Между тем, Бонапарт торопил ученых. Он хотел, чтобы они стали в Египте таким же «Институтом», каким была Академия для Франции. Он издал приказ, ответственными за исполнение которого назначил Монжа и Бертолле.

Через 18 часов после того, как приказ вступил в силу, Бонапарт предписывает «гражданам Монжу, Бертолле, Каффарелли, Жоффруа Сент-Илеру, Костазу, членам Национального Института, гражданам Деженетту и Андреосси встретиться в зале Института в семь часов утра для того, чтобы установить основы, на которых будет организован Институт в Каире, и назначить его членов».

Днем создания Института в Египте считается 22 августа 1798 года. Его первыми членами стали:

по отделению математики: Андреосси, Леруа, Бонапарт, Малю, Костаз, Фурье, Нуэ, Жирар, Кусно, Лепэр, Сэй;

по отделению физики: Бертолле, Деженетт, Шампи, Доломье, Конте, Дюбуа, Делиль, Жоффруа Сент-Илер, Декотиль, Савиньи;

по отделению политической экономии: Каффарелли, Сулковский, Глотье, Сюси, Посселгуэ, Тальен;

по отделению литературы и изящных искусств: Денон, Рафаель, Дютертр, Редуте, Норри, Ригель, Парсеваль Гранмезон, Вентур.

Еще пятнадцать членов были выбраны позднее:

генералы Клебер, Дезе, Ренье, Дюгуа;

хирург Ларрей (заменил ушедшего в отставку Дюбуа);

фармацевт Буде;

Бурьенн, секретарь Бонапарта (заменил ушедшего в отставку Сюси);

астроном и консул Бошам;

геометр Корансез (заменил Каффарелли);

археолог Риполь (заменил Вентура, умершего от дизентерии);

архитекторы Лепэр и Протэн;

художник Риго;

инженеры Ланкре (заменил Сэя) и Жакотэн.

В своей торжественной речи Бонапарт снова (как и в Париже) говорил о том, что торжество над невежеством есть величайшее из торжеств, а успехи его оружия суть успехи просвещения.

Президентом Института в Египте был избран 52-летний Гаспар Монж, видный математик, автор классических учебников, директор Политехнической школы и наиболее опытный сотрудник Бонапарта (он помогал молодому командиру Итальянской армии отбирать произведения искусства в качестве трофеев победителей, и отправлял их в Париж).

22 августа вышло постановление, в котором содержалось 26 статей.

Цели Института были определены так:

– способствовать прогрессу и пропагандировать просвещение в Египте;

– проводить исследования, изучать естественную историю, хозяйство и историю Египта и публиковать результаты работ;

– высказывать мнения по вопросам, вносимым правительством.

Институт состоял из четырех отделений, в каждом из которых было 12 членов. Высшие офицеры армии имели право присутствовать на всех заседаниях Комиссии. 23-я статья постановления предусматривала ежеквартальную публикацию Записок, а 24-я – присуждение двух ежегодных премий (одна за достижения в гуманитарной области, другая – за технические достижения).

Комиссия разместилась во дворце высокопоставленного оттоманского чиновника на юго-западе Каира, недалеко от резиденции Бонапарта.

Дворец был переделан. Заседания проходили в большом зале гарема; в других помещениях находились типография с французским и арабским шрифтами, химическая лаборатория, кабинет физики, библиотека и обсерватория. Дворец был очень уютный; в нем царили, по словам Денона, «исключительная тишина и спокойствие».

Первое заседание Института состоялось 23 августа 1798 года. Председательствовал Монж, заместителем был Бонапарт, обязанности постоянного секретаря исполнял Фурье, который станет «душой Института».

Члены Комиссии были распределены по десяти категориям с учетом их компетентности и получали денежное содержание в размере от 50 до 500 ливров в месяц.

Бонапарт предложил ученым обсудить ряд проблем, разных по значимости, но весьма актуальных: строительство печей для обеспечения армии хлебом, использование местных растений вместо хмеля при изготовлении пива, возможные средства для очистки Нила, постройка ветряных мельниц, способы производства пороха, состояние законодательной системы Египта.

За три года члены Института и Комиссии провели сорок восемь заседаний. Обсуждались вопросы практические и более отвлеченные. Вот их темы: метеорология, единицы времени, культура виноделия, офтальмия (болезнь, вызывающая временную слепоту) и т. д.

Институт привлекал внимание населения: что это за люди, столь серьезные и задумчивые, которые не управляют и не молятся? кто они – колдуны, алхимики?

Постепенно египтяне поняли, с кем имеют дело. Ученые нанимали рабочих, а, выполняя задания, те узнавали много нового из химии и механики.

Заседания Института посещал шейх Аль-Мохди, который вникал в содержание дискуссий, слушая переводчика.

Однажды обсуждали доклад Жоффруа Сент-Илера о рыбах Нила. Шейх попросил слова и разъяснил ученым, что, согласно учению пророка, Бог сотворил 30 тысяч живых видов существ (10 тысяч на суше и в воздухе и 20 тысяч в водах).

«Кстати говоря, – замечает Наполеон, – это был самый ученый и образованный из всех шейхов, большой книжник».

Сверхъестественная активность Бонапарта, который успевал и воевать, и управлять, и исследовать, и учиться, и советовать, давала мощные импульсы научной деятельности. Он сформулировал двадцать вопросов, на которые академики дали ответы.

Однажды Бонапарт заметил: «Если бы я не стал главнокомандующим, то занялся бы точными науками… И поскольку я всегда был успешен в моих великих начинаниях, я стал бы выдающимся ученым».

В отношениях с академиками Бонапарт был ровен, тактичен и старался держаться в тени.

Позднее он скажет, что дни, проведенные в Египте, был лучшей порой его жизни, идеальной во всех отношениях. Это было время исполнения желаний, военных успехов, научных работ, наслаждения и созерцания.

Он все успевает, все замечает, до всего ему есть дело. Встретив Шатобриана несколько лет спустя, первый консул вдруг заговорит с ним о Египте: «Меня всегда поражало, что шейхи падают на колени среди пустыни, лицом к Востоку и утыкаются лбом в песок. Что это за неведомая святыня на Востоке, которой они поклоняются?»

Вопрос звучит риторически, Бонапарт не ждет ответа, а переключается на другое: «Христианство? Идеологи, кажется, предлагают видеть в нем просто-напросто астрономическую систему? Пусть это даже оказалось бы правдой, разве я поверю, что христианство ничтожно? Если христианство есть аллегория движения сфер, геометрия светил, то, как бы ни старались вольнодумцы, они против воли оставляют «гадине» (то есть церкви, по Вольтеру) еще довольно величия».

Идеологи – это не только философ-путешественник Вольней, посетивший исламский мир в 1783—1785 годах, просветитель Кондильяк и его последователь Дестют де Траси, но и ученые, члены экспедиции, а «христианство ничтожно», «геометрия светил», «как бы ни старались вольнодумцы» – отголоски дискуссий на борту флагманского корабля «Орион» на пути в Африку.

Однако грезы рассеиваются, и поэт становится практиком. Ученые должны помогать армии: следует фильтровать нильскую воду, строить ветряные мельницы, найти сырье для изготовления пороха.

Академики и военные вовсе не представляли собой двух непересекающихся множеств. Талантливые офицеры стали членами Института, а знания и навыки ученых использовались для войны.

По предложению Наполеона «глава воздухоплавателей» Конте создал в Каире специальные механические мастерские, которые обслуживали армию. Что же касается боеприпасов, то «их мы имеем много; а если потребуется, Шампи и Конте изготовят новые». Тот же Конте построил новые гидравлические машины для очищения селитры. Совершенствовались технологии выпечки хлеба, из него делали водку.

Порой Бонапарт забывался. Однажды он накричал на Бертолле, но гордый ученый спокойно возразил: «Друг мой, вы сердитесь, значит, вы неправы». Главнокомандующий взрывается: «Вижу, вы все тут против меня. Химия – кухня медицины, а медицина – наука для вероломных убийц». Ему возражают: «А как вы, гражданин генерал, определите, что такое искусство завоевателей?»

Человеческие отношения складывались не бесконфликтно. Ощущались разногласия между знаменитыми учеными, находящимися под покровительством высших военных чинов и самого Бонапарта, и молодыми энтузиастами, которым приходилось самим заботиться о крове и питании. Многие военные пренебрежительно относились к «нестроевым», воспринимая их как обузу.

Бонапарт пресекал «разговорчики».

Незадачливый Луи

Французский король Людовик Девятый, позднее канонизированный Римской католической Церковью, отправился в крестовый поход в Землю обетованную.

Он решил начать его с покорения Египта и появился перед Дамиеттой (современный Думьят) 5 июня 1249 года.

На следующий день он высадился на берег. Арабы (сарацины) ушли из города, Людовик его занял и решил дать армии отдых.

С июня по декабрь, то есть в течение шести месяцев, он не тронулся с места и все время молился за успех предприятия.

Наконец, он возобновил операции, пошел в направлении Каира, и скоро стоял на берегу Ашмунского полноводного канала (в прошлом один из рукавов Нила), где провел еще два месяца.

Когда голубь доставил в Дамиетту весть о высадке французов, все пришли в великое замешательство. Казалось, что нет никакой возможности сопротивления. Мусульмане рыдали. Каждую минуту ожидали вестей о прибытии французов к Мансуре и Каиру.

Но время шло, враг не являлся. Восьми месяцев вполне хватило на то, чтобы вызвать подмогу – из Верхнего Египта, Аравии и Сирии.

12 февраля 1250 года, когда уровень воды понизился, Людовик, распаленный своим братом, графом Артуа, переправился через канал и дал битву. Это произошло спустя восемь месяцев после высадки.

Граф захватывает Мансуру, но воинство Христово попадает в тиски между руслом Нила и его каналами. Вот что значит воевать на незнакомой местности!

Между тем, сарацины занимают удобную позицию на обоих берегах реки-кормилицы.

Как перепрыгнуть через пороги? Враг умножает число рукопашных столкновений, в которых армия короля неумолимо тает.

Гибнет храбрый Артуа, сарацины заходят в тыл главных сил французов. Рыцари, осыпаемые стрелами, камнями и грязью, из последних сил удерживают мост.

И здесь граф Суассон находит силы для того, чтобы пофилософствовать. В час гибели он говорит рыцарю Жуанвилю: «Сенешаль, пусть лают и скалят зубы эти собаки. Клянусь престолом Всевышнего, об этом дне мы дома еще будем рассказывать своим дамам».

Людовик отчаянно атаковал лагерь сарацинов и захватил его, но не смог удержать позиций, был разбит, а затем пленен.

В отличие от него, Наполеон покорил Верхний Египет за три недели – потому, что не медлил, а маршировал и сражался.

Людовик не дошел до Святой земли, как и Бонапарт – до Индии.

Но кто из солдат победоносного генерала мог бы поверить в то, что великолепная Восточная армия капитулирует?

Англия ждет

В те дни, когда Бонапарт сражался в Италии, английский флот, ведомый сэром Джоном Джервисом, сошелся в неравном поединке с испанским, утопил четыре корабля и взял множество пленных.

Дело было у мыса Сент-Винсент. Сэр Джон получил титул лорда Сент-Винсента, а коммодор Горацио Нельсон, смело атаковавший 18 вражеских кораблей и взявший на абордаж два из них (англичане имели 15 линейных против 38 линейных и фрегатов), стал контр-адмиралом и кавалером ордена Бани.

Богатое воображение Бонапарта, очевидно, помогло ему правильно оценить вероятный исход предприятия, связанного с «прыжком» через Ла-Манш. Похожие картины возникали перед его взором все время средиземноморского плавания.

Лишь только британское правительство узнало о выходе эскадры из тулонского порта, как оно немедленно приказало догнать французскую флотилию. Угроза нешуточная – скученная масса кораблей, ведомых адмиралом Брюэйсом, могла быть уничтожена на марше.

Нельсон устремился в погоню, но французам везло. 21 мая разыгралась буря, флагман Нельсона «Вэнгард» был поврежден (с него сорвало мачту), а корабли эскадры разбросаны на большом пространстве. Сорокалетний контр-адмирал был вынужден вернуться в Гибралтар. 7 июня он получил желанное подкрепление и теперь имел четырнадцать кораблей.

Наполеон и Нельсон. Два великих воителя – один на суше, другой на море. Быстрота и натиск – правило обоих. Но в этот раз целеустремленность повредила английскому морскому льву, в то время как Наполеон против обыкновения не спешил и провел на Мальте целую неделю (с 9 по 16 июня).

Не имея на Средиземноморье ни баз, ни нужного числа кораблей-разведчиков, Нельсон направился в Египет кратчайшим путем и примчался к Александрии на двое суток раньше Бонапарта.

Порт был пуст. Нельсон вернулся на Сицилию, пополнил свои запасы и вновь устремился к Александрии в последней надежде найти французов. Его донесения Сент-Винсенту, главнокомандующему Средиземноморским флотом, в июне и в июле 1798 года не содержат ни одного конкретного указания на то, что он знает положение вражеских кораблей.

И вдруг он их увидел!

Это произошло 1-го августа, в пять часов вечера, у мыса Абукир, в двадцати милях к востоку от Александрии.

Они попались!

Многие французские моряки были на берегу. До заката солнца оставался лишь час, и можно ли было поверить в то, что Нельсон будет атаковать? Ведь французская позиция сильна, а на ближайшем острове стоит огневая батарея.

Брюэйс, Вильнев, Декре и Гантом проводят оперативное совещание. Трое последних высказываются за решение начальника принять бой с опущенными якорями.

Брюэйс дает сигнал боевой тревоги. Свистать всех наверх! Шлюпкам, находившимся в Александрии, Розетте и на берегу, вернуться на свои корабли! Экипажам транспортных судов явиться на линейные корабли по суше для усиления экипажей! Боевая готовность по всему флоту!

Поздно! Решительный Нельсон, приблизившийся с удивительной быстротой, бросает свои двенадцать линейных и маленький корвет против семнадцати французских судов (13 линейных и 4 фрегатов). Половина его кораблей пущена между французской линией и берегом, другая половина атакует с моря. (В восемь вечера подоспели еще два английских корабля – герой начал сражение, не дожидаясь их!)

Позднее Наполеон скажет, что тактика Нельсона в этом бою не может считаться образцовой. Но ведь и сам он будет так же атаковать при Йене и Эйлау: корпуса на марше, но главные силы втянуты в сражение, исход которого определяется именно превосходством в тактике!

Роковые пять пополудни. Абукир, «вечернее Маренго» и Фридланд начинались именно в этот час.

Французские линейные «Герье», «Конкеран», «Спартиат» выведены из строя. Великолепный 120-пушечный флагман «Орион», так полюбившийся Бонапарту, расположенный в центре линии, наносит повреждения «Беллерофону», а английский «Маджестик» получает жестокие удары от 80-пушечного «Тоннана».

Последние успехи французов! Зажатые с двух сторон, они гибнут. Якоря кораблей Брюэйса были брошены на мелководье, английский «Галлоден» сел на мель, но капитаны других судов обходят опасные места.

Солнце скрывается за горизонт, бой продолжается при свете горящих парусных судов, и это корабли с флагами Французской Республики. «Орион» зажат между «Александром» и «Свифтшуром» и, полуразрушенный, пылает.

Брюэйс, раненный в голову и руку, пытается остановить кровотечение носовым платком, отказываясь спуститься в перевязочный пункт, и получает еще одно пушечное ядро. Понимая, что это конец, он приказывает нести его наверх: «Французский адмирал должен умереть на своем капитанском мостике!»

Огонь достигает арсенала, флагман взрывается, оглушительный звук слышен даже в Каире. Свидетели запомнят ужас этого зрелища. На пять минут воцарилась полная тишина. Минуты молчания – с обеих сторон. Часы показывали десять.

Командир флагмана благородный Каза-Бьянка, офицеры Тевенар, Дюпти-Туар погибли со славой. Видя, что пламя пожирает тело корабля, Каза-Бьянка пытался спасти маленького сына и привязал его к плавающей стеньге. Мальчик утонул при взрыве. Сам Каза-Бьянка погиб, держа в руке трехцветное знамя Республики.

Бой продолжался до трех утра. В пять часов он возобновился и закончился в три часа дня.

Англия не потеряла ни одного корабля, хотя многие были повреждены. Погибли двести человек, семьсот моряков получили раны. Если позволительно говорить о международном разделении ратного труда между морем и сушей, то они еще раз показали, кто хозяин на водах.

Французы лишились одиннадцати линейных и двух фрегатов. 1 700 убитых и 1 500 раненых.

Вильнев, которому позднее была уготована та же участь при Трафальгаре, покинул воды, обагренные кровью. Он взял курс на Мальту с четырьмя кораблями (по два линейных и фрегата), уцелевшими в этом кошмаре.

Нельсон послал сообщение в Бомбей о «славной битве в устье Нила» и «великой победе». Веллингтон активизировался и подавил сопротивление индийских сторонников Франции.

Неаполь встречал Нельсона-триумфатора, а последствия для французов были ужасными. Через месяц после катастрофы османы объявили войну Франции. Восстала Мальта. Готовилась новая коалиция в Европе.

Лишенный поддержки флота и обещанных людских пополнений из Франции, Бонапарт был обречен.