Экспедиция «Уллис»

Тасос явился таким же логичным портом захода для нас, каким он был для древних мореплавателей в этой части Эгейского моря. Остров часто описывают как сплошную глыбу мрамора; круто вздымаясь над морем, он был приметным ориентиром для любой флотилии, следовавшей вдоль довольно бесцветного фракийского побережья. Мореходы бронзового века пользовались визуальным методом, указателями им служили надежные ориентиры вроде крутых мысов, высоких вершин и островов с характерными очертаниями. Могучий массив Тасоса был отменным указателем поворота на маршруте Улисса: отсюда можно править прямо на возвышающийся над горизонтом самый крупный сухопутный ориентир в северной части Эгейского моря — гору Афон (2033 м). При попутном ветре мореплаватель может весь день держать ее в поле зрения, идет ли он от Тасоса прямо на юг, или на восток к Дарданеллам кратчайшим путем мимо острова Лемнос, или на запад, в обход трех длинных языков полуострова Халкидика. За Халкидикой Афон в роли ориентира сменяют снега горы Олимп, на белый пик которой и следует править вплоть до греческого материка.

Когда мы в конце мая пошли от Тасоса на юг, нам благоприятствовали преобладающие северные ветры. Парус «Арго» легко увлекал галеру вперед, и могучая вершина Афона вздымалась над горизонтом сначала справа от нас, потом почти точно за кормой. Проходя совсем близко от обрывающихся в море крутых склонов, мы рассмотрели пустые глазницы окон полузаброшенных монастырей. Омывающее скалистый полуостров течение не только ощущалось — мы видели его, видели на серой поверхности моря плывущие рядом клочья грязной пены и подпрыгивающие куски пластика. Прямо по курсу, пока еще за горизонтом, находились острова Северные Спорады. Чтобы выйти на них, от нас требовалось всего лишь принимать с кормы устойчивый северный ветер и держать макушку Афона на одной прямой с изогнутым по-скорпионьему ахтерштевнем нашей галеры.

В этот день подножие Афона было окутано бурой пеленой загрязненной дымки, и на расстоянии десяти миль очертания горы казались смазанными. Насколько же отчетливее и эффектнее, сказал я себе, должен был смотреться Афон три тысячи лет назад, когда свободный от продуктов деятельности современного человека воздух был несравненно чище. Наверное, в ту пору возможности глазомерного плавания намного превосходили нынешние. Мы можем лишь догадываться, с какого расстояния мореплаватели могли в прозрачном, чистом воздухе распознать характерные приметы далекой суши. Теперь в очень редких случаях, когда над Эгейским морем застаиваются большие объемы холодного воздуха, возникают условия, при которых над горизонтом отчетливо различаются объекты, удаленные на тридцать-сорок миль. Во времена Улисса рулевой мог видеть очередной ориентир раньше, чем за кормой исчезал из поля зрения предыдущий.

В отличие от нас, Улиссу на его пути через северную часть Эгейского моря не повезло с погодой. Задержавшись у Исмара столько, сколько понадобилось, чтобы почтить траурным ритуалом память семидесяти двух жертв неудачного набега, сыны Итаки снова вышли в море на своих двенадцати кораблях и сразу попали в жестокую переделку:

Вдруг собирающий тучи Зевес буреносца Борея, Страшно ревущего, выслал на нас; облака обложили Море и землю, и темная с грозного неба сошла ночь. Мчались суда, погружаяся в воду носами; ветрила Трижды, четырежды были разорваны силою бури. Мы, избегая беды, в корабли их, свернув, уложили; Сами же начали веслами к ближнему берегу править; Там провели мы в бездействии скучном два дня и две ночи, В силах своих изнуренные, с тяжкой печалию сердца.

Это описание шторма выглядит очень правдоподобно. Возникла та самая ситуация, которой страшился каждый опытный кормчий бронзового века: штормовой ветер рвет непрочные паруса и нещадно треплет легкое суденышко. Болтающийся рей опасен, он лишает галеру устойчивости, его необходимо спустить, развернув вдоль и осторожно потравливая фал, чтобы команда могла поймать и крепко держать болтающееся смешение дерева и рваной парусины, прихватить лоскуты штертами и наконец, уложив рей на палубу, закрепить его, чтобы не перекатывался между бортами, грозя кого-нибудь пришибить. Вой ветра, гул моря, внезапный крен галеры под ударами волн — все это должно было внушать смертельный страх мореплавателям. Кормчий, самый важный член команды в критическую минуту, силится править так, чтобы судно сохраняло какой-то минимум хода. Галера должна идти под острым углом к волне, иначе ее опрокинет. После того, как убраны рей и, вероятно, короткая мачта, члены команды берутся за весла и пытаются грести, отчаянно сражаясь с бурными валами, чтобы лопасти не шлепали впустую по неровной поверхности моря.

В прошлом году нечто в этом роде выпало в Черном море на нашу долю, так что мы знали, каково это, когда тебя кидает из стороны в сторону, ты хватаешься за что попало и набиваешь себе синяки, между бортами со стуком катаются разные предметы, и трюмная вода плещется все выше по мере того, как галеру орошают брызги, а то и захлестывает волна. Единственная разница между нами и незадачливыми сопутниками Улисса заключалась в том, что в Черном море я постановил уходить от берега, чтобы вдали от суднодробительных скал выждать, когда стихнет ветер, осмотреть корпус и снасти, проделать неотложный ремонт и наконец тащиться обратно, тогда как капитаны Улисса посчитали за лучшее грести к берегу в поисках защищенной якорной стоянки, пока шторм не пустил корабли на дно. Долгому, выматывающему душу противоборству с штормовым морем они предпочли рискованный подход к берегу. Возможно, их суда за время долгой осады изрядно обветшали без ухода и просто не выдержали бы длительного избиения волнами. А может быть, их гребцы превосходили умением команду «Арго», которая никак не могла наладить греблю в штормовую погоду, когда вода то гладила верхнюю доску обшивки, то оказывалась так далеко внизу, что не достать веслом. Как бы то ни было, рассказ Гомера о буре в Эгейском море верно передает испытания, выпавшие на долю флотилии Улисса: ужасающе опасная обстановка на море, управление судном в критической ситуации. Словом, описание шторма вполне соответствует истине; перед нами не плод фантазии, а реальные суда с переживающими тяжелые мучения реальными моряками.

Где именно натерпевшиеся страха мореходы на потрепанных судах нашли укрытие и провели «два дня и две ночи, в силах своих изнуренные, с тяжкой печалию сердца», не установлено. Приморская область Греции, древняя Манесия, не располагает надежными гаванями, где можно укрыться от северного шторма, то же относится к суровым берегам острова Эвбея, который из-за его величины нередко воспринимается как часть материка. Лучшее убежище могли предоставить лежавшие прямо по курсу флотилии Спорады, особенно подветренный берег Скироса; здешние стоянки могли быть известны Улиссу по прежним заходам за Ахиллом и Неоптолемом. Во всяком случае, его двенадцати кораблям повезло. Основным силам флота во главе с Агамемноном, с которыми он расстался в Трое, пришлось куда тяжелее. Идя через Эгейское море по диагонали более рискованным путем, они тоже попали в шторм. Ветер погнал корабли на скалистые берега Эвбеи; некоторые из них уцелели, но многие были разбиты в щепки о скалы мыса Гераст на крайнем юге острова, и команды погибли. Предание сообщает, что один из капитанов, Аякс, сумел уцепиться за камни и, радуясь своему спасению, громкими криками похвалялся, что сумел обмануть судьбу. Однако бог морей Посейдон, разгневанный его хвастовством, обрушил утес. Аякс снова упал в беснующийся прибой и утонул.

Гибель части флота Агамемнона — яркий пример жестокой действительности, присущей мореплаванию бронзового века: если древние галеры настигал сильный шторм, гребцам недоставало сил, чтобы уйти от беды. Они были так же беспомощны, как влекомая ветром пушинка, и шторм прибивал их к ближайшему наветренному берегу. При удаче гребцы, лихорадочно налегая на весла, могли, подобно людям Улисса, завести судно в тихий уголок за каким-нибудь мысом или же пересечь направление ветра и лечь на более безопасный курс. Но тем и ограничивались их возможности. Они не могли ни грести против ветра, ни удерживать судно на одном месте. Мы на «Арго» познали на горьком опыте, что даже умеренный ветер сильнее команды гребцов и что галера — игрушка в руках стихии.

Шторм, обрушившийся в Эгейском море на Улисса, через два дня утих: «Третий нам день привела светлозарнокудрявая Эос; мачты устроив и снова подняв паруса, на суда мы сели; они понеслись, повинуясь кормилу и ветру». Маленькая флотилия вновь продолжает путь не на веслах, а под парусами; и выбранный командами маршрут, несомненно, тот же, каким по сей день следуют направляющиеся к югу парусные суда.

Ключевую роль тут играет пролив Кафирефс, где уцелевшие суда Агамемнона пытались отвернуть в сторону от мыса Гераст. Пролив разделяет острова Эвбея и Андрос, и сама природа здесь благоприятствует кораблям, идущим на юг. Большая глубина, хорошие сухопутные ориентиры по обе стороны и, главное, мощное течение, влекущее судно вперед даже при слабом ветре. Что до нашего «Арго», то преобладающий северный ветер еще прибавил в трубе между островами, и мы резво помчались через просвет. Маленькая двадцативесельная галера вела себя отменно, лихо перемахивая почти с предельной скоростью через длинную череду волн, громоздящихся на стремнине. На каждом гребне она норовисто подпрыгивала, кренясь, и совокупный вес мачты, рея и паруса нажимал на пяртнерс с такой силой, что весь корпус кряхтел и содрогался. Как раз в эти минуты я попросил передать мне оливкового масла — очень уж велика была нагрузка на двойное рулевое весло. Глядя через борт, я видел, как лопасти вибрируют под натиском стремительного потока воды. Напор был так силен, что прежняя смазка выступала на поверхности кожаных ремней каплями жирного пота. А без хорошей смазки рулевые весла застревают и вполне могут сломаться, если галера вдруг круто рыскнет.

Недостатки такелажа ставили предел скорости, какую могли развивать древние суда. Мореплаватели располагали малонадежными веревками из ремней или грубого волокна, парусами из хлопчатобумажной или льняной ткани. Металл был так дорог, что его в конструкциях использовали очень редко, а то и вовсе не применяли. Капитанам постоянно приходилось быть начеку: внезапная поломка могла стать пагубной для корабля. При идеальной погоде — умеренный фордевинд или бакштаг с не слишком крутой волной — галера могла проходить шесть-семь миль в час, как это делал «Арго» в проливе Кафирефс. Но как только сила ветра и волн превосходила прочность веревок, паруса и рея, следовало спешить в укрытие и ждать — когда по несколько дней, а когда и недели. Существенной роли это не играло. Моряки предпочитали один день идеального хода с предельной скоростью преодолению той же дистанции в несколько приемов. Так что в древности галеры продвигались рывками; впечатляющие стомильные однодневные переходы чередовались с долгими периодами ожидания. Очевидно, именно такой распорядок «постояли-поехали» определял движение Улисса и его флотилии, а не равномерный ход день за днем, какой представляется многим комментаторам.

Развалистый рваный бег «Арго» через пролив Кафирефс вызвал у бедняги Назыма острейший приступ морской болезни. Свернувшись в клубок, с закрытыми глазами он уныло лежал на скомканном парусном мешке, смахивая на несчастную зверушку. Мы особенно сочувствовали ему потому, что накануне вечером, когда «Арго» стоял на якоре в заливе у Скироса, Назым приготовил из овощей, риса и рыбы бесподобное блюдо, приправленное лимонным соком, однако сам отведал лишь малую толику, наперед зная, что не удержит съеденное.

Рыбу поймал Дерри, самый молодой член нашей основной команды. Открытое лицо, невинные голубые глаза и мягкий ирландский акцент сделали Дерри мишенью подковырок, которые он воспринимал с неисчерпаемым добродушием и спокойной широкой улыбкой. В Стамбуле я пополнил снаряжение «Арго» легкой рыболовной сетью, поскольку хотел проверить, могла ли команда галеры в долгом плавании кормиться за счет улова. Дерри неосторожно проговорился, что дома однажды помогал ставить сети на лосося в устье Шаннона, и мы тотчас назначили его нашим штатным рыболовом, а один турецкий эксперт объяснил, как пользоваться новой сетью. Скудные уловы Дерри быстро внесли ясность, почему в древних текстах так мало говорится о рыбной ловле для пропитания. Каждый вечер, когда «Арго» бросал якорь, он ставил нашу сеть в каком-нибудь подходящем месте поблизости от галеры. На рассвете Дерри спешил извлечь из воды добычу, пока нас не опередили какие-нибудь хищники. Итоги всегда были мизерными — несколько мелких рыбешек, один-два угря. И не меньше двух часов уходило у него на то, чтобы выпутать рыбешек из ячеи, отцепить судорожно вцепившихся в сеть креветок, отделить водоросли, умертвить ударами камня ядовитых морских ершей, чьи останки отправлялись за борт. Даже с учетом сильного истощения запасов рыбы в Средиземном море, которое отчасти компенсировалось совершенством нашей нейлоновой сети, было очевидно, что рыбная ловля вряд ли могла удовлетворить потребности голодной команды древней галеры. Кулинарных способностей Назыма едва доставало на то, чтобы, используя жалкие уловы, придать блюдам легкий привкус рыбы.

После пролива Кафирефс следующим нашим навигационным знаком был самый знаменитый ориентир во всей Греции — обрывистый мыс Сунион на краю Аттики, в двадцати пяти милях к югу от Афин. Ныне мыс увенчан руинами большого храма Посейдона, чьи мраморные колонны подобны светящимся столбам медового цвета, когда заходящее солнце окутывает побережье Аттики багровыми сумерками. Храм построен в V веке до н. э. на месте, которое почиталось священным уже в ту пору, когда флот Менелая проходил мимо Суниона, следуя укатанным путем на родину.

Здесь умер главный кормщик царя, Фронтис, и в «Одиссее» старый царь Нестор вспоминает его внезапную кончину:

Были уж мы пред священным Сунионом, мысом Аттийским; Вдруг Менелаева кормщика Феб Аполлон невидимо Тихой своею стрелой умертвил: управляя бегущим Судном, кормило держал многоопытной твердой рукою Фронтис, Онеторов сын, наиболе из всех земнородных Тайну проникший владеть кораблем в наступившую бурю. Путь свой замедлил, хотя и спешил, Менелай, чтоб на бреге Честь погребения другу воздать с торжеством надлежащим…

Трудно назвать более подходящее место для упокоения великого мореплавателя. Мыс Сунион — последний поворотный пункт для всех судов, следующих домой в Аттику с севера и востока. Он закрыт до поры напоминающим формой кинжал островом Макронисос, но, обогнув остров, команда вдруг видит перед собой Сунион и понимает, что до дома рукой подать. И всякий моряк, знающий связанные с этим побережьем предания, вспомнит великого кормщика Фронтиса.

Когда «Арго» подошел к Суниону, сила ветра упала почти до нуля. Идущее встречным курсом почтенное патрульное судно греческих ВМС приветствовало нас; за ним показался другой корабль, и я поспешил передать бинокль Теодору.

— Погляди-ка — это не болгарский флаг?

Теодор уставился в бинокль.

— Точно! И, похоже, судно направляется домой в Варну.

— Интересно, что там думает его команда, — продолжал я, — увидев вдруг у мыса Сунион галеру бронзового века. Должно быть, решили, что им снится сон.

— А вот я их разбужу! — рассмеялся Теодор. — Можно мне воспользоваться рацией?

Я вручил ему маленький приемопередатчик, настроенный на частоту «корабль-корабль». Тем временем болгары изменили курс, чтобы взглянуть на нас поближе. Можно представить себе, как они были поражены, когда радио в рулевой рубке вдруг заговорило по-болгарски. Последовала долгая пауза, пока их радист приходил в себя от изумления. Теодор повторил вызов. Пауза продолжалась; наконец радист нерешительно отозвался. Лукаво улыбаясь, Теодор заговорил с ним, чеканя каждое слово. Окончив разговор, он вернул мне рацию и рассмеялся.

— Здорово мы их озадачили! Радист до того опешил, что мне пришлось дважды повторять каждое слово. Никак не мог взять в толк, каким образом на древнегреческой галере оказался болгарин. Но обещал передать моим родным, что на «Арго» все в порядке.

Видимо, и в Эгейском море мгновенно распространяется молва: когда 11 июля мы подошли к острову Спеца, нас уже ждали. Вассилис следил за нашим продвижением — тот самый неулыбчивый и скупой на слова гений кораблестроения Вассилис Делимитрос, который полтора года назад построил наш «Арго» в своей развалюхе-мастерской на берегу Старой гавани на Спеце. Когда я, обогнув маяк, направил галеру в столь памятный залив, у меня было такое чувство, словно «Арго» возвращается домой. Ничего не изменилось: то же скопище современных крейсерских яхт у пирса; пестрая череда стапелей с судами, подлежащими ремонту; пришвартованный носом к пристани неказистый паром с опущенными сходнями; вереница причалов. Казалось, никто не обратил внимания на тихо скользящую по воде галеру. Команда уже готовилась швартоваться, в это время от одной из пристаней отвалила моторная лодка и помчалась курсом прямо на нас.

— Все в порядке, мистер Тим? Вассилис ждет вас! — крикнул, восторженно махая рукой, человек в желтой фуфайке.

Это был Мимас, помощник Вассилиса.

«Арго» покрыл последнюю сотню метров. Глядя на сарайчик на скале, я улыбнулся: на одном конце крыши красовался греческий флаг, на другом — большой ирландский вымпел. Вассилис вывесил приветственные сигналы. А вот и он сам стоит на конце шаткого пирса — прямой коротыш с вьющимися седыми волосами, в старых джинсах и поношенном синем свитере, руки сложены на груди, голова чуть наклонена набок, чтобы лучше видеть, как его творение грациозно подходит к причалу. Я знал, что сейчас Вассилис проверяет взглядом состояние галеры, как она слушается руля, оценивает все детали своего шедевра. Ведь он не видел «Арго» с тех самых пор, как пятнадцать месяцев назад галера покинула остров, направляясь в Черное море.

— Отдать кормовой якорь!

Послышался громкий всплеск: Дерри выполнил команду. Мимас уже принял и закрепил носовой швартов. Мы поставили «Арго» боком к причалу, и я поспешил сойти на берег, чтобы поздороваться с Вассилисом.

— Привет, Вассилис! Как дела? Как он тебе нравится? — Я указал на «Арго». — У нас полный порядок. Галера в отличном состоянии.

Он крепко пожал мне руку, не в силах говорить от волнения, наконец вымолвил:

— Добро пожаловать, капитан. Сегодня гостишь у меня?

Но, конечно же, больше всего Вассилису не терпелось осмотреть «Арго». Он вложил всю душу в строительство галеры, использовал приемы древних корабелов, соединяя доски при помощи сотен шипов и гнезд. Опираясь на многолетний опыт деревянного судостроения, Вассилис трудился с таким знанием дела и упорством, что справился с задачей за неполных шесть месяцев, хотя специалисты предупреждали меня, что понадобится не один год. Больше того: они подразумевали, что на строительстве будет занята бригада корабелов, а Вассилис работал один, только Мимас помогал ему, поднося материалы и подавая инструмент.

Как только завершился приветственный ритуал и Вассилис посчитал, что приличия соблюдены, он приступил к осмотру. По его команде Мимас сбегал за небольшим молотком, и Вассилис пошел вдоль судна от банки к банке, простукивал каждый шпангоут. Тук, тук, тук — отдавалось в обшивке. Дойдя до кормы, он повернулся и зашагал обратно ко мне.

— Этот, этот, этот! — объявил он, касаясь на ходу трех шпангоутов. — Вот эти заменены.

Вассилис был прав. По одному лишь звуку он сразу распознал шпангоуты, которые отремонтировал турецкий корабел Хакки в Стамбуле.

На другое утро я попросил команду полностью разгрузить «Арго», чтобы Вассилис мог проверить все до самого киля.

— Он в полном порядке, — заверял я его. — Все в порядке. Только мачта разболталась в пяртнерсе, хорошо бы ты ее укрепил. А так ничего серьезного. Судно в прекрасном состоянии.

Вассилис фыркнул.

— Почему турецкий плотник ремонтировал шпангоуты? — ревниво осведомился он, заботясь о своем творении, будто мать о любимом отпрыске.

— Шпангоуты треснули не в море, а на стапелях в Волосе перед началом экспедиции «Ясон», — поспешил я объяснить. — Брус был плохого качества.

— Знаю, — мрачно отозвался Вассилис. — Если бы поставщик прислал мне то, что я заказывал, такого не случилось бы.

Мне оставалось только гадать, какие разговоры происходили между ним и поставщиком…

— Все равно, я не стал бы ремонтировать так, как это сделал турецкий плотник, — добавил Вассилис.

К счастью, я не первый день был знаком с ним, знал его гордый, независимый нрав.

— Все в порядке, Вассилис, поверь мне. Я уверен, что шпангоуты не подведут нас на маршруте Одиссея. Ты только не волнуйся.

Он крякнул.

— Ладно, коли что не заладится, шли телеграмму, и я прибуду в любое место, исправлю, что надо. Но когда будешь ставить галеру на консервацию на зиму, свяжись со мной, прежде чем выбирать человека, чтобы присматривал за ней.

Глава 4. Лотофаги

«Мы невредимо бы в милую землю отцов возвратились, / Если б волнение моря и сила Борея не сбили / Нас, обходящих Малею, с пути, отдалив от Киферы». Одной этой фразой Гомер запросто выводит Улисса и его флотилию за пределы известной карты. Куда направилась флотилия? Где скитался Улисс, пока вдруг не появился дома в Итаке, рассказывая небылицы об одноглазых чудовищах, о волшебнице, превратившей его людей в свиней, и о мирных лотофагах, питавшихся наркотиком? Мыс Малея — последняя известная точка на его маршруте, последнее «обсервованное место» плаваний Улисса. Все же, используя приобретенное нами на «Арго» знание того, как и куда могли плыть галеры, мы можем сделать первый шаг к разгадке тайны, которая больше двух тысяч лет смущает умы комментаторов.

Мыс Малея пользовался и продолжает пользоваться дурной славой из-за сильных ветров и нагоняемых ими волн. Пелопоннес напоминает очертаниями коренной зуб, и мыс Малея находится в самом конце одного из корней. Для древних судов, прижимавшихся к берегу, Малея был опасным поворотным пунктом. Огибая его, хлипкие галеры должны были изменять курс почти на 300 градусов, и если в Эгейском море им благоприятствовал попутный ветер, то за мысом приходилось грести против встречного ветра. Если к тому же в это время его сила возрастала, их относило к острову Китира и дальше в открытое море. Мыс Малея был не только физическим, но и психологическим барьером. «Огибая Малею, забудь о доме», — гласила древняя греческая пословица, подразумевая, что пути назад могут быть отрезаны; и в «Одиссее» две флотилии попали здесь в переделку: двенадцать кораблей Улисса, чей путь мы теперь попробуем проследить, и возвращавшиеся в Спарту корабли Менелая. Согласно Гомеру, северный ветер гнал флотилию Менелая на юг до самого Крита, где буря выбросила несколько судов на берег.

Теперь мы знаем, почему у мыса Малея так часты штормы. Во многом это связано с атлантическими циклонами, которые, вторгаясь с запада в область Средиземного моря, рождают на всем его протяжении сильные ветры. Циклоны перемещаются по определенным линиям; несколько таких линий сходятся в проливе Китира перед самым мысом Малея, так что риск встретиться с циклоническими ветрами особенно велик в этой опасной точке, где огибающая выступ суши галера наиболее уязвима.

«Арго» подошел к Малее пополудни 24 июня, и я убедился, что этот район оправдывает свою дурную репутацию. Сразу за мысом дул свежий норд-ост и изрытое волнами море белело барашками. После недельной стоянки у Спецы галера была в отличном состоянии. Вассилис велел команде освободить судно и без помех тщательно осмотрел его. Он не нашел никаких изъянов и придумал остроумный способ укрепить пяртнерс, так что мачта больше не качалась и не подпрыгивала, грозя вырваться из степса. Со свежими силами, в бодром расположении духа мы направились вдоль побережья к югу в сторону Малеи, без труда выдерживая курс благодаря видным издалека надежным ориентирам — высоким горам Пелопоннеса. Но уже на подходе к мысу я заметил, насколько погода здесь переменчивей, чем в северной части Эгейского моря. Когда накануне утром мы покидали Спецу, царил почти полный штиль, однако в полдень внезапно подул свежий юго-восточный ветер, и я был только рад, что мы находились достаточно далеко от берега, чтобы лечь на безопасный курс и юркнуть в маленькую бухточку Иерака, где и укрылись на ночь.

Теперь ветер вновь повел себя непредсказуемо. Покинув на рассвете бухту, мы осторожно пошли вдоль берега на Малею — этакий серый горб с шишечкой на самом верху. Справа от нас выступал в море напоминающий Гибралтарскую скалу в миниатюре полуостров Монемвасия, последнее надежное укрытие перед Малеей. В бронзовом веке здесь находилось важное поселение, вероятно, основанное минойцами с Крита. Если отвлечься от картины современного города и разбросанных вдали за ним построек, вряд ли пейзаж заметно изменился за прошедшие с тех пор тысячелетия. Словно белое пятнышко плесени, высоко на сером склоне гористого полуострова Критика прилепилась Кастания — последнее селение в этом суровом, открытом всем ветрам краю. Дальше шли сплошь зубчатые серые скалы, угрюмые и бесплодные, если не считать редкие охристые мазки тонкого почвенного слоя. Еще одну — единственную — краску добавляли шероховатые заплаты темно-зеленого кустарника, в основном боярышника; да и они только подчеркивали серую неприветливость полуострова. После Кастании мы не увидели ни полей, ни оград, никаких признаков обитания, лишь кое-где резко очерченные контуры разрушенных сторожевых башен, с которых некогда караульные высматривали вражеские корабли. Длинное нелюдимое побережье неприязненно встречало идущую с севера от Малеи галеру. Уже через каких-нибудь пять миль мы очутились в беспокойных водах. Локальные течения и завихрения образовали идущие в разных направлениях крутые короткие волны, и морские птицы кружили и проносились над ними, высматривая рыбу. Внезапно поверхность воды разрезал гладкий темно-серый силуэт — это всплыл за воздухом дельфин, охотящийся за той же добычей, что птицы.

Я вел «Арго» чрезвычайно осторожно. От неприятной бортовой качки рулевые весла дергались, постанывая, в уключинах. Я вполне отдавал себе отчет в опасностях, подстерегающих галеру в проливе Китира. Мне вовсе не улыбалось по примеру Менелая или Улисса мчаться по воле стихий через Критское море. А потому мы загодя убрали пришнурованное снизу к главному парусу полотнище, сам же парус взяли на гитовы, подтянув его к рею, чтобы нас не застал врасплох внезапный порыв ветра. По мере сближения с Малеей мыс принимал все более причудливую форму. С севера он напоминал профиль злобного скорчившегося павиана: подбородок лежит на передних конечностях, мощные плечевые мышцы вздулись бугром над затылком, глаза под нависшим надбровьем устремлены на юг. Оконечность мыса напоминала торчащий кверху нос.

Из-за полуострова стремительно выплывали облака — верный знак того, что за мысом дует сильный ветер. Перевалив через гребень, эти небесные флаги начинали кружиться и петлять и разрывались в клочья. На всем участке моря между мысом и видневшимся вдали островом Китира заметно прибавилось барашков. Дело явно шло к шторму, сейчас выходить в пролив было слишком опасно, и я поспешил распорядиться об изменении курса, решив искать укрытие у самого мыса, хотя лоция не сулила там никаких убежищ. Дерри взялся за весло, чтобы развернуть «Арго». Частая волна затрудняла греблю, ветер тоже делал свое, и после третьей попытки мы сдались. Галера легла бортом к ветру, качаясь с боку на бок, и ее заметно сносило в открытое море. Наша команда насчитывала всего девять гребцов — слишком мало, чтобы справляться с пятитонным весом судна и груза. Между тем необходимость найти укрытие становилась все острее. Джон и Рик подтянули резиновую лодку, которая подпрыгивала на буксире за кормой, и мы превратили ее в аутриггер, соединив двумя веслами с галерой. Джон прыгнул в лодку, запустил подвесной мотор, и мы, используя совместную тягу паруса и мотора, пошли на сближение с берегом, с тревогой наблюдая за тем, как волны силятся опрокинуть лодчонку.

Примерно в миле к северу от мыса я заметил у самой воды что-то вроде маленькой часовенки. Повинуясь внутреннему голосу, направил туда «Арго» — и не напрасно: мы увидели мелкую бухточку, где другие мореплаватели в таких же обстоятельствах явно находили спасение от шторма, оттого и соорудили часовню, воздавая благодарение богам. Бухточка служила надежным убежищем только при вестовом ветре; в иных случаях она могла стать западней. Другой заливчик метрах в четырехстах от нашего сейчас находился как раз на пути нисходящего ветра. Срываясь вниз по склону полуострова, шквалы пенили поверх воды и уносили в море крутящиеся жгуты водяной пыли, рождая в воздухе маленькие ядовитые радуги, которые тут же рассыпались, когда создавший их вихрь спотыкался о прибой на рифе.

Мы отдали веером три якоря с кормы и двумя крепкими линями пришвартовали «Арго» к скалам на берегу. Но как ни крепко была привязана галера, налетающие сбоку шквалики дергали ее во все стороны, не давая покоя. Ветер шуршал сухими ветками боярышника и срывал листья с олеандров, укрытых в спускающемся к бухте ущелье. Там, где оно упиралось в пляж, мы у подножия низкой скалы обнаружили маленькое углубление с родником. Потревожив роскошную тучную лягушку, давно не видевшую людей, мы выудили из родника сухие ветки и предусмотрительно наполнили канистры, хорошо понимая, что если, не дай бог, нас отнесет в море, главной проблемой будет нехватка пресной воды.

Как вы помните, корабли Улисса были-таки отнесены в море буйным северным ветром: «…волнение моря и сила Борея… сбили нас, обходящих Малею, с пути, отдалив от Киферы». Описание Улисса вполне реалистично, и курс, которым шла флотилия, был продиктован здравым смыслом. Улисс подчеркивает, что направлялся за Китиру. Этот остров лежит прямо на юго-запад от Малеи; видимо, двенадцать кораблей Улисса отнесло к его восточным берегам. Можно представить себе, что галеры пытались зацепиться за якорную стоянку у острова, однако им это не удалось, после чего впереди простиралось лишь открытое море.

Девять носила нас дней раздраженная буря по темным Рыбообильным водам; на десятый к земле лотофагов, Пищей цветочной себя насыщающих, ветер примчал нас. Вышед на твердую землю и свежей водою запасшись, Наскоро легкий обед мы у быстрых судов учредили.

Где находилась «земля лотофагов» — первое из загадочных мест на пути Улисса? В поисках разгадки следует рассмотреть практические возможности реальных кораблей конца бронзового века. Прежде всего отметим, что корабли Улисса отнесло в открытое море не штормом, не «страшно ревущим Бореем», который едва не потопил флотилию в северной части Эгейского моря, порвав паруса и заставив грести к берегу в поисках укрытия. У мыса Малея, читаем в «Одиссее», галеры не справились с совокупным действием ветра, течения и волн. Уже приобретенный нами на «Арго» опыт свидетельствовал, что команда галеры бессильна при любом лобовом ветре силой свыше 4-х баллов. При сильной толчее у Малеи гребцы Улисса не могли завести корабли в укрытие или хотя бы подойти достаточно близко к берегу, чтобы отдать якоря.

Как же поступал в таких условиях капитан галеры? Если ветер не стихал, гребцы скоро выдыхались, да и морская болезнь, надо думать, делала свое. Так что у капитана не оставалось выбора: он поневоле должен был прибегнуть к оборонительной тактике в поединке с ветром и волнами, чтобы спасти судно и свести к минимуму нарушение своих планов. Развернув судно под наиболее безопасным углом к ветру, по диагонали к волнам, он опускал рей достаточно низко, чтобы умерить качку и давление ветра, но с таким расчетом, чтобы судно все-таки слушалось руля в необходимых для устойчивости пределах. При взятом на гитовы парусе ветер был уже не так страшен, и судно отлеживалось в контролируемом дрейфе, сравнительно спокойно всходя на волну и оставаясь в одном строю с другими кораблями флотилии. Так стая чаек отлеживается на поверхности моря в непогоду. Суда могли дрейфовать часами, а то и днями, если их не прибивало к берегу. К счастью для Улисса, его корабли «отдалило» от Китиры и унесло в открытое море. После чего оставалось только терпеливо пережидать сильный противный ветер, чтобы при перемене погоды сделать попытку вернуться на прежний курс.

Однако Улиссу не повезло с погодой. Девять дней злополучную флотилию не отпускала буря. Когда докапываешься до истины в «Одиссее», надлежит с великой осторожностью подходить ко всем цифрам, приводимым поэтом. Известно, как ненадежны цифры в эпосе. Они больше любой другой детали подвержены изменению или искажению, когда из-за намеренного преувеличения, когда из-за ошибки переписчика или оговорки певца. К тому же не обходится без приписываемого цифрам символического значения. Любопытно, как часто числа в гомеровской «Одиссее» оказываются кратными трем: флотилия насчитывает двенадцать кораблей, в Исмаре убито по шесть человек с каждого корабля, дрейф через Средиземное море после Малеи длится девять дней — и так далее на протяжении всей поэмы.

Но независимо от того, верна цифра девять дней или нет, мы должны исходить из скорости дрейфа, а не стремительной гонки кораблей, уходящих от шторма. Для этого у нас есть три основательных причины. Во-первых, Улисс и его капитаны знали, что их относит от намеченного пути. Подними они паруса, всякое увеличение скорости означало бы, что они только быстрее и дальше уйдут от Малеи. Люди Улисса задались целью как можно скорее добраться до родных мест, и лучшим способом умерить невезение было замедлить ход кораблей, чтобы их унесло не слишком далеко от суши. Поднимать паруса и поспешно уходить от намеченной цели не было никакого смысла. Во-вторых, необходимость все-таки ставить паруса возникла бы лишь при такой силе ветра, когда им ничего не оставалось, кроме как развернуться кормой к нему и уходить от шторма, чтобы огромные волны не захлестнули и не опрокинули галеры. Такая тактика известна всем водителям малых судов и применяется только в самом крайнем случае. У Гомера речь не идет о шторме. Судя по тому, что корабли держались вместе и вместе подошли к берегу в стране лотофагов, названная тактика вовсе не понадобилась. Попади они в сильный шторм, невозможно представить себе, чтобы двенадцать судов, девять дней уходящие от ветра в открытом море, смогли идти общим строем. Их разбросало бы в разные стороны, и, наверное, многие пошли бы ко дну. Между тем, по Гомеру выходит, что все корабли флотилии в полной сохранности вместе благополучно пристали к берегу. Люди вышли «на твердую землю», пополнили запасы пресной воды, что было вполне естественно после долгого пребывания в море, приготовили еду, и трое отправились на разведку в глубь страны.

Третье основание, дающее нам право предполагать, что суда Улисса дрейфовали, — специфический северный ветер, который рождает как раз такую обстановку, какую описывает Гомер. Речь идет о характерном для летнего сезона мелтеми: он возникает вдруг и может дуть не один день, нагоняя волну. Капитан Спрэт, начертивший карту Троянской равнины, наверное десятки раз познавал действие мелтеми, когда служил в Средиземном море, и он отмечает, что этот ветер «обычно рождается совершенно неожиданно, никакие тучи не предупреждают мореплавателя о его возникновении, и только опытные местные моряки догадываются, что последует, завидев, как некоторые вершины кутаются в облака. Его особенно страшатся из-за сильных шквалов с наветренной стороны гористых мест; моряки называют их „белыми шквалами“, потому что они налетают вдруг при совершенно безоблачном небе и по своему характеру подобны тайфунам, закручивая над поверхностью моря вихри водяной пыли».

Даже современные яхты спешат в укрытие, когда подует мелтеми, и портовая полиция запрещает малым судам выход в море, пока этот ветер не утихнет. Сила мелтеми варьируется от пяти до шести баллов; во второй половине дня она иной раз приближается к шторму, за ночь убывает, но утром ветер снова разгуливается вовсю. Бывает и так, что мелтеми дует с одинаковой силой несколько дней подряд, и если корабли Улисса попали в такую переделку, его флотилию могло унести через все Средиземное море. Подчеркну еще раз, что при мелтеми создаются условия, позволяющие галере отлеживаться в контролируемом дрейфе.

Путь Улисса от Малеи для меня очевиден. В Черном море в штормовую погоду я на борту «Арго» просчитал направление и скорость дрейфа галеры при ветре силой от четырех до семи баллов. За сутки «Арго» отнесло от берега примерно на тридцать миль; стало быть, средняя скорость снова была немногим больше одного узла. Скорость вполне безопасная, не грозящая выживанию избравших оборонительную тактику, и «Арго» вышел невредимым из этого испытания. Нет никаких оснований предполагать, что дрейф кораблей Улисса сложился иначе. За девять дней (если мы примем эту подозрительную цифру) флотилию отнесло на юг примерно на 270 миль; и на восьмой или девятый день обессиленные моряки с великим облегчением могли узреть на горизонте гористый берег. И естественно, направились к этому берегу, спеша пополнить запасы пресной воды. Край, в котором они очутились, мог быть только Северной Африкой с горами Эль-Джебель-эль-Ахдар (они же Зеленые горы). Скорее всего, флотилия подошла к северному выступу современной Ливии между Бенгази и заливом Бомба; эта историческая область известна под названием Киренаики.

Практически все ученые, исследовавшие в разное время географию «Одиссеи», сходятся во мнении, что гонимые ветром корабли Улисса пристали к берегу Северной Африки и там встретили лотофагов. Правда, большинство считает, что мореплаватели высадились не в Киренаики, а в пятистах с лишним милях дальше на запад, по другую сторону залива Сидра, в районе острова Джерба (или на самом острове), в нынешнем Тунисе. Они рассуждают так: флотилию девять дней сносило сильным ветром, а при таком ветре галера может за сутки покрыть от семидесяти до ста с лишним миль. Стало быть, корабли Улисса прошли не менее шестисот миль. Поскольку ширина Средиземного моря на участке между мысом Малея и Африкой всего 250 миль, флотилия, очевидно, шла по диагонали и, покрыв в общей сложности не менее 600 миль, очутилась у Джербы.

Эта гипотеза несостоятельна не только потому, что, как мы видели, у Улисса и его людей не было никаких причин уходить с большой скоростью все дальше от намеченного маршрута, но и потому, что ни один здравомыслящий капитан галеры бронзового века не избрал бы столь опасный при сильном ветре курс. Вариант, предлагаемый упомянутыми комментаторами, означает, что галеры шли бортом к ветру и волнам. Для легкого бескилевого судна, подверженного сильнейшей бортовой качке, такое положение было бы крайне неудобным, а то и просто опасным, поскольку чрезвычайно увеличивался риск опрокидывания, не говоря уже о том, что галеру могла потопить захлестнувшая ее волна. Если вспомнить, что речь идет о двенадцати судах с тяжелым грузом награбленной добычи, станет ясно, сколь нелогично предполагать, что такая флотилия прошла 600 миль крайне рискованным диагональным курсом.

Упускают из виду еще и то, что Джерба никак не могла привлечь мореплавателя бронзового века. Берега острова низкие и невыразительные, на двенадцать миль в море простираются песчаные бары и отмели, все побережье окаймляют лагуны и илистые банки, что весьма осложняет высадку. В мифе о золотом руне Ясон и его аргонавты попадают в переделку как раз у Джербы. Их большая галера прочно села на мель, аргонавтам пришлось искать пресную воду в глубине острова, они едва не погибли от жажды, и только вмешательство морского бога помогло им сняться с мели, используя скрытый под водой желоб. Мы видим резкий контраст с тем, как свободно подошел к суше Улисс. Итакским судам не препятствовали никакие бары или отмели, люди спокойно высадились на берег и без труда нашли пресную воду. Берег Киренаики удобен для швартовки, и в этом районе хватает пресных источников; не случайно именно здесь позднее были основаны первые греческие колонии.

Теперь представим себе сносимую ветром флотилию и капитанов, с тревогой следящих за тем, как с каждым днем убывают запасы пресной воды, и пытливо всматривающихся в горизонт в поисках земли. Внезапно показывается берег Киренаики. Еще раз подчеркну, что мореплаватели бронзового века водили суда, руководясь визуальным методом, и первым возвышенным местом, которое они могли увидеть, приблизившись к побережью Северной Африки, была шестисотметровая гряда Эль-Джебель-эль-Ахдар в Киренаике. Обнадеженные этим зрелищем, они направляют суда в ту сторону, высаживаются на незнакомом берегу, немедля пополняют запасы воды и, как сообщает Улисс, готовят себе обед на твердой земле. После чего, движимые непреходящим любопытством и, надо думать, рассчитывая на легкую поживу, разведчики отправляются внутрь страны и встречают странных местных жителей, которых Улисс называет лотофагами.

Свой удовольствовав голод питьем и едою, избрал я Двух расторопнейших самых товарищей наших (был третий С ними глашатай) и сведать послал их, к каким мы достигли Людям, вкушающим хлеб на земле, изобильной дарами. Мирных они лотофагов нашли там; и посланным нашим Зла лотофаги не сделали; их с дружелюбною лаской Встретив, им лотоса дали отведать они; но лишь только Сладко-медвяного лотоса каждый отведал, мгновенно Все позабыл и, утратив желанье назад возвратиться, Вдруг захотел в стороне лотофагов остаться, чтоб вкусный Лотос сбирать, навсегда от своей отказавшись отчизны. Силой их, плачущих, к нашим судам притащив, повелел я Крепко их там привязать к корабельным скамьям…

Кто были эти лотофаги? И что за удивительный плод «лотос» поверг греческих посланцев в такой транс, что они не пожелали возвращаться с собранными сведениями к своим кораблям, предпочитая остаться в чужом краю, так что пришлось силой возвращать их на галеры, связав, словно кур, предназначенных для продажи на рынке. Какие только растения ни называли исследователи. Одним из вероятных кандидатов был североафриканский гашиш, чье наркотическое действие вполне могло заставить моряков забыть о своей отчизне и плакать, когда наступило похмелье. Но гашиш добывают из конопли, которая не приносит «сладко-медвяных» плодов, и вряд ли местные жители питались гашишем. Высказывалось предположение, что речь идет о лотосе. Некоторые его разновидности и впрямь употреблялись в пищу в Египте. Однако лотос тоже не приносит плодов, о которых говорит Гомер. Еще один кандидат — финиковая пальма, известная своими сладкими плодами, но последующие греческие авторы четко различали финики и «лотос». Да и в самой «Одиссее» упоминается пальма (в позднейшем добавлении к тексту) без отожествления с «лотосом».

Лучше всего в контекст поэмы вписывается произрастающее в Северной Африке растение Ziziphus lotus. Речь идет о дереве, достигающем в высоту семи-восьми метров, с шершавой коричневой корой и маленькими желтоватыми цветками на колючих ветвях. Плоды темно-красные, величиной и формой напоминающие оливки, с продолговатой острой косточкой. Вкус плодов сладкий, слегка вяжущий; мякоть липкая. Арабы называют их сидр и говорят, что эти плоды «достойны зреть в небесах архангела Гавриила». В сушеном виде они составляли важную часть пищи полукочевых племен Северной Африки, а в Аравии из них приготовляли сладкие лепешки, для чего высушенные на солнце плоды измельчали, удаляя косточки, и смешивали с водой. Неясно, почему сидру приписывалось свойство лишать человека памяти.

Быть может, потому что из этих плодов можно приготовить хмельной напиток, и лазутчики Улисса чересчур налегли на него, посетив миролюбивых вегетарианцев-лотофагов.

Я собирался зайти в Ливию на «Арго» хотя бы для того, чтобы отыскать и попробовать «лотос». Однако трудности с получением виз обрекли этот замысел на провал. Неоднократные обращения по почте и телефону в ливийские народные бюро в различных столицах Европы вообще оставались безответными. Наконец, пока на Спеце шел ремонт «Арго», один греческий друг устроил мне личную встречу с ответственным сотрудником народного бюро в Афинах. Взяв с собой Назыма на случай, если понадобится арабский переводчик, я в назначенное время явился к железным воротам. Охранник впустил нас, и мы очутились в вестибюле, украшенном портретом полковника Кадаффи в романтическом облике скачущего на белом коне через луг ядовито-зеленого цвета арабского шейха в развевающемся за спиной плаще.

На втором этаже нас ввели в кабинет ответственного сотрудника. С надеждой выложил я на стол разноцветную кипу наших паспортов: ирландские, британский, американский, болгарский, даже сирийский — хотя Назым был единственным членом экипажа, не нуждающимся в визе, поскольку между Сирией и Ливией существовали особые, братские отношения. Я предъявил также толстую пачку анкет в трех экземплярах с обычными в таких случаях, неведомо зачем требуемыми деталями вроде имени, места и даты рождения вашего деда. Назым аккуратнейшим образом заполнил для нас анкеты арабскими письменами. Мне казалось, что все эти бумаги должны производить внушительное впечатление и убедительно говорить о серьезности наших намерений.

— Кто этот человек, который пришел с вами? — грубо осведомился ливийский чиновник, указывая пальцем на Назыма.

— Это член моей команды, Назым Шуфех из Сирии.

— Пусть подождет внизу.

Чиновник нажал какую-то кнопку, и в дверях появился его помощник.

— Проводите этого человека, — прозвучала резкая команда, и к моему удивлению Назыма бесцеремонно вывели из кабинета.

Вот тебе и арабское братство, подумал я. Дальнейший ход беседы не ободрил меня. Народное бюро в Афинах не было уполномочено оформлять визы. Мой собеседник заявил, что должен послать телексный запрос в Триполи. Правда, как раз сегодня в Триполи выходной по случаю праздника. И на телексы редко отвечают сразу, если вообще отвечают. Прибрежная полоса — закрытая военная зона. Я должен точно указать дату прибытия. На борту «Арго» должен (разумеется!) находиться представитель Ливии и так далее, и так далее.

Я понял, что ответа из Триполи можно ждать не один месяц; тем временем подойдет к концу летний период навигации. И поскольку мне отнюдь не улыбалось являться в Киренаику без предупреждения и без виз, рискуя, что с командой «Арго» обойдутся как с нарушителями границы, я мысленно исключил Ливию из нашего маршрута.

Мое разочарование в какой-то мере смягчал тот факт, что я не рассчитывал точно определить место на ливийском побережье, где высаживался Улисс. Очень уж смутны детали, приводимые в «Одиссее». Нет конкретного описания местности, которое помогло бы опознать ее. И до сих пор в Ливии не найдено никаких микенских предметов, позволяющих выявить какой-либо район, известный грекам той поры. Критские изделия бронзового века обнаружены в приморье Киренаики, и открытие их вызвало изрядное оживление в среде археологов, пока не выяснилось, что эти предметы, скорее всего, были привезены в Ливию много позднее. Впрочем, раз уж мы заговорили об археологах, стоит указать, что до сих пор слои бронзового века в главных исторических местах Киренаики почти не затронуты исследователями, и можно ожидать, что в один прекрасный день будут найдены микенские изделия. Пока же древнейшие свидетельства греческих контактов с Киренаикой связаны с поселениями VI века до н. э., так что приводимые в «Одиссее» сведения о Северной Африке, вероятно, получены в связи со случайными заходами вроде тех, какие описывает Гомер.

То немногое, что нам известно о ливийцах конца бронзового века, подтверждает рисуемый Гомером портрет кротких лотофагов, кормящихся растительной пищей и не причиняющих зла чужеземцам. На египетских памятниках той поры ливийцы изображены одетыми лишь в набедренные повязки и несущими бурдюки с водой. В надписях ничего не говорится о домах, городах, каком-либо войске; нам представляют неприхотливых простодушных кочевников, так что прием, оказанный разведчикам Улисса, вполне отвечает гостеприимному нраву полукочевого племени, питающегося дикими плодами, включая «лотос».

Пристали ли галеры Улисса к берегу в Киренаике или дальше на запад, долго они там не задержались. Ничего ценного для них там не было, и главной целью плавания по-прежнему оставалось возвращение на родину. Привязав одурманенных «лотосом» лазутчиков к корабельным скамьям, Улисс затем