Лунный зверь

Ей вспомнились слова А-магира: «Побереги свой хвост!»

Пожалуй, разумнее всего последовать его совету — не рисковать собственной жизнью и жизнью будущих детенышей.

Стараясь держаться в тени, О-ха направилась к густым зарослям, покрывавшим мшистый склон. Когда дело доходит до бега, лисы намного уступают гончим псам и в скорости, и в выносливости. Собаки куда сильнее. Лиса уже изнемогает, сердце ее готово разорваться, лапы подкашиваются, а собакам хоть бы что. У преследователей столько преимуществ, что даже удивительно, почему лисам зачастую удается спастись от собачьей своры. Лис выручает то, что они полагаются не на лапы, а на хитрость и смекалку А гончие, хоть и быстры, сообразительностью, как правило, не блещут. Прежде чем пуститься в погоню, они долго мечутся из стороны в сторону, обнюхивая все вокруг, однако нередко выбирают неверное направление. На перекрестках звериных троп они всегда замедляют свой бег — смесь старых и новых запахов сбивает их с толку. К тому же лисы, проигрывая в силе, выигрывают в ловкости: они без труда перепрыгивают через высокие изгороди, балансируют на узких выступах над обрывами, проскальзывают в любые отверстия и используют все посторонние запахи, даже запахи машин, для того, чтобы сбить псов со следа. О-ха была в десять раз находчивее и изобретательнее, чем самая умная собака.

Еще немного, и она скрылась бы под защитой чащи, но тут ветер донес снизу, от подножия холма, отрывистый лай. Человек, проходивший полем, заметил лисицу и громко затявкал, призывая всадников, гарцевавших вдали. О-ха тоже увидела человека — он бежал к ней, указывая на нее палкой.

— О, чтоб тебя! — с досадой лязгнула зубами лисица.

Теперь она явственно различала человечий запах, который преграждал ей путь к норе, путь к безопасности.

«Свой», — мгновенно пронеслось в голове у О-ха, и она бросилась в открытые луга, поросшие дроком и папоротником. Надо найти вспаханную землю, там ее след затеряется среди борозд, на бегу соображала лисица, но потом вспомнила, что сейчас зима и поля стоят невозделанными.

— Похоже, у меня ум за разум заходит, — пробормотала она себе под нос.

А горн, словно раскатистый рев кровожадного зверя из ночных кошмаров, зверя со множеством ног, с сотней зубастых, прожорливых пастей, раздавался все громче, все ближе.

ГЛАВА 4

Воздух наполнился грозными собачьими выкриками, топотом копыт, отрывистым лаем человеческих голосов.

С бешено колотившимся сердцем О-ха петляла по своему, надеясь отыскать где-нибудь укромное местечко и затаиться. Ей ни разу в жизни не привелось еще увидеть, чем заканчивается охота, зато она вдоволь наслушалась рассказов очевидцев. И лисица знала: если собаки настигнут ее, ей предстоит страшная смерть. Псы разорвут ее на куски, а потом у нее отрежут хвост, и человек, впервые принявший участие в кровавой потехе, проведет им по лицу и вымажется в крови. Этот древний человеческий обряд восходит к временам, когда люди только что вышли из Хаоса Моря. С тех пор они и хранят этот странный обычай. О-ха, подобно всем остальным лисам, не могла понять, как живые существа получают удовольствие, обмазывая себя кровью других живых существ, пачкая собственные лица цветом, неразрывно связанным со страданиями и смертью.

Теперь О-ха бежала по канаве, тянувшейся вдоль дороги. Лисица рассчитывала, что ледяная корка, покрывающая дно канавы, будет хранить ее запах не долго. Здесь она была скрыта густой тенью, к тому же канава кишмя кишела всяческими мелкими зверюшками. Возможно, думала О-ха, запах ее смешается с запахами других здешних обитателей и собаки не сумеют его различить. Лисица мчалась по канаве, а мелкие животные в панике бросались прочь с ее пути. Но никто из них не злорадствовал над попавшей в переделку хищницей, даже те, кто при случае вполне мог кончить жизнь в ее желудке. Страх овладел всеми, он передавался от О-ха к другим животным. Страх наполнял их ноздри, их мозг, и, не помня себя, они забивались в норы и гнезда — укрыться от всепроникающего ужаса.

О-ха выскочила наверх. Как раз в эту минуту собаки, пытаясь уловить запах жертвы, суетились у того места, где лисица спустилась в канаву. Лисица воспользовалась небольшой передышкой, чтобы отдышаться и собраться с мыслями. Ей вновь мучительно хотелось пить, и она знала: если ей не удастся утолить жажду, силы ее стремительно пойдут на убыль. Если бы там, у пруда, она проявила побольше терпения и попыталась расколоть кромку льда у берега! Потом она услышала, как собаки бросились вдоль живой изгороди, и поняла, что они взяли след. Хитрость с канавой не удалась. Приходилось вновь пуститься наутек.

Но вместо того, чтобы пересечь поле, расстилавшееся за канавой, лисица решила подняться на шоссе и немного пробежать по асфальту. Инстинкт подсказал ей: чтобы привести преследователей в замешательство, надо сделать что-то неожиданное.

— Сюда! Сюда! Лови рыжую чертовку! — раздавались сзади выкрики собак.

Вдали цокали копыта, однако всадники не слишком понукали лошадей — помчись они во весь опор, жесткая каменистая земля повредила бы подковы. Это немного сдерживало охотников.

Из-за поворота показалась машина. Водитель, заметив лисицу, нажал на тормоз. О-ха на секунду замешкалась. С машинами она встречалась не часто, но знала, что от этих штуковин лучше держаться подальше, — лисы, ежи, кролики и даже птицы нередко гибли под их колесами. К тому же они распространяли вокруг себя омерзительную вонь. Но все-таки, сталкиваясь с тракторами, О-ха убедилась, что они могут быть полезны: едкий дымок, который они извергают, способен заглушить запах любого животного.

Водитель оказался самкой, которая ошарашенно уставилась на лисицу. О-ха тем временем приняла решение — она вспрыгнула на капот машины, потом на крышу и соскочила на дорогу по другую сторону. На белом лице самки мелькнул испуг, но никаких других запахов, кроме запаха машины, лисица не ощутила. Теперь собакам будет нелегко взять след.

О-ха, не сбавляя темпа, продолжала бежать посредине дороги. Вскоре она поняла, что ее смелость и находчивость не пропали зря. Ушей ее достигли растерянные собачьи крики и перебранка — гончие метались вокруг машины, не зная, куда теперь бежать. Автомобиль тщетно пытался пробиться сквозь собачью свору. Две гончие, превосходившие своих собратьев чутьем, старались вскарабкаться на капот и скребли когтями по железным бокам машины. Тут с другой стороны показался еще один автомобиль. Собаки, заполонившие всю дорогу, и ему преградили путь. Напрасно водители жали на клаксоны. Наконец подоспели всадники. Машины, лошади, люди, собаки — все смешалось в кучу, и лисица опять получила несколько драгоценных минут передышки. Люди скулили и тявкали, скорее всего кляня по-своему машины и их водителей, собаки ругались, осыпая бранью лошадей, которые, переступая с ноги на ногу, едва не затаптывали их. Лошади, чьи копыта скользили по гладкому асфальту, тоже в долгу не остались — они крыли всех и вся на своем языке, богатом крепкими выражениями. О-ха не слишком хорошо знала лошадиный язык, однако при встречах лошади частенько выкрикивали ей вслед ругательства, и она понимала, что сейчас они то и дело вворачивают слово, означающее «навоз», но куда более грубое.

Но вот раздался охотничий горн, и собаки, возбужденно повизгивая, устремились вперед. Погоня продолжилась.

Невдалеке от дороги лисица увидела дом. Она вскочила на изгородь и, с достойной восхищения ловкостью балансируя на краю, пробежала по ней до ворот, потом спрыгнула вниз и оказалась в саду. Посреди небольшой лужайки стояла каменная поилка для птиц, в форме церковной купели. Почувствовав запах воды, О-ха подпрыгнула и, с трудом удерживаясь на краю чаши, принялась жадно пить. Поилка накренилась под ее тяжестью. Воробьи, сидевшие на карнизе дома, осыпали лисицу оскорблениями и насмешками. В дальнем углу сада копошился человек, но он не заметил О-ха. Вдруг, откуда ни возьмись, выскочила маленькая собачонка и немедленно завопила:

— Ха! Лиса! Ну дела! Лиса! Хватай!

Тут поилка с грохотом повалилась на землю, а человек от неожиданности выронил свою лопату. Он повернулся и, увидев О-ха, испуганно затявкал. Глаза его округлились, и он бросился к дому.

О-ха оскалилась на шавку, потом с легкостью вспрыгнула на изгородь и, к великой досаде собачонки, была такова.

— Мерзкая тварь, — пробормотала она себе под нос.

Вода освежила лисицу, но теперь преследователи буквально наступали ей на хвост. Конечно, добежав до сада, собаки вновь примутся в замешательстве вертеться на месте, а может, хозяин дома обрушится с ругательствами на всадников, ворвавшихся в его владения. Но в лучшем случае это задержит их на несколько минут.

Внезапно она услышала шум за спиной и поняла — один из охотников заметил ее. Собачья свора грозно скрежетала зубами, обезумев в предвкушении близкой расправы.

«Догонят! Не уйти!» — мелькнуло в голове у лисицы.

Она задыхалась, и сердце бешено колотилось у нее в груди.

«Все, конец мне. Прощай, А-хо. Бедные мои детеныши, не видать вам белого света! Вам тоже конец. Неужели нет спасения?» — Все это пронеслось мгновенно у нее в голове.

Но О-ха не сдавалась. Она пересекла дорогу и, сделав круг, опять устремилась в поля. Она бежала и бежала, хотя сердце ее разрывалось и перед глазами стояла темная пелена. Вдруг ее озарила мысль: а что, если как-нибудь направить собак к той самой рощице, где она рассталась с А-магиром? Старого лиса наверняка давно и след простыл, но, может, остатки кролика по-прежнему там. Это отвлечет собак, а она тем временем успеет скрыться в норе.

Лисица добежала до луга, где паслись коровы, и принялась петлять между равнодушно жующими животными, надеясь запутать следы. Но от ведущей гончей О-ха отделяло теперь не более дюжины ярдов. Пес, хотя тоже запыхался, без умолку выкрикивал:

— Я близко, близко, близко! Ты умрешь, умрешь, умрешь! Я Хваткий, самый быстрый из гончих! Догоню тебя в два счета, рыжая бестия! Прокушу горло, и брызнет лисья кровь! Кровь, кровь, кровь! Я Хваткий, Хваткий, Хваткий!

— Хваткий, Хваткий, Хваткий, — подхватили его крик другие собаки. — За ним, за ним, за ним! Вон она, вон она, вон она! Будет потеха! Кровь, кровь, кровь!

«Напрасно разоряетесь», — подумала лисица. Но ужас и отчаяние с каждой минутой все сильнее овладевали ею. И все же, преодолевая боль и слабость, она заставляла себя бежать. Нельзя сдаваться, нельзя терять надежду. Скольким лисам удавалось спастись в самый последний момент благодаря случаю!

Коровы, забеспокоившись, принялись медленно бродить туда-сюда по полю. Это немного задержало всадников, но не собак. О-ха казалось, что она уже ощущает их горячее дыхание. Добежав до рощицы, она бросилась в самую гущу зарослей, не обращая внимания на колючие шипы терновника, которые вцепились в ее мех. С трудом продравшись сквозь заросли, она оказалась на другом участке поля. На дальнем его краю раскинулся лагерь бродячих цыган. Лисица кинулась в самый центр, проскочив перед носом у шотландской овчарки, спящей возле костра. Собака мгновенно проснулась и хотела броситься в погоню, но тут на нее вихрем налетел неистовый Хваткий, и шотландская овчарка повалилась на землю вверх тормашками. Предводитель стаи гончих и ухом не повел — он не собирался церемониться ни с цыганами, ни с их зверьем.

Что до цыган, то они, высунувшись из своих обшарпанных фургонов, приветствовали лисицу одобрительными возгласами и даже пытались задержать собак. Но тут подоспели всадники. Они злобно залаяли, наскакивая на своих бродячих человечьих собратьев и размахивая хлыстами. Вспыхнуло несколько драк, однако Хваткого человечья свара не отвлекла — он по-прежнему был на хвосте у лисицы, и большинство собак следовало за своим вожаком.

О-ха добежала до опушки леса. Когда она оказалась под деревьями, до нее донесся знакомый голос:

— Живо сюда, на эту ветку. Я их отвлеку.

Это был А-хо. Ее муж.

Лисицу не понадобилось долго упрашивать. Она подскочила и, вцепившись в толстую ветку, прижалась к стволу дерева.

А в подлесок, оглушительно вопя, уже ворвался Хваткий. Но отважный лис немедля выскочил из своего укрытия и бросился в чащу, уводя за собой погоню.

— Не волнуйся! — крикнул он, обернувшись на бегу. — Я свеж, как маргаритка. Оставлю их с носом! Встретимся в норе.

«Беги же, беги!» — молила она, тяжело переводя дух и с трудом удерживаясь на ветке. Несколько собак заметались у подножия дерева, пожирая лисицу свирепыми взглядами. Но тут впереди раздался призывный крик Хваткого, охрипшего от ярости и напряжения. Псы послушно устремились за своим предводителем. Потом мимо пронеслись всадники, подбадривая отставших собак. Охотники и не заметили, что гонятся теперь за другой жертвой. Вскоре звуки охоты растаяли вдали. Только теперь О-ха отдала себе отчет в том, что произошло.

Сказать, что она тревожилась, означало не сказать ничего. Душу ее по-прежнему сжимал ужас, но теперь она боялась не за себя, а за А-хо. Конечно, приказав ей вскочить на ветку, он держался так, будто ему все нипочем и ему каждый день приходится уходить от своры рассвирепевших собак. Но ее не проведешь, она явственно почувствовала исходивший от него запах страха. И она не сомневалась — ему будет так же туго, как и ей. Но все же О-ха гнала прочь дурные предчувствия. Не таков А-хо, чтобы достаться собакам. Уж если кто и способен их провести, так это он, ее муж, умнейший среди лис. Ему знакомо каждое дерево, каждый кустик в округе, и он знает столько хитростей и уловок. Наверняка он придумает, как ускользнуть от этих недоумков — Хваткого и его шайки. Никакой испуг не помешает ему пустить в дело свою хитрость и изобретательность. Так успокаивала себя лисица, ожидая, пока усталость отпустит ее и она сможет вернуться в нору.

Немного отдохнув, она спрыгнула на землю и отправилась через чащу к вершине холма. О-ха принюхалась к запахам, что принес Завывай, — ни один из них не говорил об охоте, о близости собак и людей. Ни одного тревожного звука не донеслось до ее ушей. Похоже, кошмар кончился, с облегчением подумала лисица. А-хо сказал, что они встретятся в норе, и О-ха неспешно направилась через свой к Лесу Трех Ветров. Мир вокруг, казалось, тоже успокоился и уже забыл об орде жестоких дикарей, с криками мчавшихся через поля и леса, дикарей, влекомых неутоленной жаждой крови.

На опушке Леса Трех Ветров ветер принес лисице предупреждение. Она замедлила шаг и насторожила уши. Вскоре до нее донесся тревожный звук, а мгновение спустя она различила его — лязганье металла по камням. Идти дальше было нельзя. Вокруг ее норы возились люди с лопатами. Они решили закопать нору, чтобы лишить лис спасительного убежища. О-ха сразу поняла это.

— Да наплевать, — тихонько пробормотала лисица. — Мы с А-хо другую выроем.

Тут она вспомнила, что сейчас, зимою, промерзлая земля тверда как камень.

— Или пустую найдем, еще лучше этой.

«Дом — это ерунда, — внушала себе лисица. — Глупо сокрушаться из-за дыры в земле. Конечно, зимой не так-то просто отыскать свободную нору, но вдвоем с А-хо мы обязательно что-нибудь придумаем».

О-ха вернулась назад, в высокие травы, и притаилась там, с безопасного расстояния наблюдая, как люди суетятся вокруг ее норы. Слабое зрение лисицы было ей плохим подспорьем, но слух и чутье помогали ей понять, что происходит.

Странно, что они возятся с норой так долго, подумала она. Похоже, они перелопатили всю землю вокруг — она ощутила запах сырой глины. Это было подозрительно, очень подозрительно. «Да ведь они не закапывают нору, а, наоборот, раскапывают ее», — внезапно дошло до лисицы, и дрожь сотрясла ее тело. Лишь одно могло заставить людей взяться за такую хлопотливую работу: они знали, что там, в норе, скрывается лиса.

При мысли, что в норе А-хо, во рту у лисицы пересохло. Но разве мог он вернуться так быстро? Да, мог, призналась она себе. Внутри у нее засосало. «Пока не стоит отчаиваться, — твердила про себя О-ха. — Может, люди наткнулись на нору совершенно случайно, и им взбрело в голову, что там прячется лиса. Ведь всем известно, двуногие твари не отличаются сообразительностью и готовы гнуть спину, ни в чем толком не убедившись. Делать-то им нечего».

Вдруг звяканье металла о твердую землю стихло, на секунду воцарилась тишина. А потом довольный людской рев сотряс воздух. Забыв об осторожности, О-ха вскочила и увидела А-хо — его извлекли за хвост из разрушенного убежища. Лис, схваченный сильной рукой, беспомощно болтался в воздухе, тщетно пытаясь извернуться и вцепиться врагу в запястье. В ноздри О-ха хлынул резкий, пронзительный запах — запах ужаса.

А-хо! А-хо! Запах туманил ей мозг. Лисица металась в траве, зная, что ничем, ничем не может помешать мучителям. Правда, у нее мелькнула отчаянная мысль — броситься прямо на человека, который схватил ее мужа. Может, тогда А-хо удастся вырваться и спастись. Но лисья природа запрещала ей поступать так, ведь открытое нападение на людей не в повадках диких животных. Разумеется, загнанная в угол, лисица могла кинуться на человека, и все же инстинкт, заставлявший держаться от людей подальше, всегда сохранял над ней неодолимую власть. Оставалось одно — затаиться, припасть к земле и наблюдать, как убийцы терзают А-хо. Беспредельное отчаяние овладело ею. Наконец она почувствовала, что это зрелище выше ее сил, и собралась броситься наутек, чтобы, обезумев от горя, мчаться не разбирая пути. И вдруг душераздирающий вопль — она не узнала голоса А-хо, но догадалась, что это кричит он, — заставил ее окаменеть. Она увидела, как один из охотников высоко занес лопату и с размаху опустил ее. Раздался звук, леденящий кровь звук. Он напоминал скрежет железа, вонзившегося в дерн. Но О-ха поняла — все кончено. Ни единого вскрика не вырвалось больше из груди А-хо. До лисицы донесся запах крови, и, не помня себя, она кинулась прочь. В горле у нее стоял душный комок.

Остаток дня О-ха провела в полном смятении. Затуманенный горем разум не позволял ей осмыслить случившееся, поверить в очевидное. Мысль о том, что А-хо мертв, была так невыносима, что лисица противилась ей всей душой. Да, она была у норы, она видела, слышала, ощущала и все же не могла признать, что стала свидетельницей гибели мужа. До самых сумерек лисица лежала в траве, пытаясь собраться с силами. Чтобы заглушить сосущий голод, она пожевала мерзлых кореньев. Казалось, с тех пор, как она лакомилась кроликом, прошла целая вечность.

Когда темнота спустилась на землю, лисица вернулась в Лес Трех Ветров. До нее не донеслось ни единого звука или запаха, предупреждающего о близости человека, и она направилась к своей разрушенной норе.

Люди лишили ее жилища. Вся земля вокруг была вздыблена, на темных прелых листьях валялись комки смерзшейся глины, а на месте узкого лаза зияла огромная яма. С содроганием О-ха заметила на узловатых корнях дуба бурые пятна запекшейся крови.

Нутро ее болезненно сжалось. Она не могла больше себя обманывать. Горе обожгло ее, как огонь.

— А-хо! — с дрожью в голосе позвала лисица.

В ответ лишь ветер вздыхал в ветвях деревьев.

— А-хо, откликнись, умоляю! Зачем ты пугаешь меня?

Пара лесных голубей, громко хлопая крыльями, поднялась с ольхи на опушке.

— А-хо! А-хо!

Она звала до хрипоты, зная, что он уже никогда не ответит. Люди отняли у него жизнь. И даже тело его они зачем-то унесли с собой.

Вдруг в душе ее вспыхнула надежда: а что, если ему удалось вырваться и убежать? Может, он спрятался в лесу и сейчас ждет ее! Почему она решила, что здесь, на земле, темнеет его кровь? Разве в лесу нет других зверей? А что, если А-хо ищет ее, тревожится, думая, что она попалась в руки охотников?

— А-хо! Ты слышишь меня? — крикнула она в темноту. — Со мной все в порядке. Я жива-здорова. Они меня не поймали.

Потом О-ха легла и стала ждать. Она решила — не к чему рыскать по полям и лесам. Если она останется на месте, А-хо обязательно ее отыщет.

Всю долгую ночь лисица ждала, всю долгую ночь надеялась. Лишь когда забрезжил рассвет, надежда ее погасла. Она поняла, что никогда больше не увидит своего мужа. Одинокий ястреб пролетел над лесом, он снижался и снижался, едва не касаясь земли. Ястреб долго кружил над склоном, где затаилась О-ха. Казалось, лес отталкивает хищную птицу и земля не позволяет ястребу коснуться своей поверхности.

Небо залилось предрассветным багрянцем, и тут из полумрака появилась лиса. То был не зверь из плоти и крови, но дух, над головой которого сияло прозрачное белое пламя.

Лисий дух, чуть помедлив у опушки Леса Трех Ветров и бросив взгляд на О-ха, продолжил свой путь.

Изнуренная, разбитая горем, лисица вскочила и поспешила за ним. Дух повел ее через поля, к усадьбе за фермой. Там висело искромсанное тело А-хо, ее мужа. Кусок проволоки обвивался вокруг его шеи. Завывай тихонько покачивал мертвого лиса на своих невидимых руках. Люди привязали убитого зверя к изгороди, превратив его в ханыр, падаль. Как видно, они хотели предупредить всех лис, живущих в округе, — скоро им конец.

— Он ведь убежал от охотников. Он был очень умным лисом, мой А-хо, — сообщила О-ха лисьему духу.

Призрак устремил на нее безучастный взгляд.

— Да, — подтвердил он, — А-хо убежал от охотников. Что было дальше, ты знаешь сама. Конюхи с фермы увидели, как он скользнул в нору, вырыли его и убили лопатами. Потом они принесли его сюда и бросили собакам.

— А хвост? Где его хвост?

— Хвост они отрезали первым делом. Знаешь, как называется лисий хвост на языке охотников? Труба. Это их главный трофей.

О-ха не сводила глаз с того, что осталось от ее мужа. Совсем недавно они лежали бок о бок в норе и от его тела, полного жизни тела, исходило тепло. А теперь его шкура превратилась в рваную тряпку, перепачканную запекшейся кровью. Глаза остекленели и смотрят на нее безучастнее и равнодушнее, чем глаза лисьего духа. Где же взгляд, сверкающий радостью взгляд, которым он всегда встречал ее? Нет, это не А-хо. И все же лисица обратилась к призраку:

— Неужели он так и останется висеть здесь?

— Ты не можешь его снять?

— Боюсь, что нет. Он слишком крепко привязан.

— Ничем не могу помочь. Мы, духи, состоим из света и тумана, мечтаний и снов, сказаний и песен и не обладаем телесной силой. Понимаешь? Я дух, который отводит живых к мертвецам. Вскоре сюда явится еще один — он проводит твоего мужа в Дальний Лес.

И прямо на глазах потрясенной лисицы дух обернулся облачком тумана и рассеялся, а пламя, прозрачное белое пламя, превратилось в тысячу искр, которые дождем упали на траву.

А-хо обрел покой, он отправился туда, где царят счастье и безмятежность, но она осталась в одиночестве.

О-ха бросила прощальный взгляд на того, кто был ее мужем, и направилась к Лесу Трех Ветров. По пути она немного задержалась в поле, чтобы погрызть мерзлой капусты. Мысль о том, как же ей теперь быть, ни на секунду не отпускала лисицу. У нее не было норы, и ей негде было укрыться. Некому было помочь ей отыскать новое жилище. Ни мужа, ни дома, лишь детеныши, которые ждали своего часа внутри нее.

— Нет, так не годится, — сказала вслух О-ха, пытаясь ободриться. — Я сама о себе позабочусь.

К тоске по А-хо примешивался страх за будущих детенышей.

— Моим лисятам нужен дом, и он у них будет, — решительно заявила лисица.

Первым делом она отправилась на поиски лиса-философа по имени А-конкон. Он славился своей мудростью и глубиной суждений. О-ха надеялась — он поможет ей дельным советом, подскажет, как отыскать нору. Встретиться с А-конконом оказалось не просто: у него не было постоянной норы и он кочевал по лесу. Когда же лисица наконец нашла его, он прочел ей наставление о том, что смерть — это истинная радость для духа.

— А-хо сейчас лучше, чем нам, — изрек лис-мудрец. — Он счастлив, поверь.

— Да, я знаю, — согласилась лисица. — Знаю, он отправился в Дальний Лес, край, где всем хорошо. Знаю, там ему будет лучше, чем здесь. И все же мне грустно. И оттого, что он счастлив, мне не легче. Сама не разберусь почему. Если земля по ту сторону смерти, где сейчас мой А-хо, действительно такое чудное место, отчего мне так тоскливо, скажи?

А-конкон скрестил лапы и пристально взглянул ей в глаза.

— Печаль — странное чувство, — произнес он. — Мы грустим не о том, кого нет больше рядом, мы грустим о себе. Грустим о том, что остались одни.

— Ты хочешь сказать, печаль по умершим — это просто себялюбие?

— Отчасти да. Но все не так просто. Утрата поднимает в наших душах целую бурю. Нам кажется, что мы обижали того, кто нас покинул, и мы горько корим себя за это. Упрекаем себя за то, что были к нему несправедливы. Порой даже внушаем себе, что виноваты в его смерти.

Про себя О-ха признала, что в словах старого лиса много правды.

— Беда в том, что мертвые недосягаемы для нас, мы не можем поговорить с ними, поделиться, посоветоваться. С этим-то нам и тяжело смириться. Главное, не делай из своего А-хо кумира. Он был лис как лис, таких сотни, — в чем-то хорош, в чем-то плох. Таковы мы все. Частенько он поступал безрассудно, опрометчиво, а то и просто глупо.

Вот с этим О-ха никак не могла согласиться, но все же благоразумно придержала язык за зубами.