Герои

Входящий-Со-Стуком — дикарь ростом с великана, одержимый навязчивой идеей цивилизованности. Вождь всех земель к востоку от Кринны.

Вернувшиеся в грязь (мёртвые, скорее всего мёртвые и давно уже мёртвые):

Скарлинг Простоволосый — легендарный герой, однажды объединивший Север против Союза.

Девять Смертей — некогда боец-поединщик Бетода, самый страшный человек на всём Севере, на короткое время король Севера, до (предположительно) гибели от рук Чёрного Доу.

Рудда Тридуба — знаменитый доблестный вождь Уффриса, сражавшийся против Бетода и побеждённый Девятью Смертями в поединке.

Форли Слабейший — примечательно слабый воин, спутник Чёрного Доу и Ищейки, убит по приказу Кальдера.

Шама Бессердечный — знаменитый боец-поединщик, убит Девятью Смертями. Отец Ручья.

ПЕРЕД БИТВОЙ

Несчастна та страна, которая нуждается в героях.

Бертольд Брехт.

Времена

— Староват я для этой херни, — бормотал Утроба, с каждым новым шагом морщась от боли в расшатанном колене. Ему давно пора на покой. Давным-давно уже пора. Сесть с трубкой под навесом на широком крыльце собственного дома, улыбнуться озеру в лучах заката — отработан честный трудовой день. Не то что бы у него был дом. Но когда будет, то будет замечательным.

Он отыскал проход в покосившейся стене, сердце бахало колотушкой бондаря. От долгого подъёма по обрывистому склону, и диких трав цеплявшихся за башмаки, и пытающегося его опрокинуть задиристого ветра. Но в основном, если по-честному, от страха, что в конце пути, на вершине, его убьют. Он никогда не выказывал себя смельчаком и с возрастом стал лишь трусливее. Странная штука — чем меньше лет тебе остаётся терять, тем больше тебя страшит их потеря. Может человеку от рождения выдаётся определённый запас храбрости, который расходуется с каждым полученной в стычке шрамом.

Утроба заимел множество шрамов. И всё идёт к тому, что он нарывается на очередной.

Он перевёл дыхание, когда, наконец, добрался до ровной поверхности, вытирая из глаз проступившие на жгучем ветру слёзы. Стараясь приглушить кашель, от чего тот стал лишь громче. Впереди во мраке нависали Герои, огромные дыры в ночном небе, где не светили звёзды, более чем в четыре раза выше человеческого роста. Забытые великаны, непреклонно охраняли ничто на вершине холма под хлещущим ветром.

Утроба поймал себя на раздумии, сколько же весит каждая из этих каменных глыб. Одни мёртвые ведают, как удалось затащить сюда эти хреновины. И кому удалось. И зачем. Однако мёртвые не скажут, а Утроба не планировал присоединяться к ним, просто чтобы узнать ответ.

Теперь он рассмотрел тусклые блики костра на закруглённых краях валунов. В низком рычании ветра проступило бормотание голосов. От этого вернулись обратно его опасения, и с ними нахлынула свежая волна страха. Но пока страх заставляет тебя задумываться — он полезная штука. Так его давным-давно учил Рудда Тридуба. Он снова всё обдумал — поступить именно так и будет правильно. Или, во всяком случае, наименее ошибочно. Иногда это лучшее, на что можно надеяться.

Поэтому он вдохнул полной грудью, пытаясь вспомнить каково ему было в молодые дни, когда не шатались суставы, и всё на свете было похеру, выбрал подходящий проход меж здоровенных старых скал и побрёл внутрь.

Может некогда, в древние дни, тут и было священное место — в камнях жила могущественная магия и худшим из преступлений было незваным войти в их круг. Но если это сейчас и задело кого-то из старых богов, те никак не проявили себя. Ветер стих до скорбных вздохов — вот и всё. Сейчас явно нехватка магии, равно как и мало чего осталось священного. Вот такие настали времена.

По внутренней поверхности Героев метался свет, тускло рыжий на изрытом камне, запорошенном мхом, обросшим старым плющом, крапивой да пыреем. Один из валунов переломлен пополам, ещё пара опрокинулась за века, оставляя дыры, точно выбитые зубы в ухмылке черепа.

Утроба насчитал восьмерых, сгрудившихся вокруг бичуемого ветром походного костра, в залатанных плащах и поношенных куртках, плотно завернутых в облезлые одеяла. Огонь мелькал на худощавых, щербатых, щетинистых, бородатых лицах. Сверкал на кромках щитов, лезвиях оружия. Оружия у них полно. Пусть в целом народ заметно моложе, но всё-таки ночью они, с виду, не сильно отличались от собственной команды Утробы. Пожалуй, не особо отличались и на деле. На миг в одном, повернутом боком мужчине ему даже померещился Ютлан. Подкатила знакомая дрожь радостного узнавания и бодрое приветствие уже готово сорваться с губ. Затем он вспомнил, что Ютлан в земле уже двенадцать лет, и вспомнил, как сам произносил речь над его могилой.

Может, на свете есть лишь определённое количество лиц. Ты стареешь, и начинаешь замечать, как ими пользуются по-новой.

Утроба высоко поднял руки, открытыми ладонями вперёд, стараясь хоть как-то унять их дрожь:

— Доброго вечера!

Лица резко обернулись. Руки метнулись к оружию. Один схватился за лук, и Утроба прочувствовал, как взыграло очко, но прежде чем тот оттянул тетиву, мужчина рядом выпростал руку и сбил оружие вниз.

— Погодь, Рыжеворон. — Говорящий был большим старым воином, с массивной спутанной седой бородой и обнажённым блестящим мечом на коленях. Утроба не скрыл ухмылку, потому что это лицо он знал, и его шансы вроде бы повысились.

Тот звался Горбушкой. Названный, с давних пор. С течением лет Утроба поучаствовал с ним на одной и той же стороне в нескольких битвах, и ещё в нескольких — на разных. Но у него надёжная репутация. Матёрый, испытанный, привык обдумывать всё наперёд, а не сперва убить, а потом спрашивать, что становилось всё более популярным способом вести дела. Похоже, он тоже вождь этого отряда, ибо боец, прозванный Рыжевороном, угрюмо опустил лук — к великому облегчению Утробы. Он не хотел сегодня ночью ничьей смерти, и не стыдился признаться, что сильнее всего не хотел своей собственной.

Тем не менее, до конца ночи всё же оставалось преодолеть несколько добрых часов темноты и целую гору заострённой стали.

— Клянусь мёртвыми. — Горбушка восседал невозмутимо, как сами Герои, но его мозг однозначно рванул галопом. — Я страсть как ошибаюсь, или из ночи явился сам Кёрнден Утроба.

— Не ошибаешься. — Утроба продвинулся вперёд на пару плавных шагов, всё ещё держа руки кверху, прикладывая все усилия выглядеть добродушно под восемью оценивающими недружелюбными взглядами.

— Ты чегой-то малость поседел, Утроба.

— И ты, Горбушка.

— Ну, сам знаешь. Идёт война. — Старый воин похлопал себя по животу. — Портит мои нервы.

— Честно говоря, мои тоже.

— Кому оно надо, идти в солдаты?

— Адова работёнка. Но говорят, старый конь новую изгородь не перескочит.

— Я в наши дни вообще стараюсь скакать поменьше, — сказал Горбушка. — Слыхал, ты сражаешься за Чёрного Доу. Ты и твоя дюжина.

— Стараюсь сражаться поменьше, но на счёт за кого — ты прав. Овсянкой меня кормит Доу.

— Обожаю овсянку. — Взгляд Горбушки съехал вниз, на огонь, он задумчиво пошелухал костёр корягой. — За мою нынче платит Союз. — Его молодцы взбудоражены — языки облизывают губы, пальцы перебирают оружие, глаза блестят в свете костра. Будто зрители поединка, следят за первыми движениями бойцов, пытаясь прознать, кто возьмёт верх. Горбушка снова поднял глаза:

— Знать, выходит, мы с тобою стоим по разные стороны.

— Мы позволим такой ерундовине, как стороны, испортить вежливую беседу? — спросил Утроба.

Будто само слово «вежливую» было оскорблением, Рыжеворон опять вскинулся в сердцах:

— Давай просто убьём этого пидормота!

Горбушка не спеша повернулся к нему, лицо растянула презрительная насмешка:

— Если случится невозможное и мне остро потребуется твоё мнение, я тебе об этом скажу. А до тех пор заткнись, полудурок. Человек с опытом Кёрндена Утробы не забредёт сюда на гору просто, чтобы его убили такие как ты. — Его глаза скользнули по камням, затем вернулись к Утробе. — Зачем же ты пожаловал, сам-друг в одиночестве? Больше не хочешь сражаться за нехорошего Чёрного Доу и надумал присоединиться к Ищейке?

— Увы, нет. Душа ни разу не лежит сражаться за Союз, со всем уважением к тем, у кого лежит. У всех нас свои причины.

— Я не стану поминать лихом человека, только за то, кого он выбирает в друзья.

— В доброй распре по обе стороны найдутся добрые люди, — произнёс Утроба. — Суть в том, что Чёрный Доу попросил меня прогуляться до Героев, и ненадолго стать дозором, приглядеть, не пойдёт ли Союз этой дорогой. Но, быть может, ты избавишь меня от хлопот? Этой дорогой пойдёт Союз?

— А фиг знает.

— Однако ты здесь.

— Я бы, особо, не обращал на это внимания. — Горбушка без особой радости переглянулся с ребятами у костра. — Как видишь сам, меня, в общем-то, отправили самого по себе. Ищейка попросил меня прогуляться до Героев, и ненадолго стать дозором, приглядеть, не объявится ли здесь Чёрный Доу или кто ещё из его войска. — Он поднял брови. — Думаешь, объявятся?

Утроба ухмыльнулся:

— А фиг знает.

— Однако ты здесь.

— Не стал бы, особо, обращать на это внимания. Здесь только я со своей дюжиной. Кроме Бридиана Потока, он пару месяцев назад ногу сломал, пришлось оставить его выздоравливать.

Горбушка удручённо улыбнулся и ткнул в огонь корягой, взметая тучу искр.

— Ваши всегда были сплочённой командой. Я бы-от предположил, что сейчас они взяли луки и рассредоточились вокруг Героев.

— Ну, типа того. — Парни Горбушки, все как один раскрыв рты, резко дёрнулись в ту сторону. Потрясённые донёсшимся из ниоткуда голосом, и потрясённые выше крыши от того, что этот голос — женский. Скрестив руки, с мечом в ножнах и луком через плечо, Чудесная стояла, облокотясь об одного из Героев — беззаботно, как могла б опираться о стену трактира. — Хэй, хэй, Горбушка.

Старый воин сморщился.

— Ты даже не наведёшь стрелу, хотя б для вида, что принимаешь нас всерьёз?

Она мотнула головой во тьму.

— Там стоит пара ребятишек, готовых всадить стрелу тебе в харю, если кто из вас не так на нас посмотрит. Полегчало?

Горбушка сморщился ещё сильней.

— И да, и нет, — ответил он. Его бойцы глазели в проёмы между камнями. Внезапно ночь налилась угрозой. — Всё ещё ходишь второй у этого лоха?

Чудесная поскребла длинный шрам, пересекавший её бритые щетинистые волосы.

— Лучшего пока не предложили. Мы как престарелая женатая парочка, которые годами уже не ебутся, а только бранятся.

— Точно мы с женой, пока она не умерла. — Палец Горбушки побарабанил по обнажённому мечу. — А всё ж я по ней скучаю. Я подумал, что ты с народом, Утроба, в первый же миг, как тебя увидел. Но раз ты покуда ещё грызёшь ногти, а я покуда ещё дышу, полагаю, ты не прочь позволить нам всё уладить.

— Ты верно оценил всю херню, — сказал Утроба. — План именно таков.

— Мои часовые живы?

Чудесная повернула голову и по особому присвистнула, и Скорри Тихокрад выскользнул из-за одного из камней. Его рука обвивалась вокруг человека с большой розовой родинкой на щеке. На вид примешь их за двух старых приятелей, пока не заметишь в руке Скорри кинжал, щекочущий краешком горло Родинки.

— Прости, вождь, — обратился к Горбушке пленник. — Застали меня врасплох.

— Бывает.

Костлявый подросток, появился при свете костра, спотыкаясь, будто его крепко толкнули, запутался в собственных ногах и ойкнув, растянулся среди высокой травы. Позади него из тьмы показался Весёлый Йон, неся в руке секиру. Тяжёлое лезвие поблёскивало у сапога, на бородатом лице угрюмая гримаса.

— Хвала мёртвым. — Горбушка махнул своей корягой на парня, ещё не успевшего подняться. — Сын сестры. Обещал присмотреть за ним вполглаза. Если б вы его убили, мне б не спастись от её воплей.

— Он спал, — прорычал Йон. — Не слишком-то бдительно смотришь, а?

Горбушка пожал плечами. — Мы никого не ждали. Если есть две вещи, которых на Севере завались, это холмы и скалы. Ни за чтоб не подумал, что холм со скалами на верхушке, будет такой важной ставкой.

— Я здесь не причём, — ответил Утроба. — Но Чёрный Доу велел прийти сюда…

— А когда Чёрный Доу чего-нибудь велит… — Брак-и-Даин полупропел слова, обычным манером горца. Он ступил на широкий круг травы и повернул к свету половину своего широкого лица, ту что в наколках. В провалах другой половины собирались тени.

Рыжеворон порывался вскочить, но Горбушка осадил его хлопком по плечу.

— Ну, ну, тише. Вам, мужики, лишь бы только повыступать. — Его глаза скользнули с секиры Йона к усмешке Чудесной, к животу Брака, к кинжалу Скорри — до сих пор у горла его человека. Несомненно, взвешивал соотношение сил, точно так же, как только что делал Утроба. — Ты приволок с собой Виррана из Блая?

Утроба неторопливо кивнул:

— Почему — не знаю, но он повадился таскаться за мной повсюду.

Стоило лишь припомнить, как Вирранов странный говор жителя долин выплыл из темноты:

— Шоглиг поведала… моё предназначение откроет мне… человек, подавившийся костью. — Слова эхом отразились от камня. Казалось, они доносятся отовсюду разом. У него изрядно чутья на высокий слог, у Виррана-то. Ведь без этого не обойтись ни одному настоящему герою. — А Шоглиг стара, как эти камни. Иные говорят — её не принял ад. Её не берёт сталь. Видела рождение мира, а некоторые говорят, узрит и его гибель. Вот такую-то женщину мужчина обязан слушать, ведь так? По крайней мере, так говорят.

Вирран прошествовал сквозь оставленный одним из недостающих Героев проём на свет костра — высокий и стройный, бесстрастный как зима, лицо в тени капюшона. На его плечах, подобно коромыслу молочницы возлежал Отец Мечей, светился тускло-серый металл рукояти. Длинные руки воина покачивались, свисая с ножен клинка.

— Шоглиг поведала мне время, и место, и вид моей смерти. Она шепнула мне и заставила поклясться хранить тайну, ибо раскрытое волшебство — не волшебство вовсе. И пусть мне нельзя открыть вам, где это случится и когда, но не сейчас и не здесь. — Он остановился в паре шагов у огня. — С другой стороны, вы, ребята… — Закрытая капюшоном голова Виррана склонилась набок, виднелись только самый кончик острого носа, очертания острого подбородка и тонкие губы. — Про ваш уход Шоглиг ничего не поведала. — Он не сдвинулся с места. Ему и не требовалось. Чудесная глянула на Утробу и закатила очи звёздному небу.

Но бойцы Горбушки ещё не слышали всё это сотню раз.

— Тот самый Вирран? — буркнул один своему соседу. — Щелкунчик Вирран? Это он?

Сосед ничего не ответил, лишь задёргал кадыком, пока сглатывал.

— Да уж, привет моей старой жопе, если я стану пробиваться отсюда с боем, — в сердцах произнёс Горбушка. — Есть шанс, что вы дадите нам просто уйти?

— Вообще-то хотел на этом настаивать, — ответил Утроба.

— Можно мы заберём пожитки?

— Не собираюсь вас унижать. Мне просто нужен ваш холм.

— Скорее, он нужен Чёрному Доу.

— Один фиг.

— Тогда, добро пожаловать. — Горбушка не спеша поднялся на ноги, морщась, пока их выпрямлял, однозначно проклиная собственные негнущиеся суставы. — Здесь, как везде наверху, дует. Уж лучше внизу, в Осрунге, погреть ноги у огня. — Утробе стоило признать, что он прав. И задуматься, кто же в итоге выиграл от их уговора. Горбушка, исполнен дум, вложил меч в ножны, пока его парни собирали пожитки. — Это и впрямь почётный поступок, Утроба. Ты — мужик правильный, прямой, как стрела, правду о тебе говорят. Приятно, что люди с обеих сторон всё ещё готовы обсуждать и договариваться, посреди всего этого. Достойное поведение… вышло из моды.

— Такие вот настали времена. — Утроба мотнул головой Скорри, и тот убрал нож от горла Родинки, отдал мальцу лук и протянул пустую руку к огню. Родинка отступил, потирая только что выбритое место на щетинистой шее, и принялся скатывать одеяло. Утроба засунул большие пальцы за перевязь меча, и не спускал глаз с команды Горбушки, пока те готовились выступать, просто на всякий случай, вдруг кому-нибудь захочется врубить героя.

Наиболее вероятным кандидатом выглядел Рыжеворон. Он уже перекинул через плечо лук и теперь стоял с чёрным взором, в добела сжатом кулаке секира, а в другой руке щит, на щите нарисована красная птица. Если он сперва собирался убить Утробу, то непохоже, что за последнюю пару минут передумал. — Кучка старых говнюков и, я хуею, женщина, — выругался он. — И перед такими-вот мы отступаем без боя?

— Не мы. — Горбушка закинул за спину свой выщербленный щит. — Я отступаю вниз, вон с теми парнями. Ты собираешься остаться, значит в одно рыло сразишься с Вирраном из Блая.