи до поезда донести.

Пока мы добрались до перрона, этот веселый балагур рассказал мне, как расположение звезд на небе влияет на настроение человека и чем питаются мадагаскарские лемуры. У вагона, в который он садился, стояли и целовались мои юные троллейбусные попутчики. Красную сумочку теперь держала она сама, и он имел возможность обнимать ее обеими руками.

Конечно же парень и девушка спешили на вокзал просто для того, чтобы полопаться тут перед поездом. Ситуация банальная, как старый анекдот. Так когда-то делали и мы. Удивительно, как все повторяется. Однажды Люся привела меня сюда, а я никак не мог понять, чем перрон лучше парка. Тут даже сесть негде.

«Хочу, — сказала она тогда, — чтобы ты поцеловал меня так, будто мы с тобой прощаемся навсегда…»

Я зашел в телефонную будку и набрал номер. Ответила Люся. Наверно, дочка уже спала.

— Алло! Слушаю. Ничего не слышно! Слушаю. Алло! Алло!..

Раздались короткие гудки.

Вдруг мне стало жаль, что я расстался с разговорчивым собеседником. Как-никак было с кем хоть словом перекинуться. Но недаром один мой коллега, любивший коллекционировать знакомства с людьми интересной судьбы, утверждал: самые неожиданные встречи случаются именно на вокзале.

Через каких-нибудь двадцать минут я уже стоял у буфетной стойки с Петром Свистюком, человеком, которого местные писатели считают начинающим литератором, композиторы — песенником в перспективе, а художники — просто своим парнем. И хотя «свой парень» не напечатал ни строчки, не сочинил даже музыкальной фразы, никогда не держал в руках кисти, о нем с грустью говорили: загубленный талант.

— Неужели ты действительно узнал меня? — спросил я.

— А как же! — посмотрел он мне в глаза. — Ты Буртиков из музыкальной школы.

Тлеющий огонек надежды в моей душе тут же угас. Свистюк был как раз в том состоянии, когда хочется исповедоваться, рассказывать о своей жизни. А поскольку он был человеком окололитературным, то начал с творчества:

— Прихожу я к редактору. Заношу детективный роман. Вот, говорю, восемь убийств за один вечер. Редактор скептически улыбается, небрежно листает страницы. А я на цыпочках выхожу из кабинета, чтобы не мешать. Прихожу утром, а он… Веришь — за ночь и позы не поменял. Я к нему обращаюсь, а он отмахивается. «Что, интересно?» — спрашиваю.

А он: «Позже, позже заходите». Захожу позже. Все еще сидит над моим романом. Жена прибежала, сцену ему устроила. Мол, где был, почему дома не ночевал. А он ей: «Сейчас, сейчас все объясню! Дай только узнать, как восьмое убийство раскрыли». Начальство звонит, он трубки брать не хочет — читает. Наконец закончил. «Ну как? — заглядываю. — Понравилось?» А он как раскричится: «Из-за вас у меня столько неприятностей! И на вызов начальства не явился, и жена обещала на развод подать! И вообще ночь не спал, сердце болит! Короче, забирайте ко всем чертям свою писанину и на глаза мне больше не показывайтесь!»

— Впервые слышу, что ты детективы пишешь, — искренне удивился я.

— А про то, что пьесы пишу, слышал? А я пишу. Понес как-то одну к режиссеру. Прочитал он и говорит: «То, что твои герои вначале сидят не на сцене, а в зале, — это даже свежо. То, что главный герой висит, зацепившись одной рукой за люстру, — оригинально. То, что суфлер пользуется мегафоном, — находка. По почему в пьесе вообще отсутствуют декорации?» — «А потому, — объясняю, — что театр ваш бедный, средств выделяется немного. Для чего лишние деньги тратить?» — «Допустим, — соглашается он. — По почему все твои герои одеты в одинаковые спортивные костюмы?» — «И это легко объяснить, — говорю. — Всем известно, что вы на ножах с костюмершей. Вот и имеется возможность доказать, что в ее услугах театр не нуждается». — «Прекрасно, — продолжает режиссер. — А чем же тогда герои будут отличаться один от другого? Они у вас и по характерам одинаково примитивны». — «Какие актеры, — говорю, — такие я им и роли приготовил. Более солидного никто из них не потянет». — «А где в пьесе конфликты? — кричит он. — Поймите, тут нечего делать режиссеру!» — «Этого я и добивался, — объясняю. — Режиссер вы молодой, опыта еще не имеете…» Обиделся он, кинул пьесу и ушел. Вспыльчивый народ…

Я купил еще две бутылки пива.

— А как-то решил заняться репризным жанром, — опять начал Свистюк.

Но я остановил его.

— Давай лучше расскажу о себе, — предложил я.

— Давай, — милостиво согласился он.

— Тебе не кажется, что я похож на Вячеслава Гарпуна?

— Как брат. Во всяком случае, двоюродный.

— Так вот, я и есть тот самый Вячеслав Гарпун. Собственной персоной. Вместо меня похоронили другого. В его пиджаке были мои документы. Вернее, на нем был мой пиджак…

Свистюк затрясся от гомерического хохота.

— Ну у тебя ж и голова работает! Если бы я имел такую фантазию, то обязательно написал бы фантастический роман…

— Нарушаете, граждане, — непонятно откуда взялся милиционер.

— Извините, — смутился Свистюк.

— Послушайте, заберите меня в отделение, — попросил я милиционера.

Тот аж оцепенел от удивления.

— Серьезно прошу, заберите.

— Пока что нет оснований, — сказал он наконец.

— Ну а если я вам сознаюсь, что ограбил банк, что я агент двух иностранных разведок и заклятый валютчик, тогда заберете?

— Не понимаю, чего вы добиваетесь? — насупился милиционер.

— Встречи с вашим следователем. Ему раз плюнуть установить мою личность. Тогда все станет на свои места.

— Все станет, а ты сядешь, — скаламбурил Свистюк.

— За что? Чем я провинился?..

— А если ничем, то заканчивайте быстрее, — кивнул милиционер на бутылки из-под пива, — и давайте по домам!

7

Ночевал я у Свистюка.

Утром он познакомил меня со своей женой, представив как самого гениального человека нашей эпохи. Нельзя сказать, чтобы она была в восторге от знакомства, но завтраком накормила.

— Подозреваю, что дома тебя ждет небольшой фейерверк, — заметил Свистюк.

— Это мягко сказано, — согласился я.

— Тогда оставайся у меня и живи сколько хочешь, — обрадовался он.

— Благодарю. Возможно, и следующей ночью воспользуюсь твоим гостеприимством, — на всякий случай пообещал я.

…Оглядываясь вокруг, я юркнул в парадное и, пугаясь собственных шагов, стал подниматься по лестнице. Шел на ощупь: электрик, как всегда, зарабатывал себе премию за экономию электроэнергии. Топот сверху заставил меня прилипнуть к стене. Пробежал, едва не задев меня, Васька с четвертого этажа. Щелкнул замок. Кто-то прямо на меня что-то вытрусил. В квартире напротив залаяла собака. Потом все стихло.

Я остановился у своей двери и на всякий случаи нажал кнопку звонка. Никто не отозвался. Тогда я пошарил под ковриком. Ключ, как всегда, был на месте. Дрожащей рукой я вставил его в замок и вошел в квартиру.

Возможно, этот мой поступок кому-то и покажется легкомысленным. Но слишком нестерпимым было желание хоть на несколько минут оказаться в родных стенах, среди вещей, дорогих моему сердцу. Я обошел гостиную, задумчиво, словно оценщик из магазина «Мебель комиссионная», трогал лакированную поверхность шкафов, серванта. На письменном столе лежала моя папка с бумагами, которую я не успел перед отъездом на Кавказ спрятать в ящик. Все было как прежде. Если не считать моего портрета, висевшего на стене в черной рамке.

В кухне, как всегда, букет аппетитных запахов. На плите еще не остывший борщ. Наверное, утром доваривался. Конечно, я не мог не попробовать этот, как мне показалось, шедевр кулинарного искусства.

Но находиться долго в квартире было опасно. Хотя уроки у Леси и заканчивались где-то в час, я решил на всякий случай не задерживаться. Нижний ящик стола, где я держал свои документы, был не заперт. Я достал красный блокнотик, из-под обертки вытащил 120 рублей — деньги, которые собирал на подарок жене в честь нашей пятнадцатилетней семейной жизни.

В этом же ящике я нашел телеграммы соболезнования. Почти во всех текст был стандартным. Все глубоко скорбели по поводу моей безвременной кончины. Но особенно многословно скорбел, как ни странно, герой одного моего фельетона. Наверное, так обрадовался моей смерти, что и денег не пожалел.

Кожаная папка, которую я искал, оказалась на самом дне. В ней хранилась тетрадь с моими студенческими стихами. Интересно, что скажет о них Юрий Юрьевич Тощенко.

8

— Вы меня просили принести еще несколько стихов, — с ударением на слове «вы» сказала девушка с мальчишеской стрижкой.

Тощенко, делая пометки в календаре, мрачно заметил:

— Не совсем точно сказано: не просил, а умолял.

У Юрия Юрьевича, судя по всему, настроение было не из лучших. Наверное, поэтому, не слишком деликатничая, он объяснил девушке, что о публикации ее стихов и речи быть не может:

— Такие стихи, как у вас, могут у любого раз и навсегда отбить охоту к поэзии.

Этот приговор, безапелляционный, как отцовский подзатыльник, показался мне слишком суровым для нежного создания. Но создание встретило слова Тощенко такой скептической улыбкой, что стало ясно: девушка ему не поверила.

Даже трудно себе представить весь комизм ситуации: недавний заведующий отделом городского хозяйства сидел в своей родной редакции с тетрадкой стихов и, словно школьник, ждал, когда до него дойдет очередь. Предложение Тощенко, которое он вчера в кафе процедил сквозь зубы, смешно было бы принимать всерьез. Но не воспользоваться таким предлогом в моем положении было бы просто глупо. Тем более что эта игра начинала меня забавлять.

— И это все? — спросил Юрий Юрьевич тучного мужчину в очках, прочитав его опус. — По-моему, тут ни о чем. Вот что хотели вы этим сказать?

— Только то, что сказал, — снял очки посетитель.

— Простите, а что это по жанру — рассказ, новелла, этюд, поэзия в прозе? — Тощенко говорил подчеркнуто вежливо.

— Отрывок. Отрывок из повести.

— Ах, отрывок! Так вот, когда вы всю повесть напишете — приносите, почитаем.

— Повести я никогда не напишу, — снова надел очки автор. — Да и, насколько мне известно, ваша газета никогда повестей не печатала. Вы печатаете лишь отрывки из повестей. Вот я и написал отрывок.

А читатели пусть сами домыслит. Совсем не обязательно все разжевывать. Пусть читатели сами мозгами раскинут…

«Отрывочник» ушел, хлопнув дверью. Его место занял согнутый мужчина с авоськой, набитой бумагами.

— Я вас слушаю, — сказал ему Тощенко.

Мужчина достал из авоськи сложенный вчетверо лист бумаги и положил его на стол.

— «Справка, — прочитал вслух Юрий Юрьевич, — дана Устилкину Станиславу Кирилловичу в том, что он страдает хронической формой гастрита…» Послушайте, вы не по адресу обратились.

— Вот еще одна, — сказал посетитель.

— А это что? «Справка… в том, что страдает ревматизмом…» Вы, наверное, перепутали, отдел медицины на втором этаже.

— И эту почитайте.

— Тоже справка? «Перенес операцию аппендицита…» Простите, уважаемый, я вам искрение сочувствую, но тут отдел литературы.