«Умрем же под Москвой!» Свастика над Кремлем

4. Удержать жизненно важные позиции союзных держав на Ближнем Востоке и в первую очередь – Сингапур.

5. Начать военную блокаду вокруг оккупированной Европы, а также увеличить военную помощь Советскому Союзу, изгнать немцев и итальянцев из Северной Африки.

Выполнение первого пункта плана особой сложности для США не представляло, поскольку возможности американской экономики были и в самом деле исключительно велики. Уже через две недели после визита Черчилля в США президент Рузвельт объявил о принятии грандиозной «Программы Победы». В ней предусматривалось, что уже в 1942 году США должны будут выпустить 45 тысяч танков, 45 тысяч самолетов, а также большое количество артиллерии всех типов, стрелкового оружия, а также соответствующее количество боеприпасов. В 1943 году все эти показатели должны быть удвоены.

Пункт второй был более сложным для своего исполнения, поскольку надежных коммуникаций между США, Англией и Россией в конце 1941 года фактически не существовало. Военно-транспортные перевозки морем требовали значительного количества транспортов и боевых кораблей, а вот именно их-то как раз и не хватало. На Тихом океане действиями японцев флот США был фактически парализован. Требовалось также наблюдать за остатками французского флота в Дакаре и Касабланке, а в Северной Атлантике обеспечивать проводку морских конвоев в Англию и Россию. В довершение всех несчастий британский средиземноморский флот также понес серьезные потери. Сначала был потоплен авианосец «Арк Роял», затем на минах были потеряны сразу три крейсера, в гавани Александрии итальянскими водолазами подорваны два линкора – «Куин Элизабет» и «Вэлиент», а «Бархэм» погиб, торпедированный подводной лодкой.

Потери тоннажа в Атлантике в перспективе должны были стать еще больше, что не могло не затруднить снабжение Великобритании, а через нее и России, в то время как коммуникации в Индийском океане в любой момент могли оказаться под ударом японского флота.

Что же касается пунктов четыре и пять, то Рузвельту и тот и другой показались довольно-таки наивными. В самом деле, операции японцев в Юго-Восточной Азии развивались столь стремительно, что вряд ли можно было говорить о том, чтобы удержать даже такую крепость, как Сингапур. Поэтому, когда он пал, Рузвельт ничуть не удивился.

А вот Черчилль, вернувшись из США и изучив поступившие к нему донесения, сразу же убедился в том, что страшная опасность нависла теперь и над Мальтой. Тем не менее хотя бы как-то поддержать ее было нельзя: сил для этого не было.

Относительно военной помощи СССР и Черчилль и Рузвельт пришли к единодушному решению, что ее нужно как можно скорее увеличить, причем любой ценой. Подразумевалось, что такова должна была быть плата за продолжение участия России в войне против Германии, с тем чтобы ее армия оттягивала на себя большую часть германских сухопутных вооруженных сил. Без этого ее участия они могли быть легко переброшены в Северную Африку и на Ближний Восток, в Ирак, Иран, а затем и в Индию, где их вполне возможно встретили бы как освободителей. Доллары в данном случае заменяли пули, которые американские солдаты все еще не могли выпустить по врагам США!

Впрочем, Рузвельт хорошо понимал, что новая война в любом случае будет сильно отличаться от всех других войн, которые когда бы то ни было велись в прошлом, и отнюдь не порох и пули будут в ней главным оружием. Вот почему, едва только лишь британский премьер-министр покинул Вашингтон, он вызвал к себе генерала Лесли Гровса – известного любителя шоколада, однако человека очень серьезного и ответственного, и предложил ему немедля форсировать работы по созданию и производству атомного оружия. Предполагалось, что первая бомба совершенно исключительной разрушительной силы будет создана и испытана уже через два-три года, после чего следовало производить не менее одной такой бомбы в месяц!

* * *

Что же касается СССР, то там в начале января все правительство во главе со Сталиным переехало еще дальше на Восток, в Куйбышев, чтобы быть подальше от линии фронта, поскольку Горький находился немногим более чем в ста километрах от линии фронта. Встреча Нового года прошла в обстановке тревоги и неуверенности. Поредевшая армия, подорванный постоянными отступлениями и потерей столицы моральный дух войск – все это поставило Советское государство буквально на грань катастрофы, которая не наступила лишь благодаря приходу зимы и сильным морозам, а также прибытию примерно восемнадцати полноценных дивизий с Дальнего Востока.

Привыкшие к суровости сибирского климата, эти свежие войска были развернуты на самых опасных направлениях: в районе реки Миус, под Воронежем и у Владимира. Их было недостаточно, чтобы отбросить врага, но благодаря их усилиям, а также погоде фронт удалось на время стабилизировать. Немецкие генералы не могли не нарадоваться на то обстоятельство, что им удалось взять Москву до наступления по-настоящему сильных холодов, так как средняя температура под Москвой в ноябре была все еще на уровне –5 градусов, а ее наибольшее понижение до –20 произошло между 13 и 18 ноября! Между тем в декабре столбик термометра упал до –25, а 31 декабря показывал уже –35! Автоматическое оружие в этих условиях отказывало, впрочем, только лишь до тех пор, пока один советский военнопленный не объяснил немцам, что в такие сильные морозы оружие нельзя смазывать, а следует начисто промывать его бензином, насухо вытирать и только так стрелять.

Другой проблемой стали обильные снегопады. Мало того, что войскам не хватало теплой одежды, теперь им приходилось еще и воевать чуть ли не по пояс в снегу. Движение транспорта могло осуществляться только по расчищенным дорогам, однако для того, чтобы проложить такие дороги через заснеженные поля, нужны были мощные тракторы и бульдозерные отвалы. Однако даже в тех случаях, когда их и удавалось прокладывать, возникали новые, подчас совершенно неожиданные проблемы. Так, по обе стороны такой дороги уже после двух-трех расчисток вырастали целые снежные валы, не позволявшие транспорту куда-либо свернуть в случае воздушного налета. Даже перекрашенные в белый цвет, автомобили на фоне снега были сверху хорошо видны, так что советские штурмовики Ил-2 свирепствовали вовсю, и ни один их боевой вылет не оставался безрезультатным. Не хватало ни самолетов, ни зенитной артиллерии, чтобы прикрыть все дороги, по которым осуществлялось снабжение передовых частей, поэтому было решено осуществлять транспортировку грузов по ночам. Однако ночью дороги бомбили легкие учебные бипланы У-2, которые немцы хотя и называли презрительно «рус фанер», но страдали от их действий по-настоящему. Наконец какой-то новый русский Кулибин придумал разбрасывать по дорогам самые настоящие средневековые рогатки с четырьмя зубцами, из которых один, как бы такая рогатка ни падала на землю, всегда обращался острием вверх. Ковали их чуть ли не во всех колхозных кузницах из всего, что было у мастеров под руками, остро затачивали и в обязательном порядке красили в белый цвет. Затем партизаны и самолеты У-2 разбрасывали их по заснеженным дорогам, в результате чего шины на немецких автомобилях лопались одна за другой. Свернуть с дороги не позволяли снежные валы по обеим ее сторонам, и колонна становилась отличной мишенью для ночных бомбардировщиков, уничтожающих по нескольку десятков грузовиков за одну ночь!

И если в качестве бульдозеров немцы сумели-таки приспособить французские трофейные танки BI, оснащенные V-образным отвалом, прозванным «бабочкой», то справиться с русскими рогатками оказалось гораздо сложнее. Приходилось впереди колонн пускать танки, которые своими гусеницами ломали или вдавливали в снег и землю эти проклятые шипы, но помогало это далеко не всегда, а главное, при этом расходовался моторесурс танков и изнашивалась ходовая часть. На снежной целине немецкие танки вязли, и, чтобы этого не происходило, было решено поставить их на более широкие «зимние» гусеницы. Однако и здесь хорошая и правильная в общем-то идея обернулась большими неприятностями. Выяснилось, что ширина германских железнодорожных грузовых платформ не позволяет перевозить на них танки с уширенными траками, поэтому для каждой машины следовало постоянно иметь в запасе гусеницы двух видов: более узкие – транспортные, на которые танки заезжали на платформы и съезжали с них, и уширенные – боевые, в которые их после транспортировки по железной дороге приходилось каждый раз «переобувать».

На юге танки на широких гусеницах не помещались на понтонах, из-за чего любая переправа через реку превращалась в самую настоящую пытку для танкистов, не говоря уж о том, что во время этой операции их машины превращались в прекрасный объект для атаки с воздуха.

Дальше – больше: лютые крещенские морозы совершенно необычным образом помогли большевикам еще и тем, что дали им возможность производства оружия, которого им именно в это время из-за эвакуации многих военных заводов на Востоке не хватало особенно сильно. В частности, в районе Горького на химических заводах имелась взрывчатка, но не хватало корпусов для авиабомб, в которые можно было бы ее заливать. И вот тут кому-то из рабочих и пришла в голову мысль делать корпуса бомб изо льда, намораживая их из воды в двуразъемных металлических формах.

Изготовить эти формы было делом всего лишь нескольких часов! Затем в каждую из них заливалась вода, которая на морозе тут же и замерзала. Затем форму слегка нагревали при помощи паяльной лампы и легко разнимали на части. Готовый корпус имел вид ледяного цилиндра, заостренного впереди и пустого внутри, в который можно было заливать даже нитроглицерин, который от мороза также замерзал и становился менее опасным. Спереди в бомбу вставляли взрыватель, а сзади примораживали точно такую же коническую оконечность изо льда с примороженными к ней фанерными лопастями стабилизаторов. Чтобы такую бомбу можно было подвешивать, на ее корпусе закрепляли пару металлических лент с приваренными к ним замками для подвески, и… все, бомбу можно было цеплять к самолету, лететь и бомбить!

Вскоре под Горьким удалось наладить целое поточное производство таких бомб калибра 100, 250 и 500 кг, при этом их конструкция постоянно улучшалась, а эффективность росла. Так, например, отмечая хорошее фугасное действие ледяных бомб, летчики сетовали на то, что они практически совсем не дают осколков, поскольку лед при взрыве крошился в мельчайшую ледяную пыль. Над замечанием подумали и решили засыпать в формы литейный шлак и обрубки от литья – не что иное, как вторичные отходы оборонных заводов. Затем всю эту металлическую начинку точно так же заливали водой и замораживали, превращая тем самым бомбу фугасную в осколочную.

Теперь при взрыве во все стороны летели зазубренные куски нередко ржавого и грязного металла, наносившие тяжелые рваные раны, да еще и вызывавшие их заражение.

Когда внезапно начались перебои с нитроглицерином для снаряжения этих бомб, специалисты с соседнего завода, производившего жидкий кислород, предложили наполнять их опилками и жидким кислородом, дававшими при смешивании мощную взрывчатую смесь. При этом в корпус бомбы сначала засыпали и утрамбовывали опилки, после чего уже прямо на аэродроме в бомбу заливали жидкий кислород. Самолетам приходилось, правда, вылетать тотчас же после заправки, однако полетное время до целей обычно бывало невелико, кислород испаряться не успевал, и бомбы действовали достаточно эффективно.

Еще осенью, когда немецкие танки только шли на Москву, против них стали применяться так называемые «огневые мешки», представлявшие собой емкости из бензостойкой клеенчатой ткани вместимостью около 30 литров, непосредственно на аэродроме заполнявшиеся вязкой огнесмесью, которую прямо здесь же и готовили, загущая авиационный бензин специальными порошками. В горловину заполненного огнесмесью мешка вставляли деревянную пробку с терочным воспламенителем, пиротехническим замедлителем и картонной трубкой с разрывным зарядом. Затем ее обвязывали обыкновенной бечевкой, и мешок был готов к применению.

Сбрасывали такие «огневые мешки» с самолетов У-2 ночью с малых высот, причем вначале это делалось вручную прямо через борт самолета, а несколько позднее при помощи специальных кассет, которые подвешивались под крыльями и корпусом самолета. В каждую такую кассету загружали по два мешка. Массовое производство «огневых мешков» было организовано в Горьком, Самаре, Чапаевске и Казани, а на юге страны – в Грозном и Майкопе, где вместо бензина в них заливали смесь керосина и сырой нефти с азотной кислотой. Срок действия этих мешков ограничивался всего лишь несколькими днями, однако и расходовались они настолько быстро, что никаких особых проблем с их хранением не возникало. Одновременно со штурмовиков Ил-2 по скоплениям вражеской техники применялись более дорогие зажигательные ампулы в виде тонкостенных сферических сосудов, вмещавших по два литра самовоспламеняющейся смеси КС. На один штурмовик удавалось грузить до 150 таких ампул, что позволяло при налете нескольких десятков штурмовиков создавать на дорогах и по фронту целые зоны сплошного огня, в которых погибало абсолютно все живое.

Такими же ампулами по врагу из специальных ампулометов пыталась стрелять и пехота, однако точность стрельбы из них оказалась мала, из-за чего это оружие, как говорится, «не пошло». Зато в качестве средства минной войны для минирования дорог в тылу у немцев самым активным образом стали использовать обыкновенную бертолетову соль, которую до этого в боевых составах не применяли из-за ее слишком высокой чувствительности к трению и удару.

Но тут, ввиду нехватки всего и вся, специалисты из Института им. Д.И. Менделеева, эвакуированного в Казань, предложили бинарный метод ее использования, при котором все компоненты новой взрывчатки до употребления хранились по отдельности, а смешивались только лишь непосредственно в момент применения, причем сам по себе этот метод оказался весьма прост.

Бертолетову соль помещали в небольшие мешки из прорезиненной либо клеенчатой ткани и доставляли партизанам, от которых требовалось всего лишь одно – добыть некоторое количество любого жидкого топлива, кроме бензина. Для того чтобы заминировать дорогу, партизанам требовалось кирками выдолбить на ней мерзлый грунт, после чего заложить в яму мешок с «бертолеткой», которая затем заливалась жидким горючим. В горловину мешка вставлялся капсюль-детонатор с подсоединенным к нему бикфордовым шнуром, в то время как на конце шнура закреплялись две ампулы – одна с серной кислотой, а другая с бертолетовой солью и сахаром. После этого яма засыпалась землей и заливалась водой, а ампулы, измазанные грязью, укладывались в дорожную колею.

Расчет делался на то, что земля на морозе очень быстро смерзнется в монолит, в котором такую мину не сможет обнаружить ни один миноискатель. Поскольку У-2 разбрасывали по дорогам рогатки чуть ли не каждую ночь, то можно было и не сомневаться, что впереди колонны грузовиков немцы обязательно пустят танк, и он раздавит запальную ампулу. Потом от нее загорался бикфордов шнур, после чего от него подрывался детонатор и взрывался вмерзший в грунт мешок с бертолетовой солью. Случалось, что к этому времени на него успевал наехать даже один из грузовиков, но если этого и не происходило, воронка на дороге обычно оказывалась настолько велика, что ее приходилось заделывать. В результате колонна останавливалась и опять-таки становилась легкой добычей для советских бомбардировщиков и штурмовиков.

Впрочем, взрывчатки все равно не хватало, и резко возросшие потребности в ней со стороны действующей армии промышленности приходилось удовлетворять за счет многих новых и весьма оригинальных рецептур взрывных смесей, во многом основанных на применении подручных материалов. Например, в минах вместо традиционного ТНТ использовался динамон марки «Т» из смеси аммиачной селитры и молотого торфа, тогда как в Средней Азии бомбы и мины начиняли динамоном марки «Ж», в котором вместо торфа использовался… хлопковый жмых!

Впрочем, все это было лишь малой частью всех тех усилий, что прилагались в стране буквально на каждом рабочем месте и каждым человеком, трудившимся на войну. Всюду, где это было только возможно, дефицитную резину заменяли на фибру и кирзу, приклады винтовок и автоматов уже больше не покрывали лаком, а корпуса бомб и реактивных снарядов так и вовсе перестали окрашивать. Снаряды обтачивали только снаружи, а при производстве использовали сталистый чугун вместо применявшихся ранее качественных сталей.

На консервных заводах делали гранаты, на кирпичных – прессовали брикеты взрывчатки из динамона и амматола для противопехотных и противотанковых мин. Уже в начале 1942 года в Советском Союзе был разработан первый 76-мм кумулятивный снаряд с начинкой из сплава гексогена и тротила, благодаря чему орудия этого калибра получили возможность поражать германские танки с толщиной брони до 100 мм. При этом работы над новым снарядом начались в октябре 1941 года, а уже в январе 42-го первые снаряды были переданы для испытаний.

Тогда же, уже в феврале – марте, в СССР был разработан и первый 45-мм подкалиберный бронебойно-трассирующий снаряд, способный на расстоянии в 500 м пробить броню до 80 мм толщиной. Решением ГКО его приняли на вооружение 1 апреля 1942 года.

Обильные снегопады, засыпавшие фронт густыми снегами, заставили развернуть массовое производство лыж. Кроме того, для вооружения лыжами специальных ударных отрядов лыжи реквизировались во всех школах и спортивных клубах ОСОАВИАХИМа. Еще в ноябре 1941 года ГКО поручил ряду предприятий освоить производство аэросаней, а уже в декабре 1941-го – январе 1942 года первые партии аэросаней из Горького поступили на фронт, где с их помощью в условиях зимнего бездорожья перевозили и грузы, и раненых, и даже совершали нападения на врага. На многие аэросани ставилась броня спереди и пулеметные турели, как на самолетах. Вооруженные аэросани осуществляли разведку, вели быстротечные бои, действовали в тылу немецких войск. На отдельные сани по бортам корпуса устанавливали направляющие для запуска реактивных снарядов от «катюш» и авиационные эрэсы. С таким вооружением они не боялись нападать даже на транспортные колонны гитлеровцев и, случалось, доставляли им большие неприятности. Так, например, в районе Калязина группа советских аэросаней прорвалась через фронт и атаковала немецкий фронтовой аэродром, с которого гитлеровские бомбардировщики совершали свои налеты на Рыбинск и Ярославль.

Стоял солнечный зимний день, которому можно было бы только радоваться, не будь мороз далеко за 30 градусов… Охрана аэродрома грелась в казарме, а техсостав был занят подготовкой самолетов к очередному налету и тоже то и дело бегал туда погреться. Летчиков привезли на аэродром в закрытой машине с печкой-буржуйкой внутри, и в тот самый момент, когда они начали рассаживаться по своим самолетам, со стороны ближайшей лесополосы появились советские аэросани. Первые две машины выпустили свои эрэсы издалека, и те в самолеты не попали, однако разнесли казарму в щепки со всей находившейся там охраной. Тем временем остальные машины быстро приблизились и открыли по аэродрому шквальный огонь из пулеметов. Некоторые пилоты попытались взлететь, но в сутолоке какие-то машины сцепились друг с другом, тогда как другие застряли в снегу. По ним и ударили эрэсами в упор советские аэросани. Несколько машин сразу же вспыхнули, после чего на них начали рваться собственные авиабомбы. Затем русские подожгли еще и несколько бензозаправщиков, взорвали здание радиостанции и благополучно отошли, оставив после себя лишь огненный хаос и несколько десятков разбитых и сожженных самолетов. Погибло также много пилотов, причем, что называется, ни за что!

Приходилось с сожалением констатировать, что у русских есть настолько эффективные средства вооруженной борьбы, что им, немцам, было нечего этому противопоставить, либо что их собственное оружие сплошь и рядом оказывалось хуже, чем у русских. Даже в замерзающем и вымирающем от голода Ленинграде у русских оказалось сверхмощное орудие калибра 406 мм, изготовленное для недостроенного линкора «Советский Союз». И пусть линкор этот так и не был спущен на воду: орудие для него, пусть даже и всего лишь одно, пусть и смонтированное на испытательной установке, все равно стреляло и посылало свои снаряды весом более чем в одну тонну на расстояние в целых 45 км, чем оказывало серьезную поддержку оборонявшимся под Ленинградом советским войскам. Как-то снаряд этой пушки накрыл всего одну танковую колонну на заправке, и что же? Практически все ее машины были либо уничтожены, либо серьезно повреждены, да так, что их после этого пришлось отправлять для ремонта в Германию!

Разумеется, немцы пытались на все это отвечать! Чуть ли не каждую ночь советские заводы, расположенные в лежавших вдоль Волги городах, подвергались бомбовым ударам. У дорог, шедших через поля, устанавливались наблюдательные посты. В нескольких деревнях партизаны и местные жители, пойманные за разбрасыванием колючек, голыми обливались ледяной водой и превращались в замороженные глыбы, которые в назидание всем прочим расставлялись на обозрение, однако тех же самых колючек на дорогах меньше не стало.

В феврале 1942 года под Севастополь, который также никак не удавалось взять, была отправлена сверхмощная железнодорожная пушка «Дора», имевшая калибр ствола, равный 80 см[5], а также две самоходные установки «Карл», вооруженные мортирами калибра 60 см. Предполагалось, что своим огнем они смогут уничтожить знаменитые советские береговые батареи с пушками калибра 305 мм № 30 и № 35, размещавшиеся в броневых башнях, и другие укрепления осажденного Севастополя, отразившего к этому времени уже два штурма.

Снаряд «Доры» массой 4,8 т нес 700 кг взрывчатки, бетонобойный массой 7,1 т – 250 кг, заряды к ним весили, соответственно, 2 и 1,85 т. Люлька под ствол монтировалась между двумя опорами, каждая из которых занимала одну железнодорожную колею и покоилась на четырех пятиосных платформах. Для подачи снарядов и зарядов служили два подъемника. Перевозилось орудие, конечно, в разобранном виде. Для его установки железнодорожный путь разветвляли и прокладывали четыре изогнутые – для горизонтальной наводки – параллельные ветки. На две внутренние ветки загоняли опоры орудия. По внешним путям двигались два 110-тонных мостовых крана, необходимых для сборки орудия. Позиция занимала участок длиной 4120–4370 м. Подготовка позиции и сборка орудия длились от полутора до шести с половиной недель.

Непосредственно расчет «Доры» составлял около 500 человек, но с батальоном охраны, транспортным батальоном, двумя составами для подвоза боеприпасов, энергопоездом, полевым хлебозаводом и комендатурой численность личного состава на одну установку возрастала до 1420 человек. Командовал расчетом такого орудия полковник. В Крыму ей к тому же придали группу военной полиции, химподразделение для постановки дымовых завес и усиленный зенитный дивизион – уязвимость от авиации была одной из главных проблем железнодорожной артиллерии. От фирмы «Крупп» вместе с установкой направили группу инженеров. Позицию оборудовали к июню 1942 года в 20 км от Севастополя. Перемещали собранную «Дору» два дизельных локомотива мощностью по 1050 л.с. каждый.

Две САУ «Карл» также доставили по железной дороге, но дальше до места они доползли уже самостоятельно, так как имели гусеничный привод и могли передвигаться самостоятельно со скоростью до 12 км/ч. Тогда же, в феврале 1942 года, на вооружение вермахта поступила и 75-мм пушка «Рак-40», оказавшаяся единственным достаточно массовым германским противотанковым орудием (88-мм зенитное орудие, конечно, не в счет), способным пробивать броню советских Т-34 и КВ, поскольку 37-мм противотанковые пушки были против них совершенно бессильны, а 50-мм – действенны только на самых близких дистанциях!

Впрочем, несмотря на отмечавшееся немцами высокое качество советского оружия, потери его в начальный период войны были настолько велики, что восполнить их теперь было не так-то легко. К тому же многие заводы, производящие вооружение, в это время перебазировались на Восток и в самом начале 1942 года еще не выпускали военной продукции.

В данном случае советское политическое руководство еще в 30-е годы продемонстрировало редкое предвидение, заложив на просторах Сибири и Дальнего Востока достаточно мощный промышленный потенциал.

Теперь сюда же переезжали предприятия из Ленинграда и Москвы, Киева и Минска, так что в то время, когда немецкие танки пылили по дорогам Советского Союза, двигаясь на Восток, туда же, за Урал, через степи шли и железнодорожные составы, перевозившие целые заводы по производству танков, дизелей, самолетов и боеприпасов. Это массовое отступление, похожее на бегство, было, однако, хорошо организовано и даже имело приоритетное право на занятие железнодорожных путей перед эшелонами с грузом для фронта, так как считалось, что в данном случае экономическое противостояние важнее, чем военное!

Однако на то, чтобы наладить производство за Уралом, требовалось время, а вот его-то как раз и не хватало. Передышку давала зима, однако Сталин отлично понимал, что зимы не длятся вечно даже в России. Между тем огромные авиационные заводы, перевезенные на восток из Воронежа в ноябре – декабре, не могли восстановить прежний объем производства до мая, и точно так же обстояло дело с эвакуированным Московским авиационным заводом. В целом лишь 35 % авиазаводов, расположенных в восточной части СССР, могли давать свою продукцию фронту в первые пять месяцев 1942 года. Поэтому год обещал быть для ВВС РККА очень трудным, вне зависимости от того, какие перспективы открыл бы для них 1943 год.

Невозможно было также эвакуировать угольные шахты и сельскохозяйственные угодья, поэтому ситуация с углем, и в особенности с продовольствием, оставалась весьма напряженной, хотя потеря посевных площадей в значительной степени компенсировалась и потерей живущих на них едоков, которых эти самые площади обычно кормили. Ситуация с нефтью, напротив, была потенциально критической. Возможную потерю кавказских месторождений, дававших 86 % советской нефти, можно было компенсировать только разработкой новых месторождений на Волге и Урале. С большинством минералов ситуация была примерно та же: старые шахты приходилось либо повторно открывать, либо расширять, а новые вводить в эксплуатацию. В некоторых особо критических случаях нехватки промышленных алмазов, легирующих металлов, алюминия, высокооктанового бензина, необходимого авиации, приходилось прибегать к поставкам из-за рубежа.

И эти поставки между тем уже приходили! За первым конвоем союзников, пришедшим в Мурманск уже в сентябре 1941 года, с интервалом в пятнадцать дней последовали и другие. В середине октября послы Криппс и Хопкинс встретились со Сталиным в Горьком и получили от него список первоочередных заказов на ближайшие месяцы, после чего на британские и американские суда было погружено все необходимое, начиная от глыб тростникового сахара и до алюминия в слитках. В СССР отправлялись армейские ботинки на толстой каучуковой подошве, телеграфный кабель, полевые радиостанции, танки «Матильда», «Валентайн» и «Стюарт», разобранные на части истребители «Харрикейн» и бомбардировщики «Бостон» А-20, зенитные орудия и пистолеты-пулеметы «Томпсон». С последними, кстати, вышли непредвиденные сложности. Вначале в этом как-то не разобрались, и уже после их поставки в СССР выяснилось, что 45-й калибр этих тяжелых, оснащенных 50– и 100-патронными дисками пистолетов-пулеметов отличается от калибра советских ППД и ППШ, стрелявших 7,62-мм патронами. К тому же для вооружения армейских частей их было все равно недостаточно, да еще с ними возникали и серьезные проблемы с боеприпасами. Но все равно это было оружие, и выход был найден в передаче их на вооружение танковых экипажей, а также охранникам в лагеря, где им не слишком-то уж часто приходилось пускать его в ход и где один только их внушительный вид повергал зэков в трепет. А часть этих пистолетов-пулеметов была использована для создания подвесных установок для фронтовых бомбардировщиков Пе-2, у которых они монтировались в бомболюках вместо бомб. Каждая такая установка состояла из 60 «Томпсонов» с общим боекомплектом в 6000 патронов, которые могли все одновременно стрелять вниз-вперед под углом 45°. Самолет при этом летел на бреющем полете, а стрелял из этой необычной подвески сам пилот, прицеливавшийся по нанесенной на лобовое стекло красной линии и следивший за креном по авиагоризонту.

Огневая мощь столь необычным образом вооруженных самолетов оказалась исключительна велика. Причем было отмечено, что лучше всего они действуют по немецким транспортным колоннам, идущим на фронт по снежным дорогам, однако из-за отсутствия на Пе-2 надежного бронирования и повышенного расхода боеприпасов самолетов, подвергшихся оснащению данной системой, выпустили сравнительно немного.

К сожалению, доставка грузов по северному маршруту могла происходить только во время полярной зимы. Летом, по мнению британских военных моряков, действия Люфтваффе и Кригсмарине, размещенных в Норвегии, должны были сделать его непроходимым. Вот почему следовало развивать и два других, не менее важных маршрута. Один из них шел через Иран по железной дороге Басра – Мианех, а оттуда по железной дороге на Кавказ. Другой путь лежал через Тихий океан, где американские суда под красным флагом с серпом и молотом шли во Владивосток буквально под самым носом у японского флота. Все это было неплохо, однако ни один из этих путей союзников полностью не устраивал. Немецкое наступление на Кавказ, изменение политики Японии, руки которой были связаны советско-японским договором о нейтралитете от 13 апреля 1941 года, подписанным на пять лет, – все это могло перекрыть их в любой момент.

С другой стороны, немцы могли ведь и не дойти до Баку, а японский флот мог быть слишком занят, чтобы препятствовать американским транспортным перевозкам в СССР. Вот почему поставки Советскому Союзу продолжались, а его союзникам оставалось лишь уповать на бога, чтобы он не позволил России выйти из войны. Однако и этой опасности к январю 1941 года уже не существовало. Слишком много замерзших и растерзанных трупов болталось на виселицах в российских деревнях, слишком много похоронок было получено в семьях народов России, чтобы оставить все это без соответствующего возмездия, и Сталин это умонастроение народа хорошо понимал. С таким врагом никакой мир был просто невозможен. Цена войны была ниже цены поражения!

Таким образом, главной проблемой СССР в начале 1942 года, как это ни странно, была проблема, связанная с транспортом. Дело в том, что РККА с самого начала имела недостаточное количество автомашин, да и те были потеряны в приграничных сражениях и в битвах за Москву, Ленинград и Украину.

Железнодорожный транспорт также пострадал очень сильно, к тому же из-за потери московского железнодорожного узла многие перевозки значительно удлинились. Теперь для того, чтобы перевести несколько дивизий от Тихвина к Ростову, требовалось в четыре раза больше времени, чем раньше. От Ярославля до Горького и дальше на юг в сторону Дона тянулась всего лишь одна железнодорожная магистраль, к тому же она обладала низкой пропускной способностью.

Несколько лучше обстояло дело с перевозками на севере, где в течение 1940–1941 годов была осуществлена постройка железной дороги Котлас – Коноша, соединившая Мурманск и Архангельск с Уралом через Киров. Ведь даже в том случае, если бы немцы и финны смогли бы захватить Мурманск, Архангельск, скорее всего, удалось бы отстоять и продолжать эффективное снабжение страны через север.

В этих условиях Государственный Комитет Обороны утвердил проект рокадной[6] Волжской железной дороги, более чем 1000-километровой магистрали от Сталинграда на север к Саратову и далее на Сызрань, Ульяновск и Свияжск. Решение о ее строительстве было принято 23 января 1942 года. Еще одна линия должна была пройти на Урал черев Ижевск и Уфу. Южнее планировалась линия, соединяющая Орск и Гурьев. А еще южнее линия от Сталинграда на Владимировку (Ахтубу), Астрахань и Кизляр. Закончить строительство последних магистралей требовалось уже в марте. Тогда нефть из Баку можно было бы доставлять не только танкерами по Волге, но и в цистернах по железной дороге. Десятки тысяч мужчин, женщин и даже детей были мобилизованы на строительство в условиях степной зимней стужи, так что строились они фактически ценой самого настоящего, да к тому же еще и нечеловечески тяжкого, каторжного труда.

Срок сдачи в эксплуатацию первой рокадной ветки был установлен крайне жесткий – 1 октября!

Рельсов, равно как и шпал, для ее строительства не хватало с самого начала, поэтому было решено разобрать рельсовые пути Байкало-Амурской магистрали, начатой строительством еще в 1930 году, от Транссиба к Тынде и Ургалу, и заново уложить их на линии от Сталинграда к Саратову, сначала на самом первом, южном ее участке – Иловля – Петров Вал, протяженностью в 150 километров. В апреле на БАМе еще лежал снег и стояли сильные морозы, поэтому работа по снятию полотна требовала прямо-таки нечеловеческого напряжения сил.

На юге после долгой зимы с сильными метелями и заносами установилась затяжная весенняя распутица. Разлив Иловли, в долине которой проходила трасса, усугубил трудности по отсыпке полотна. Строители смогли приступить лишь к прокладке автодорог для доставки насыпных материалов не раньше конца марта.

Для Сталина это означало, что Наркомат путей сообщения оказался не в состоянии выполнить все возложенные на него задачи, в связи с чем ГКО было тут же принято специальное постановление «Об НКПС» (Наркомате путей сообщения), в котором указывалось, что в течение января и февраля железнодорожный транспорт работал неудовлетворительно и что «нарком Л.М. Каганович не сумел справиться с работой в условиях военного времени».

После заседания ГКО Сталин попросил задержаться начальника тыла Красной Армии генерал-лейтенанта А.В. Хрулева и спросил его: «Что вы скажете, Андрей Васильевич, если мы вас назначим народным комиссаром путей сообщения? Не снимая с вас обязанностей заместителя наркома обороны и начальника тыла. Подумайте». Конечно же, Хрулев согласился, после чего в тот же день, 25 марта 1942 года, его утвердили членом правительства.

И можно себе только представить, какими средствами ему впоследствии удавалось справляться там, где перед этим спасовал даже такой «железный нарком», каким являлся Лазарь Каганович…

Другой серьезной проблемой, стоящей перед военным руководством СССР, было восполнение людских потерь, понесенных Красней Армией в ходе летне-осеннего отступления 1941 года. Причем было очевидно, что такие ресурсы в стране были и надо только их по-умному использовать. Так, несмотря на войну, в стране продолжались осуждения за «контрреволюционную деятельность», каравшиеся заключением в лагерях ГУЛАГа. В 1941 году таковых оказалось более 420 тысяч человек, а ведь кроме них там содержались еще и те, что были отправлены туда в предшествующие годы.

За одно только членовредительство в 1941 году судами военного трибунала было осуждено 8105 бойцов и командиров РККА и еще 30 782 человека – за дезертирство. Вместе с заключенными ГУЛАГа, а также спецпереселенцами из репрессированных в свое время кулацких семей это давало солидный резерв человеческого материала, который в трудных условиях войны следовало использовать максимально эффективно.

Поэтому не стоит удивляться, что уже 12 июля, а затем и 24 ноября 1941 года были приняты Указы Президиума Верховного Совета СССР «Об освобождении от наказания осужденных по некоторым категориям преступлений», по которым было освобождено из мест заключения и направлено отбывать наказание в армию 420 тысяч человек. Затем уже постановлением ГКО от 11 апреля 1942 года за № 1575 органам НКВД предписывалось призвать в армию еще 500 тысяч человек, пригодных к воинской службе из находящихся у него на учете спецпереселенцев. Другим постановлением № 2100 уже от 26 июля 1942 года объявлялся еще один «особый» призыв общей численностью также в 500 тысяч человек, что дало Красной Армии целых полтора миллиона боеспособных солдат, шедших в бой не только за свою страну, но и надеявшихся на улучшение своей судьбы, равно как и судьбы своих близких.

И в самом деле, в условиях массового призыва трудпоселенцев в РККА нарком внутренних дел СССР Л.П. Берия 22 января 1942 года срочно издал приказ № 002303, согласно которому для этой категории населения декларировалось восстановление основных гражданских прав, хотя их освобождение из спецпоселков не предусматривалось. Отменить спецпоселение как правовой режим Сталин все-таки не решился. Партийным комитетам было предписано провести мобилизацию репрессированных Советской властью крестьян под видом патриотического добровольческого движения трудящихся.

Разумеется, данный призыв следовало представить как инициативу народных масс, т. е. по укоренившейся в СССР традиции осуществлять его в добровольно-принудительном порядке. К примеру, в Омске обком ВКП(б) 11 июля 1942 года принял постановление № 223 «О формировании Сталинской добровольческой отдельной стрелковой бригады омичей-сибиряков», полностью сформировать которую предполагалось уже к 17 июля! Для этого секретари окружкомов, горкомов и райкомов ВКП(б), а также председатели исполкомов окргоррайсоветов должны были немедля организовать проведение широкой агитационно-массовой политработы среди всех категорий спецпоселенцов призывных возрастов и обеспечить с их стороны подачу заявлений для зачисления их добровольцами в Красную Армию.

Уже на следующий день – 12 июля – 1200 спецпоселенцев прибыли в окружной военкомат, а затем отправлены в Омск, причем, как оказалось, до этого самого дня со всей подведомственной ему территории в период с 30 августа 1938 года по июнь 1942 года в РККА призвали всего лишь 320 человек – т. е. за один день людей было набрано больше, чем за все предшествующие четыре года! Причем очень многие, в особенности молодежь, шли на фронт очень охотно. Парадоксально, но только война давала им шанс вырваться из откровенно бессрочного социалистического рабства. Спецпоселенцы старших возрастов, «раскулаченные» Советской властью, симпатий к ней не испытывали, но боялись ее и шли в армию под угрозой новых репрессий. Были и такие, кто, попав на передовую, рассчитывал перейти на сторону немцев или, получив оружие, повернуть его против большевистского режима.

После формирования 75-я Омская стрелковая бригада стала частью 6-го Сибирского добровольческого стрелкового корпуса. Кроме нее в это соединение вошли 150-я Новосибирская стрелковая дивизия (новосибирский, прокопьевский, кемеровский, томский полки), 74-я Алтайская и 78-я Красноярская стрелковые бригады. Именуемые «сталинскими», они также состояли в основном из спецпоселенцев. В октябре 1942 года корпус был отправлен на фронт. В дороге к нему присоединилась 91-я стрелковая бригада, состоящая из заключенных лагерей НКВД, или, как их называли в служебной переписке, «спецдобровольцев». Перед 25-й годовщиной Октября «спецдобровольцев» привели к присяге и бросили в наступление под Рыбинском и Ярославлем.

При поддержке танков и артиллерии сибиряки пошли в наступление и даже разгромили отдельные части 4-й немецкой танковой армии. Но тут гитлеровцы подтянули свежие части СС и так называемый «Восточный батальон», состоявший из бывших советских военнопленных, рассчитывая путем пропаганды разложить советские войска, укомплектованные людьми, пострадавшими от большевистского режима. Для этого в расположение 6-го стрелкового корпуса забрасывались разведывательно-диверсионные группы, одетые в форму советских солдат и офицеров. А через установленные по всему фронту громкоговорители и днем и ночью велась соответствующая пропаганда. Однако деморализовать воинов-спецпоселенцев всем этим не удалось, хотя отдельные случаи измены все же случались. Основная масса людей сражалась со страшным ожесточением вплоть до февраля 1943 года, когда корпус потерял до 80 % своего первоначального состава и был выведен в тыл на отдых и пополнение.

Интересно, что в лагерях ГУЛАГа о начале войны узнали в тот же день – 22 июня 1941 года, поскольку в зонах по радио была передана речь Молотова. Однако потом началось нечто странное. Уже через несколько дней в ИТЛ было не только отключено радио, но даже сняты и сами репродукторы и перерезаны провода на столбах! Понятно, что подобная изоляция тут же породила всевозможные слухи о неблагополучии на фронте и грядущем конце советской власти, из-за чего в лагерях срочно ужесточили режим.

В соответствии с директивой № 221 НКВД СССР и Прокуратуры СССР от 22 июня 1941 г. прекратилось освобождение из лагерей, тюрем и колоний «контрреволюционеров, бандитов, рецидивистов и других опасных преступников». Было запрещено бесконвойное использование заключенных на работах. Остановлена всякая переписка заключенных с волей. Но так продолжалось недолго. Тяжелые потери первых месяцев войны заставили советское правительство начать досрочное освобождение заключенных ГУЛАГа и передачу их в Красную Армию.

Уже в сентябре 1941 года главный военный прокурор РККА в своем циркулярном письме рекомендовал «активизировать работу по рассмотрению дел о досрочном освобождении осужденных с целью скорейшего направления их в действующую армию» и предписывал направлять их на фронт с маршевыми ротами, идущими на пополнение.

Все дела рассматривались строго в индивидуальном порядке, при этом предпочтение отдавалось осужденным за мелкие уголовные, хозяйственно-бытовые и прочие незначительные преступления. В результате в советской исправительной системе образовались целые контингенты осужденных на службу в РККА, для которых понадобились и особые подразделения. Одно из таких подразделений – команда № 63 – было сформировано в Днепропетровске уже в августе 1941 года как из числа добровольцев из спецпереселенцев, детей репрессированных, так и из лиц, имеющих судимость. Сначала она занималась ремонтно-восстановительными работами на оборонительных позициях, а в феврале 1942 года влилась в состав действующей армии и приняла участие в боях.

Все эти меры позволили к апрелю 1942 года не только полностью восстановить численность армии, но и увеличить ее на полтора миллиона человек, так что теперь она достигала 5 миллионов 600 тысяч солдат и офицеров. На десяти фронтах в состав 48 общевойсковых армий и 3 оперативных групп входили 293 стрелковые и 34 кавалерийские дивизии, 121 стрелковая и 56 танковых бригад, а в тылу продолжалось формирование стратегических резервов.

На место призванных спецпереселенцев и зэков завозили немцев из Поволжья, Ленинграда и новых раскулаченных из Прибалтики и Молдавии. Многих из вновь присланных, как не слишком уж и сильно виноватых перед советской властью, отправляли ловить рыбу на реках Сибири. Добыча последней в это время оказалась приравнена к боевой операции, поскольку именно рыбой СССР расплачивался с англичанами за поставки по ленд-лизу. В условиях морской блокады со стороны подводных лодок адмирала Дёница в Англии очень строго ощущался дефицит продовольствия и, в частности, именно рыбы, которую нельзя было больше ловить ни у берегов Норвегии, ни в Атлантике. Так что свои потребности в рыбе англичане теперь удовлетворяли главным образом благодаря поставкам из Советского Союза, а сосьвинская сельдь пряного посола полюбилась даже самому Черчиллю, посчитавшему ее превосходной закуской к армянскому коньяку!

* * *

В январе 1942 года в Германии произошло событие исключительной для нее важности, однако знал о нем лишь сугубо узкий круг лиц: выздоровел Верховный Главнокомандующий и фюрер германского народа Адольф Гитлер. В течение более чем двадцати недель, начиная с катастрофы в Растенбурге, он находился в коме и, как говорили врачи, мог выйти из нее в любой момент. И такой момент наступил уже в ноябре, когда он вроде бы пришел в себя и сделал попытку вернуться к работе, несмотря на предупреждение доктора Соденштерна. Однако кровоизлияние в область продолговатого мозга повторилось, и он вновь оказался в коме. На сей раз фюрер решил быть более осторожным, второй раз судьбу не искушать и входить в курс своих важных дел помедленнее, чередуя работу с длительным отдыхом. Поправляться он поехал в горы, в Бергхов, где у него было много времени подумать и о войне, и о ее перспективах, а главное – оценить все то, что его генералы сделали от его имени, но без его участия. В целом известия о достигнутом его удовлетворили. В конце концов, все они действовали в рамках намеченных им планов и тут уж вряд ли можно было что-то сильно напортить. Обрадовало его и известие о взятии Москвы, хотя Гитлер тут же про себя сильно пожалел, что из-за своей болезни он не смог въехать в столицу большевизма на белом коне, как это первоначально намечалось.

17 января ему доложили о содержании всех решений, принятых в Каринхале в сентябре 41-го, и Гитлер в основном их одобрил. В то же время он заявил, что не разделяет мнение ОКХ о том, что Советский Союз разбит окончательно и что его падение дело лишь нескольких месяцев, если не недель. Он также был сильно удивлен тем, что боевые действия на Восточном фронте в декабре были фактически приостановлены. Неужели германский солдат был настолько слаб и истощен, а так-же морально и физически устал, что не мог продолжать наступление и дойти до Рыбинска и Горького и выбить русских из междуречья Волги и Оки? Он был удивлен, почему наступление не было продолжено также и на юге, где силами союзников, по его мнению, можно было вполне занять всю излучину Дона и тем самым подготовить гигантские клещи для последующего летнего наступления вдоль Волги с севера на юг и с юга на север!

По его мнению, было очевидно, что подобные операции, проведенные еще до Нового года, должны были бы существенно облегчить выполнение планов летнего наступления. Фронтальный удар по Сталинграду, затем движение вдоль Волги на Саратов – вот, по его мнению, чем следовало заняться войскам южного направления в ходе новой наступательной операции, и это кроме того, что значительная их часть должна была идти на Кавказ, чтобы занять нефтяные районы Грозного и Баку. Одновременно северная группа войск должна была наступать от Горького на Казань и Ульяновск, а затем на Сызрань и Куйбышев, чтобы взять в кольцо всю территорию между Доном, Волгой и Окой.

Однако теперь такая операция оказывалась не возможной, и нужно было сначала занять указанные районы, чтобы уже только потом действовать в целях полного окружения русских войск на этой огромной территории. Было очевидно, что его генералам в данном случае не хватило стратегического понимания ситуации и они пошли на поводу своего ограниченного тактического видения стоявших перед ними проблем.

Что касается Африки, то фюрер согласился на передачу Роммелю 39-го танкового корпуса, но не одобрил его дальнейшего усиления, поскольку танки требовались для продвижения к Уралу и Кавказу. Что же касается Мальты, то Гитлер отметил, что он очень сильно сомневается в высокой боеспособности итальянского флота, и высказал опасение, что немецкие войска, оказавшиеся на острове, в свою очередь, могут быть блокированы там англичанами.

Геринг, который докладывал об этом Гитлеру, согласился со всем, что фюрер высказал относительно положения в России, однако постарался тут же обелить себя, обвинив во всем Браухича и Гальдера. Один, по его мнению, был самый настоящий клоун, тогда как другой – тщеславный педант, которому не дают покоя лавры Мольтке. А он, Геринг, все свое внимание отдавал и отдает авиации, которая одна, по его мнению, без помощи флота, была способна атаковать и захватить Мальту, высадив на нее парашютный десант. Он рассказал Гитлеру о том, что он только что возвратился из Рима, где встречался с генерал-майором Штудентом, и тот заверил его в том, что операция по захвату Мальты полностью подготовлена. Единственное, что требовалось лично от фюрера, так это немного подбодрить и подтолкнуть дуче к активным действиям, тем более что их личная встреча намечалась уже в феврале.

Затем Гитлер встретился с гросс-адмиралом Редером, который вслед за Герингом появился в Бергхофе, чтобы поскорее поздравить фюрера с выздоровлением. Он рассказал о переговорах с японцами относительно совместных действий на юге и расписал все это в самых радужных перспективах, пусть даже пока еще конкретно никаких договоренностей принято и не было. По его мнению, германские и японские войска могли соединиться «где-то в районе Басры» уже этим летом. Поскольку японцы проявили большой интерес к островам Цейлон и Мадагаскар, то он, Редер, распорядился передать им всю информацию, имеющуюся о них в его штабе.

На Гитлера изложенные Редером планы произвели впечатление. Он заявил, что нападение японцев на Перл-Харбор говорит само за себя и что Япония – это такой союзник, от которого пользы несомненно куда больше, чем от всех этих венгров, хорватов, итальянцев, румын и финнов, вместе взятых. Он долго говорил Редеру об особенностях японского национального характера и в конце концов заявил, что рано или поздно, но им тоже придется воевать с этими «арийцами Востока» и что готовиться к этому надо уже сейчас, иначе весь Восток окажется в руках желтой расы, чего никак нельзя допустить.

Достаточно равнодушно выслушав отчет о боевых действиях в Атлантике, фюрер вновь с интересом заговорил о Ближнем Востоке. Нужно будет любой ценой, сказал он, захватить Кавказ, а затем месторождения нефти в Иране и Ираке. Тогда Советы, лишенные топлива, не смогут оказать им серьезного сопротивления, а англичане – им помогать. Конечно, британцы смогут завозить к себе топливо танкерами через Атлантику, но тогда подводные лодки Кригсмарине будут топить эти танкеры и топлива англичане все равно не получат. «Экономика – это та же война», – заявил Гитлер на прощание гроссадмиралу.

Германо-японский план войны на Ближнем Востоке

То же самое спустя три дня он повторил и фон Браухичу и обвинил несчастного главнокомандующего в том, что тот фактически провалил кампанию на Востоке. По мнению фюрера, армия должна была сначала захватить Донбасс, а уже только потом идти на Москву, откуда большевики, конечно же, успели вывезти все маломальски значимые военные предприятия. «Да, это символ, – заявил он, – да, падение Москвы в определенном смысле повлияло на умонастроения советских солдат, однако оно не подорвало его окончательно».

И уж, конечно, захватив Москву, следовало, не останавливаясь, идти все дальше и дальше и постараться любой ценой выбить большевиков из междуречья Волги и Оки, чтобы создать плацдарм для последующего летнего наступления. «Калязин, – сказал он, указывая пальцем на карту, – это не цель. Цель – это Рыбинск, Ярославль, Иваново, Горький; цель – это излучина Дона, откуда можно было бы легко ударить в любом направлении. И именно этим армия и должна будет заняться в самое ближайшее время». Он не сказал Браухичу, что генерал Йодль уже разрабатывает план летнего наступления, который целиком и полностью соответствует замыслам фюрера и фактически им уже одобрен.

В «День памяти героев» 16 марта 1942 года Гитлер выступал, как и обычно, и говорил с немецким народом так, как будто бы с ним ничего не случилось. Он, правда, поблагодарил судьбу за свое благополучное выздоровление от серьезного несчастного случая, в чем он усматривал не что иное, как перст судьбы. «В России, – заявил он, – мы преуспели там, где другие люди потерпели неудачу сто тридцать лет тому назад, и это пока еще только начало!» Война будет выиграна в 1942 году! Россия будет сокрушена безо всякой пощады, а орды большевиков изгнаны из Европы и надежно заперты за Уральскими горами, где будут добиты «арийцами Востока» – самураями императорской Японии! Великобритания падет, так как осознает всю тщетность сопротивления Германии. Что же касается американской «Программы Победы», то Гитлер ее просто-напросто высмеял, заявив, что массовое производство оружия еще не означает столь же массового производства силы воли и склонности к вооруженной борьбе!

Вернувшись к себе в Бергхов, Гитлер принял министра вооружений и боеприпасов диктора Тодта, и тот, будучи очень не в духе, испортил Гитлеру все удовольствие от сделанного им выступления. Тодт заявил, что все решения почему-то всегда принимались и принимаются без него, зато все требуют оружия и боеприпасов именно от него, Тодта, и не желают слушать никаких объяснений в тех случаях, когда их заказы не удовлетворяются. Тодт заявил, что Геринг собственной властью забрал у него значительные резервы сырья и материалов для нужд Люфтваффе, однако это не дало Германии ни новых бомбардировщиков дальнего действия, способных наносить удары по советским заводам на Урале, ни самолетов, равных по своей защищенности советскому штурмовику Ил-2. Не было также достаточного количества подводных лодок, чтобы выиграть «битву за Атлантику», не было танков с длинноствольными орудиями, превосходящими орудия советских танков Т-34, не было многого другого. Особенно его волновали перспективы на 1943 год…

Однако Гитлер не пожелал входить во все эти дебри и отослал Тодта.

В самом деле, разве он не министр вооружений и боеприпасов, разве он, как и все они, не находится на своем боевом посту?! Вот пусть и делает все то, что от него требуется, и не создает истерии относительно того, что его, Гитлера, армии чего-то не хватит. Совсем скоро немецкие войска выйдут к Волге, сказал он, а оттуда разрушить советские заводы на Урале можно будет даже действиями фронтовых бомбардировщиков. Новые крупповские орудия для танков уже заказаны, и если об этом знает он, Гитлер, то, конечно же, об этом должен быть осведомлен и он как министр. И если это так, то вовсе незачем лишний раз напоминать о своей значимости и беспокоить его, фюрера, по пустякам, к тому же что толку волноваться за 1943 год, когда все решится уже в 42-м?! В итоге расстались они более чем холодно, и это при том, что всего лишь за неделю до этого сам Гитлер утверждал, что «экономика – это та же война!».

Наконец последним посетителем Гитлера в Бергхове стал рейхсфюрер СС Гиммлер, доложивший своему фюреру о том, в каком состоянии находится решение еврейского вопроса. Гитлер посчитал, что процесс этот надо ускорить, для чего следовало подготовить новые подразделения СС из местного населения и военнопленных, чтобы все злодеяния творить их руками, а не руками немецких солдат. Он также приказал ему заняться созданием новых опергрупп для действий в Северной Африке и в Палестине, с тем чтобы немедленно приступить к соответствующим операциям непосредственно на местах, как только они окажутся у немцев в руках.

Было очевидно, что не было никакого смысла в транспортировке евреев в Европу: все средства для их уничтожения должны были создаваться там, куда бы ни пришел немецкий солдат. Наконец, требовалось так или иначе решить проблему «Восточных легионов» и лиц славянской национальности, перешедших на сторону Германии. Зима, которая никак не могла длиться вечно, подходила к концу, и вермахту требовалось как можно больше сил для самого решительного и последнего удара по большевикам.

* * *

Надо сказать, что, когда нападение на Советский Союз еще только планировалось, а план «Барбаросса» находился в стадии разработки, германское командование на совещаниях самого высокого уровня постоянно подчеркивало, что эта война будет конфликтом совершенно особого рода, где немецким солдатам будут противостоять отнюдь не равные им бойцы и командиры, а фанатичные и расово неполноценные враги, воодушевленные «жидо-большевистской» идеологией, да к тому же еще и в большинстве своем абсолютно дикие и некультурные. Поэтому принципиально важной задачей армии становилось тотальное уничтожение всех тех, кто был заражен этой идеологией либо оказывал сопротивление германским войскам. В результате отношение к тем же пленным и местному населению было таковым, что и те и другие воспринимались как досадная обуза и в любой момент могли быть подвергнуты уничтожению путем самого настоящего и беспринципного террора. Попавшего в плен красноармейца могли убить в первые минуты, часы и дни плена. Немцы активно разыскивали и уничтожали комиссаров, евреев, цыган и даже лиц с «азиатской внешностью», а на этапах транспортировки военнопленных без всякой жалости пристреливали ослабленных и отстающих.

Уже в октябре 1941 года смертность среди советских пленных достигла практически трех процентов в день, однако нормы питания для них при этом урезали еще больше. В результате к апрелю 1942 года только на территории Германии от голода и болезней умерло 47 % находившихся там советских военнопленных, т. е. более 200 тысяч человек! Случалось, что вплоть до весны 42-го немцы освобождали военнопленных из лагерей, но это в основном были украинцы, которые должны были возвратиться в свои дома, чтобы затем работать на благо Великой Германии.

Таким образом, самой распространенной возможностью вырваться из плена был переход на сторону немцев – т. е. предательство и служба в немецких войсках или в полиции. Поскольку подобное использование военнопленных запрещалось Гаагской и Женевской конвенциями, немецкое командование записывало всех этих людей в «добровольцы», которым оно, в свою очередь, лишь только «помогало» бороться против большевизма, а отнюдь не ставило их перед столь страшным выбором силой обстоятельств!

В то же время большая часть «восточных формирований», собственно, вооруженной силой никогда и не являлась, а направлялась на фронт в качестве дешевой и полурабской рабочей силы. Тем, кому немцы доверяли почему-то больше, давали оружие, правда в основном трофейное и с небольшим количеством боеприпасов. Их посылали служить в полицию, на борьбу против партизан и в отряды СС. Делалось это, между прочим, вынужденно, так как еще 16 июля 1941 года на совещании высшего германского руководства Гитлер заявил: «Железным правилом должно стать и оставаться: никому не должно быть позволено носить оружие, кроме немцев! И это особенно важно, даже если вначале может показаться легким привлечение каких-либо чужих, подчиненных народов к военной помощи – все это неверно! Когда-нибудь оно обязательно, неизбежно будет повернуто против нас. Только немцу позволено носить оружие, а не славянину, не чеху, не казаку или украинцу!»

Тем не менее именно зимой 1942 года под знамена вермахта встали десятки тысяч самых различных представителей народов СССР, из которых в спешном порядке было начато формирование так называемых «Восточных легионов». В то же самое время это отнюдь не были легионы из славян! Патологическое недоверие Гитлера к русским и славянам вообще сразу же привело к тому, что пальму первенства в своем коллаборационизме получили тюркские и мусульманские народы Поволжья, Средней Азии и Кавказа.

Первым реальным шагом на пути формирования военных соединений из военнопленных представителей народов СССР в первые месяцы войны стало стихийное появление подразделений, так называемых «хиви» (от немецкого Hilfswillige – «желающие помочь»), которые использовались на различных вспомогательных работах: в роли переводчиков, конюхов, подносчиков снарядов, помощников на кухне, ремесленников, возниц и т. п. По данным германских военных инспекторов, количество «хиви» на Восточном фронте было весьма значительным, достигая в некоторых частях до 10–15 % их состава.

В конце августа 1941 года в лагерях для военнопленных начали работать специальные комиссии Министерства по делам оккупированных восточных территорий (Восточного министерства), которые занимались отделением тюркских военнопленных от других (под тюркскими, при всей запутанности их идентификации, понимались все народы Поволжья, Средней Азии, Кавказа, в том числе, как это ни странно, таджики, армяне, грузины и разные другие малочисленные народности Северного Кавказа). Было создано от 25 до 30 таких комиссий общей численностью от 500 до 600 человек (в основном состоявшие из немцев и многократно проверенных представителей довоенной эмиграции).