Князи в грязи

„Наших с тобой коллег“, — с удовольствием отметил про себя Иннокентий. Обида прошла.

* * *

Через три года Иннокентий стал адвокатом. В Вашингтоне. Позади остались все хлопоты по обустройству на новом месте, по годичному курсу в Юридической школе Колумбийского университета, сдаче „бар-экзамена“ в Американской Ассоциации адвокатов…

Теперь Иннокентий и его мама жили в небольшом, очень уютном домике в Александрии под Вашингтоном. Мама получала небольшое пособие, многократно превосходившее размер ее потенциальной пенсии в Советском Союзе. Этот факт стал любимой темой маминых рассуждений. „Как же это так может быть — там я всю жизнь работала, а пенсия мизерная. Здесь я не трудилась и дня, а денег дают на шикарную жизнь“. Глубокое недоумение испытывала женщина, которая много лет состояла членом КПСС и даже два года была неосвобожденным секретарем парткома в своей поликлинике…

Заданий Иннокентий никаких не получал. „Вживайся, вживайся и еще раз вживайся!“ — главное наставление Николай Николаевич повторял ему перед отъездом не раз.

Прошло еще полгода, и Иннокентий неожиданно стал обладателем наследства в триста тысяч долларов. Умер какой-то его троюродный дядюшка в Майами, эмигрант с Кубы. Разумеется, про дядюшку этого он никогда не слыхал и без всяких инструкций понял, что маме о нем сообщать не стоит. Дядюшка само собой проходил по папиной линии. Такой „привет“ из Москвы порадовал и вселил уверенность, что с ним, с Иннокентием, там связывают большие надежды.

Через несколько месяцев раздался условный телефонный звонок. Спрашивали Пита Хосбурна. Это был сигнал: назавтра, в шесть вечера ему надо быть в кафе на углу „Н“ стрит и тринадцатой. Если кафе вдруг окажется закрыто, то в девятнадцать ноль-ноль в кафе на третьем этаже торгового центра „Лэндмарк“. Тот, кому он нужен, знает его в лицо.

Кафе оказалось открытым. Ровно в шесть к его столику подошла девушка, которую он узнал, но не сразу. „Девушка-проверка“. Иннокентию было радостно увидеть кого-то из своих, но лучше бы не ее.

— Теперь к делу, — после короткого обмена фразами о вашингтонской погоде и о том, какие все американцы „козлы“, Катя объявила, — наша с тобой встреча надолго.

— Что, уже на две ночи? — решил хоть как-то отплатить за обманутые юношеские чувства Иннокентий.

— Нет, милый, — Катя кокетливо улыбнулась, сделав вид, что не заметила „подколки“. — Теперь „пока могила не разлучит нас“. Или до конца выполнения задания.

Иннокентий узнал, что в центре решено их поженить. Катя выехала через Израиль, где получила диплом врача в дополнение к советскому диплому. В Америку переехала по приглашению одного из вашингтонских госпиталей. Пока в качестве стажера на два года. Но если она здесь вступит в брак, то, исходя из прецедентов, останется навсегда. В их тандеме Катя выполняет роль связной. Вопрос решенный. Обсуждать нечего.

Покатилась нормальная обывательская жизнь. Успешная, сытая. Он — адвокат, быстро идущий в гору. Она — врач-косметолог, пластический хирург. Редкое сочетание двух лицензий у одного человека. Материальная поддержка из Москвы давно уже не требовалась.

Центр поручал успешной чете собирать информацию о каком-нибудь конкретном человеке, заинтересовавшем Москву. Но не просто информацию, а компромат. Катя с Иннокентием прекрасно понимали, что сей американский гражданин попал под вербовку. Они выкапывали порочащие сведения то о крупном предпринимателе, чей бизнес так или иначе касался новейших технологий, то о военном специалисте, то о ком-то из видных вашингтонских чиновников, преимущественно из министерства торговли или Госдепа. Грязное белье имелось у всех, и копались в нем супруги с усердием.

Катя и Иннокентий давно уже были вхожи в нужные слои вашингтонского общества, и посему выполнение служебных заданий особых затрат интеллекта не требовало. Но когда им впервые поручили не собрать, а создать компромат на одного американского ученого, таланты Иннокентия проявились в полную меру. Вряд ли его новый „клиент“ успел задуматься, почему налаженная жизнь так резко рухнула. Все кредиторы ученого выказали ему открытое недоверие. Слухи о предстоящем разводе в связи с его склонностью к педофилии, чего жена одобрить не могла, распространялись со скоростью света. Перед ученым одновременно закрылись двери и нескольких солидных банков, и домов его друзей. (Если в Америке вообще можно говорить о друзьях.) В одном из английских журналов появилась статья, чей автор уличал американского ученого в интеллектуальном воровстве. Жертвами назывались его аспиранты и стажеры. В другое время ее никто, возможно, и не заметил бы. Но теперь она подоспела как раз вовремя. Короче говоря, „товарищ“ быстро спекся и пошел на требуемый контакт, преисполненный чувства обиды и отчаяния.

Потом таких заданий было много. Порой и Кате через своих пациенток удавалось раздобыть весьма пикантные факты. Иногда даже куда более ценные, чем те, что в поте лица раскапывал Иннокентий.

И что особенно важно, именно через Катю весьма удобно было „впрыскивать“ нужную информацию в вашингтонское общество.

Они не добывали военные секреты, не воровали чертежи, они вообще не делали того, что обычно, как принято считать, делают разведчики. Это было безопасно, почти непроверяемо и, строго говоря, неподсудно.

Тем не менее в 1999 году пришел условный сигнал — немедленно покинуть страну. Ребенка (а у Кати с Иннокентием к тому времени имелась дочь-подросток) и маму надо было оставить, а самим в течение суток перебраться в Майами. Там у „нашего человека“ давно лежали новые паспорта с другими фамилиями. Он же снабдил их дальнейшими инструкциями. Не прошло и двух дней после получения сигнала, а Иннокентий с женой летели на Ямайку. Оттуда на яхте некоего греческого миллионера — на Кубу. Из Гаваны через три дня в Москву, домой.

Уже по приезде Иннокентий узнал, что поводом к их отзыву стало исчезновение нашего глубоко законспирированного агента в Чикаго. С ним Иннокентий никогда дела не имел, но тот знал, что есть в Вашингтоне советский, а теперь уже российский, агент-адвокат. Центр решил не рисковать и вывел Катю и Иннокентия из игры. И верно сделал. Чикагский агент, как выяснилось через месяц, оказался перебежчиком и „запел“.

Через трц месяца мама Иннокентия с внучкой прилетели в Москву. Американцы удерживать их не стали. Весьма своеобразная солидарность и взаимоуважение разведок разных стран сработали и на сей раз. Благородство в надежде на ответное благородство…

Секретным указом президента всем членам семьи было возвращено российское гражданство.

Начались будни на Родине. Дочь Мэри, ставшая Машей, пошла в школу, Катя легко устроилась в Институт красоты, мама вновь смогла заботиться о могиле мужа. А Иннокентий остался адвокатом. Правда, теперь уже московским.

Связь с прежним местом службы Иннокентий не потерял. Иногда ему приходилось и здесь, дома, выполнять по просьбе коллег, усиленно занимавшихся теперь еще и перераспределением собственности, ту же работу, что в Вашингтоне. Порой Иннокентия призывали поделиться опытом с молодежью, обучавшейся в специальном так называемом Краснознаменном институте, в Ясеневе.

Деньги, заработанные в Вашингтоне, лежали на номерном счете в Берне. Московские доходы позволяли жить безбедно.

Проблемы возникли в личной жизни. Во время выполнения задания Иннокентию и в голову не приходило „посмотреть налево“. В Москве же ситуация поменялась в корне. Он нравился девушкам, его тянуло к ним. Катя, конечно, друг, соратник, мать его дочери, но любить-то они друг друга никогда не любили… Уходить от Кати Иннокентий не собирался. Зачем? Вот уж кому можно было доверять на сто процентов — столько вместе прошли, но и лишать себя удовольствий, самых простых и плотских, тоже не хотелось…

* * *

— Скажи, медвежонок, а ты в любовь веришь? — Машины слова сливались со звуком струящейся воды. Стоя под душем, она с удовольствием следила за взглядом Иннокентия Семеновича. Со всей очевидностью он свидетельствовал о том, что Машино тело за прошедший год ему никак не приелось…

— А что у нас с тобой только что было? Можно ли не верить в то, что только что испытал?

— Испытал ты, мой дорогой, сексуальное наслаждение, а не любовь. Я так понимаю, что любовь — это совсем другое, — Маша выключила воду и изящно, кокетливо протянула руку за полотенцем. Иннокентий Семенович стоял с ним наготове.

— Ну, и что же такое, по-твоему, любовь? — Адвокат снисходительно улыбнулся.

— Любовь, это когда ты думаешь о человеке все время. Причем не конкретно представляешь себе его тело, лицо, руки, а как некую абстрактную фигуру, просто образ. Прекрати, ненасытный! — Маша твердо отвела в сторону руки адвоката, игриво подбиравшиеся к ее груди. — Я серьезно с тобой разговариваю!

— Ты знаешь, котенок, любовью все называют разные вещи. Как правило, многие путают ее со страстью. Страсть — это ведь разновидность сумасшествия, отклонение от нормы, другими словами. Но в основе страсти — химические процессы в твоем мозгу. Это — либо лечится, либо со временем проходит само. Другие… Пошли пить кофе.

— Я чай буду.

— ОК. Так вот, другие любовью называют привязанность, родственное отношение к близкому человеку. Чувство благодарности. Жалость или сопереживание. Это целый комплекс. Я бы сказал, интеллектуально-эмоциональный винегрет.

— Это тоже лечится?

— Нет, это уже не химия. Это память, это ожидание, это самовнушение. Что угодно. И само это, кстати, не проходит.

— Так, может, это привычка? Ой, лифчик мне дай, пожалуйста, — Маша показала на спинку стула, занятого Иннокентием Семеновичем.

— Так посиди. Мне приятно на тебя смотреть. Нет, это не привычка. Вот ты можешь привыкнуть всю жизнь есть пересоленное? Или переперченное? Так и здесь. Если есть что-то раздражающее, ты попытаешься от этого избавиться. Жить с этим ты не станешь.

— Получается, ты свою жену любишь? — Маша интонацией изобразила ревность.

— Как будто тебе это не без разницы! — Иннокентий Семенович усмехнулся. — Ты девочка конкретная, тебе эмоции не так важны. Хотя, конечно, инстинкт собственницы у тебя хорошо развит.

— Ну уж нет. Тебя иметь в собственности я бы не хотела!

— Что так?

— Во-первых, слишком взрослый. Во-вторых, бабник. А я не хочу, чтобы мне муж изменял. В-третьих…

— Хватит и двух аргументов. А то закомплексую, и мне станет стыдно.

— Тебе?! — Маша засмеялась так искренне и заливисто, что Иннокентий Семенович улыбнулся в ответ. Нравилась ему эта девчонка.

— А почему ты на эту тему заговорила?

— Да так просто.

— Котенок, ты „просто“ ничего не делаешь. Влюбилась, что ли?

— Не важно, — Маша надула губки.

— Колись. Мы же договорились — никаких секретов.

Маша помялась несколько секунд, взяла сигарету и стала рассказывать про знакомство с Андреем. Подробности не опускала. Ей действительно хотелось, чтобы адвокат помог разобраться в ее собственных эмоциях.

* * *

Оля росла как-то незаметно. До шестнадцати лет она жила с Андреем и Аней. Но все внимание мачеха, естественно, отдавала своему сыну. Оля и чужая, и уже взрослая. Наличие домработницы избавляло Олю от забот по хозяйству и от какой-либо помощи мачехи.

Отец, приходя домой за полночь, видел дочь только по утрам, когда она собиралась в школу, а он в банк. Обмен фразами „как дела“ — „все в порядке“ — вот и все общение. Правда, иногда Андрей мог посадить Олю в машину и на полдня увезти куда-нибудь погулять, в кино. Или, как вариант, зимой — на каток, летом — на речку. Но Оля чувствовала, что не столько она нужна отцу, сколько ему просто хочется под каким-нибудь предлогом уехать подальше от Ани.

На шестнадцатилетие Андрей подарил Оле квартиру. Двухкомнатную, в соседнем подъезде. Оля съехала, но, как ни странно, общаться с отцом стала больше. Теперь он частенько приходил к ней и оставался ночевать. Аня бесилась, но сделать ничего не могла — повод был более чем уважительный — дочь.

Как-то раз отец заявился к Оле сильно подвыпившим. Дочь открыла дверь и… не впустила Андрея. Больше такого не случалось никогда. Андрей стал относиться к дочери не только с любовью, но и с уважением.

Проблем с деньгами у Оли не было. Отец для своей „сиротинушки“ ничего не жалел. Но особенно приятно стало Анд рею давать Оле деньги, когда он обнаружил, что большая их часть уходит на содержание собачьего приюта.

Узнал Андрей об этом случайно. От заместителя губернатора. Тот пригласил Андрея и попросил помочь — его завалили жалобами жители домов, которым близлежащий приют доставлял немало неудобств. Но именно Оля, а не старшие „опекатели“ встала грудью на защиту приюта и не давала местным властям близко подойти к „собачьему раю“.

Андрей решил вопрос в свойственной ему манере — быстро и асимметрично. В почтовых ящиках жителей домов, соседствовавших с пустырем, где расположился приют, появился документ весьма необычного содержания. Предложение было конкретным — если жители на собрании поддержат существование приюта, то банк Андрея построит детскую площадку, хоккейную коробку и очистит маленький пруд, каким-то чудом сохранившийся при застройке микрорайона „хрущебами“.

Вскоре Андрей испытал один из самых счастливых моментов в жизни: на его шее повисла попискивающая от счастья Оля. Она сказала: „Я горжусь, что ты мой отец“.

В институт Оля поступила в Москве. Несмотря на все отговоры отца, выбор она сделала однозначный — Ветеринарная академия. Правда, через год, и не без папиной помощи, Оля перевелась в медицинский. Все-таки лечить людей, а не животных ей показалось более важным. Ну а Андрею — более перспективным.

Разумеется, начав учиться в Москве, Оля и жить переехала туда же. Андрей, пошутив, что такова» семейная традиция, купил ей квартиру в соседнем подъезде того же элитного дома на Кутузовском, где имел свое, «секретное» убежище. Правда, теперь папа не ночевал у дочери. И необходимости не было, и квартира у нее была тесноватая — однокомнатная.

Одна черта характера Оли Андрею одновременно и не нравилась, и вызывала уважение. Ей нельзя было навязать никакого решения. Совет она выслушивала молча, что-то отвечая или уточняя, никогда не говорила «да» или «нет», просто произносила «спасибо» и шла думать. О принятом решении Андрей узнавал уже по факту. Даже если дочь поступала именно так, как он рекомендовал, это было ее решение, ее поступок.

Довольно быстро Андрей осознал очевидный факт — дочь стала совершенно взрослым человеком. И… начал сам частенько советоваться с ней. О разном. Куда поехать отдыхать, как урезонить в конец разбушевавшуюся Аню?.. Он даже просил ее иногда присоединиться к деловому обеду с будущими партнерами по сделке или бизнесу. Мнение Оли о человеческих качествах контрагентов стало для Андрея очень важным. Оля подмечала ускользавшие от его мужского внимания детали — в одежде, в манере говорить, в жестикуляции, во взгляде собеседника.

Оля сразу же определилась с выбором специализации — психиатрия. Будучи девушкой весьма серьезной, она стала ходить на факультатив, хотя до четвертого курса, когда начинали преподавать сам предмет, было еще весьма далеко. Читала литературу по психологии и, разумеется, собственно психиатрии.

«Если человеку вылечить голову, остальное он вылечит сам», — сформулировала Оля ответ на вопрос отца по поводу ее выбора.

Андрея, кстати, в восторг он не привел, но Олин аргумент — «Алкоголиков лечат тоже психиатры» — перекрыть не смог. Еще одно слово, и Оля припомнит ему и алкоголичку-мачеху, и его собственные эпизодические «отрывы от реальности»… Андрей промолчал.

* * *

Маша восприняла советы Иннокентия Семеновича как руководство к действию. Хотя, казалось бы, рекомендации его — как, какими способами и при помощи каких хитростей окончательно «окрутить» Андрея, играли против него. Но Маша ему верила. Она хорошо помнила любимую шутку адвоката: «Порядочный мужчина никогда не бросит девушку, пока не выдаст ее замуж за хорошего человека». И кроме того, понимала, что «медвежонку» ситуация крайне удобна: Маша выходит замуж за Андрея, но продолжает встречаться с ним. Никакой ответственности — одни удовольствия. За все время их разговоров об Андрее Иннокентий Семенович один лишь раз показал свою заинтересованность и волнение, показал именно тем, что с наигранным безразличием спросил: «Ну, а когда ты его с моей Помощью охомутаешь, ты меня сразу бросишь? Или какое-то время подождешь?» Разумеется, Маша заверила адвоката, что его-то она точно не бросит. И сама удивилась своей искренности — Иннокентий Семенович был ей и приятен, и полезен, Хотя секс с ним можно и поубавить. Что-то он, как узнал про Андрея, стал частить. Встречались аж по три раза в неделю. Маша сделала вывод, что ревность — великолепный «взбадривающий препарат». Лучше, чем «Виагра»…

* * *

Следующие полгода Маша посвятила реализации намеченного плана по «укрощению» Андрея. Иннокентий Семенович стал ее постоянным стратегическим диспетчером. Он разрабатывал схемы последовательности шагов, ставил задачи на каждый конкретный разговор, который Маше надо было провести с Андреем. Он же давал советы, как Андрея можно «подогреть». Причем Маше казалось, что именно так адвокат реализовывал свою ревность, а потому и неприязнь к банкиру. С каким-то садистским удовольствием Иннокентий Семенович помогал Маше манипулировать сознанием Андрея. Казалось, будто любимую сентенцию насчет «порядочного мужчины» он воспринимал не как афоризм-шутку, а чуть ли не как библейскую заповедь.

Сначала Иннокентий Семенович посоветовал Маше «выставить» Андрея на какую-нибудь серьезную трату. Объяснил: чем больше мужчина вложил в женщину — денег, заботы, нервов, — тем сложнее ему ее бросить. Тем паче банкиру…

Был конец апреля. Маша, вполне обходившаяся своей «Ауди А4», подаренной одним из предыдущих спонсоров, вдруг объявила Андрею, что ей неприятно ездить на машине, напоминающей о другом мужчине. Разговор Маша завела, вернувшись в спальню из душа, на ходу вытирая свое прекрасное тело. «Аргументы должны быть очевидны!» — решила она.

Андрей, распалившийся в ожидании секса, ответил:

— Это приятно, что ты не хочешь никого вспоминать. Поговорим о машине позже.

— Позже, это когда ты удовлетворишь твою похоть? Я тебе только для этого нужна? — Маша стала оборачивать полотенце вокруг себя, причем не так, как это делала по утрам — вокруг талии, а выше груди, пропустив его под мышками.

— Ну что ты делаешь?! — приз ускользал от банкира. — Ну зачем ты так? Какую машину ты хочешь?

— «Мини-купер». Он для лета самый подходящий.

— Что значит «для лета»? А осенью мы его будем продавать?

— А на зиму нужна безопасная машина. Джип. Лучше всего «Вольво».

— Слушай, а у тебя аппетит не слишком разыгрался? — Андрей почувствовал, что возбуждение начало проходить.

— Когда речь заходит о том, чтобы потратиться, у тебя даже стоять перестает, — Маша тоже заметила изменение в состоянии Андрея.

— При чем здесь это? — Андрей смутился.

— А при том, что если я для тебя очередная шлюшка, то так и говори. Плати по тарифу, а я посмотрю, нужен ли мне такой благодетель. А вот если ты меня воспринимаешь как СВОЮ женщину, то думай не о деньгах, кстати, для тебя копеечных, а о том, как меня удержать.

— Твой цинизм просто беспределен!

Маша поняла, что перегнула палку.

— Пойми, Андрюшенька, я-то тебя полюбила. Но, живя с тобой почти как родная, я страдаю… — надо было быстро сообразить, от чего же она страдает, — я страдаю от того, что чувствую, себя просто твоей игрушкой. Вот все, что тебе надо… — Маша скинула полотенце.

— Решила обосновать свою позицию? — ухмыльнулся Андрей.

— Согласись, есть чем! — Маша рассмеялась и стала крутиться перед Андреем, принимая то кокетливую, а то и просто откровенно вызывающую позы.

Андрей ощутил, что возбуждение быстро стало возвращаться. Маша, естественно, тоже это заметила.

— Ладно, не будем о грустном. Может, к осени я тебе уже надоем и джип придется просить у кого-нибудь другого, — Маша демонстративно надула губки и изобразила на лице покорную печаль. — Но сейчас я тебя хочу! Ты мой мустанг! — Она повалила Андрея на спину…

* * *

— Как прошли переговоры на высшем уровне? — вопрос прозвучал, когда Иннокентий Семенович не успел даже отдышаться.

— Тебя интересуют детали разговора или подробности секса? — Маше нравилось слегка поддразнивать адвоката.

— Рассказывай то, что считаешь нужным, — Иннокентию Семеновичу было неприятно лишнее напоминание о том, что накануне Маша дарила удовольствие другому. Получала-то она его только с ним, по крайней мере, если верить ее словам…

Пока адвокат варил кофе, Маша коротко, по-деловому сообщила, о чем договорились. «Мини-купер» Андрей покупает. Деньги от продажи «Ауди» остаются Маше «на шпильки». Но главное — другое. По всему чувствуется, что Андрей вот-вот предложит Маше переехать к нему на ПМЖ. Маша, конечно, согласится.

— А вот это зря, — сказал как отрезал Иннокентий Семенович.

Маша непроизвольно рассмеялась. Адвокат, сидевший в трусах, помешивающий ложечкой кофе, выглядел невероятно забавным, — ни ситуация, ни его внешний вид не вязались с серьезным выражением лица и деловым тоном.

Иннокентий Семенович удивленно посмотрел на Машу, перехватил ее взгляд и тоже рассмеялся: