Скалаки

Глава седьмая

ТУРОВ

В Находских владениях, над деревней Рокетник, возвышается лесистая гора Туров, которая пользуется здесь такой же легендарной славой, как гора Бланик во всей Чехии. К Турову-то и направлялась Лидушка.

Когда она проснулась после крепкого сна, уже совсем рассвело. В сенях и хате было тихо. Перекрестившись, девушка сошла вниз. В лесу царило спокойствие. Только ручей у избушки шумел сильнее обычного. Сбежав к нему, Лидушка умылась. Лицо ее раскраснелось, глаза заблестели. Ей было привольно и легко, как птичке, которая весело распевала где-то вблизи. Лидушка вернулась в тихую хижину. На убогой постели лежал старый Скалак; Микулаш уже давно ушел на работу. Бледное лицо старика выражало страдание, но все же он приветливо поздоровался с девушкой и указал ей на очаг, где стоял горшочек молока и лежал кусок хлеба.

Он снова стал расспрашивать ее, откуда она и куда идет, забыв, что вчера вечером она уже обо всем поведала.

— Иду за кореньями для бабушки, у нас таких нет.

— Как зовут твою бабушку?

— Бартонева.

— Не помню что-то. Вы переселились в деревню Ж.?

— Мы живем в усадьбе «На скале» у Балтазара, — как-то несмело сказала Лидушка, и глаза ее с испугом и в то же время испытующе уставились на старика. Вчера при Микулаше она этого не сказала. Но ей хотелось знать, не ошибается ли она в том, кто перед ней, и если это Скалаки, то что они думают о «дядюшке», который хозяйничает там, где прежде жили они.

Старый Скалак вздрогнул и, опустив голову, глубоко вздохнул. Лидушке показалось, что он как-то сразу побледнел, и ей стало жаль бедного старика. Она сделала движение, желая подойти к нему и спросить, не нужно ли чего.

— Подожди, девушка, постой на месте, — поднимаясь с трудом, сказал старик. — Когда я смотрю на тебя, мне кажется, что вижу покойницу Марию. Она была немного повыше, но в этом платье ты все же напоминаешь ее. — И, сжав высохшие руки, он долго смотрел угасшим взором глубоко запавших глаз на девушку, одетую в платье его дочери. — Ну, хватит, хватит, — прошептал он, — в глазах у меня все расплывается. — Старик был глубоко взволнован. — Переоденься, девушка.

Отойдя в сторонку, Лидушка быстро переоделась в уже просохшее платье. Теперь, когда она была в своей одежде, ей казалось, что старик уже не вспоминает о дочери.

— Что делает Уждян? — спросил старый Скалак. — Я знал его. Как он поживает?

— Жив, здоров. Что передать ему?

— Вряд ли он меня помнит, — уклончиво ответил Скалак и, закашлявшись, снова опустился на подушки.

Поблагодарив старика, Лидушка собралась в путь.

— Сын-то ушел в лес, а мне не под силу тебя проводить. Но ты иди все время вдоль ручья, пока не выйдешь из леса, а потом лугом, тропинкой вдоль опушки до самого склона. Оттуда как раз и увидишь Рокетник и Туров.

Лидушка вышла. Отойдя немного, она оглянулась на лачугу, едва видневшуюся в ложбине за деревьями и густым кустарником, и стала пробираться по узкому берегу ручья. Чистый воздух был напоен ароматом леса. Лидушка набросила на плечи белый платок. Утром в лесу стояла прохлада. Проворно, как лань, пробиралась она по узкому берегу ручья, ловко цепляясь за прибрежные стволы, перепрыгивая с камня на камень. Берега зеленели папоротником и щавелем. Утренний ветер шумел в верхушках деревьев, спускавшихся к ручью, вокруг раздавались птичьи голоса. Местами берег был непроходим — густой кустарник подступал к самой воде, и Лидушке приходилось обходить эти места, взбираясь на откос, а потом вновь спускаться к ручью. Она почти не обращала внимания на темный, печальный лес и душой все еще была в избушке, рядом с ее обитателями. Там, в полном одиночестве, лежит старый больной Скалак, и никто за ним не ухаживает, его внук Иржик помогает чужим людям и не знает, что дедушка заболел. Но что это? Далеко в лесу слышатся глухие, тяжелые удары — там, видно, трудится Микулаш, он рубит деревья или выжигает уголь.

Кто же повинен во всем этом?

Впервые в жизни сердце девушки наполнилось чувством горечи. Разве мир создан только для одних господ, а все остальные сотворены лишь для того, чтобы терпеть от них мучения и издевательства? Почему они пользуются такими правами и привилегиями? Лидушка и раньше слышала жалобы крестьян и рассказы о страданиях крепостных. Она знала о судьбе Скалаков, но картина оказалась еще более мрачной, когда она собственными глазами увидела их бедственное положение. Да и на себе Лидушка уже испытала, каковы господа.

Ущелье постепенно расширялось, открывая голубой небосвод с белыми облаками. Лидушка очутилась на опушке леса. Перед ней раскинулась долина. Тут и там между деревьев виднелись домики, а далеко на горизонте в прозрачном воздухе синели чешско-кладские горы. Повернув влево, она пошла по лесной опушке до крутого подъема. Туров был уже недалеко. Под этой горой в бедной хатке жила старуха, которая, как и старая Бартонева, была знахаркой.

В это время на вершине Турова в тени могучих старых буков отдыхал Иржик. Возле него лежали цимбалы. Свернутая куртка служила ему подушкой. Шапка свалилась с его головы, и ветерок, играя черными кудрями, овевал отважное лицо Иржика. Он спал.

Утром, после ночной бури, вдова с Мартиновской усадьбы напрасно разыскивала паренька, который так помог ей в трудную минуту. Он исчез задолго до рассвета, взяв незаметно свои цимбалы. Иржик направился к Рокетнику.

Почему он пошел к Турову?

Он надеялся встретиться с той, о которой думал вчера в Мартиновской усадьбе. Он все беспокоился, не случилось ли с ней чего-либо в бурю.

Воспитанный иначе, чем другие деревенские дети, Иржик не знал радостей детства, как они, и уже в раннем возрасте испытал все тяготы жизни. Роковая ночь в усадьбе «На скале» оставила неизгладимый след в его душе. Больше всего любил он свою семью и уже ребенком видел ее муки и унижения. С тех пор всей душой возненавидел Иржик виновника всех этих несчастий. В нем текла горячая отцовская кровь. Живя в полном одиночестве, семья терпела крайнюю нужду. Молодая тетя Мария, заменявшая ему мать, скончалась. Ее смерть была на совести господ. Мальчик видел угасающего деда, угрюмого, измученного отца. Он рос, как одинокое дерево, и мог бы вырасти ожесточенным и одичалым, если бы не добрый и кроткий дедушка, который, следуя заветам своей веры, учил его находить в себе силы безропотно сносить все невзгоды и прощать людей. Иржик глубоко чувствовал несчастье своей семьи, он познал и страдания, выпавшие на долю крепостных, но чувства эти наводили его на странные мысли, сходные с мыслями его отца. Дед уповал на божью волю, а Микулаш отступал от заповеди, жаждал отомстить за себя и за своих близких.

Иржик в своих помыслах соглашался с отцом, чему немало способствовали условия его жизни: у него не было ни приятелей, ни друга, даже скромные радости детворы деревенских бедняков ему были не известны. Он вырос в лесной глуши, помогал отцу, ходил батрачить по деревням; но нигде не нанимался на постоянную работу. Как мог, трудился, помогал семье. Он унаследовал от Скалаков быстроту в решениях, дух его закалился в страданиях и нужде.

Поднявшись на Туров, Иржик долго смотрел на долину и дорогу, пока его не одолел сон, — он мало спал в предыдущую ночь. В лесу на горе было тихо, ясные лучи падали на стволы, на землю, свет и тени перемежались. Но, несмотря на тишину, лес был полон жизни.

— Иржик! Скалак! — раздался над спящим чей-то голос. Его разбудило второе имя. Он вскочил и огляделся. Рядом стояла раскрасневшаяся Лидушка; светлые волосы, как золотое сияние, трепетали вокруг ее гладкого лба, белый спадавший с плеч платок был завязан узелком на груди.

— Лидушка! — воскликнул удивленно Иржик и, глядя испытующе в ее лицо, спросил уже более спокойным голосом — Ты знаешь мое имя? Откуда тебе известно, что я Скалак?

— Я знаю, что твой отец и дедушка живут в Матерницкои пуще.

— Да… ты, видно, заблудилась вчера?

— Я ночевала у вас.

— И они назвали наше имя?

— Нет, я сама догадалась. — Немного погодя она тихо спросила — А Мария умерла?

Юноша кивнул головой.

— А почему вы никогда не приходили к нам «На скалу»? — В ее голосе прозвучал упрек.

Иржик молчал.

— За что вы сердитесь на дядюшку? Он часто вспоминает вас, всегда жалеет и очень хочет разыскать. Он не виноват, что господа отдали ему усадьбу. Если бы не он, там жил бы кто-нибудь другой.

— Да, но за то, что он спас князя, ему скостили барщину и дали кое-что на обзаведение.

— Он хотел только уберечь вас, а усадьбу получил не в награду. А когда я ему скажу, что нашла вас и что ты для меня сделал…

— Не говори ему этого, — прервал ее быстро Иржик. — Никто не должен знать, что я сделал, даже твой дядюшка.

Когда Лидушка с удивлением посмотрела на него, он добавил:

— Не смей, если скажешь, я все время буду беспокоиться.

— И о вас тоже говорить нельзя?

— Нет, Лидушка, и о нас не упоминай, отец мне строго-настрого запретил.

— Но дедушка так не думает.

— Пока нельзя, подожди, если что будет, я найду тебя, хотя бы в ольшанике.

Лидушка печально склонила голову.

— А я думала, — сказала она через минуту, — обрадовать дядюшку, рассказать ему о вас, надеялась, что мы сходим к вам и принесем кое-что из вашего добра. — И она опять замолчала.

Теперь Иржик смотрел на девушку, стоящую перед ним с опущенной головой, совсем иным взглядом, чем тогда в ольшанике, и на губах его не играла прежняя усмешка.

— Ты совсем не такая, как я думал, — сказал он.

— А почему ты сердился, ведь ты же не знал меня?

— Нет, я часто видел тебя в деревне, но ты меня не замечала. Бывало, стою у кладбищенской ограды и смотрю, как ты, по-праздничному одетая, возвращаешься домой. Ты ведь из нашей усадьбы. Не знаю почему, но… — и смелый Иржик не договорил. — Я часто видел тебя и в ольшанике, — начал он через минуту, — ты казалась мне гордой и заносчивой. Хотелось досадить тебе, вот я и пришел в тот раз и забрал цимбалы, зная, что они тебе нравятся, но ты чуть… — и он замолчал. Он хотел сказать: «Ты чуть не поколебала мое намерение». Уже при первой встрече на него произвела впечатление ее речь, полная участия и сердечности, но все же гордость взяла в нем тогда верх.

— Вот тебе цимбалы, — сказал Иржик, — теперь ты знаешь, что я имел право на них, но утешься, возьми их себе.

— Не возьму, ни за какие деньги не возьму! — с живостью воскликнула Лидушка. — Оставь, оставь их себе, Иржик, сыграешь на них деду и отцу, может быть, развеселишь. А к нам придешь когда-нибудь поиграть? — прошептала она с улыбкой.

— Приду, — ответил как бы в раздумье Иржик, беря инструмент в руки.

Муха уселась на струну и сейчас же улетела; в лесной тишине прозвучал тихий, нежный звук.

— Иржик, а ты не боишься, — спросила Лидушка, — знаешь, вчера…

Молодой Скалак усмехнулся.

— Только если ты обо мне расскажешь, а так они и за сто лет не разнюхают. А тебе ведь немало пришлось вчера испытать? Я вспоминал о тебе. Ну и гроза же была!

— Да, я долго блуждала и тоже думала — где-то тебя буря застала?

Иржику хотелось рассказать, как он беспокоился о ней в Мартиновской усадьбе, но он так и не мог выжать из себя слова. Оба молчали. Но это молчание говорило, что сердца их полны тем, чего нельзя выразить словами. Смуглое лицо Иржика раскраснелось, он слышал, как билось его сердце. Юноша был как во сне, никогда раньше с ним такого не было.

Вдруг Иржик сжал кулаки, и глаза его загорелись.

— Что с тобой? — испуганно спросила Лидушка.

— Когда я вижу тебя, такую красивую, все вспоминаю этого мерзавца князя. Только теперь я понял, что бы я мог вчера натворить.

— Оставь, Иржик, все уже прошло, сыграй лучше.

— О, если бы я мог сыграть так, чтоб они там проснулись, — и он указал на землю, — я бы назвал им наших мучителей. Что же, разве нынче мало зла? А они все не просыпаются!

— Кто, Иржик?

— Ты не знаешь? Рассказывают, что в этой горе, что под нами, скрыто святое войско. Еще с давних пор спят здесь рыцари и с ними святой Вацлав. До сих пор их никто еще не видел, разве только старый кузнец из деревни. Говорят, однажды в пасхальную ночь он подковал коней у этих святых рыцарей. Как он туда вошел и как оттуда вышел — сам не знал; незнакомый человек завязал ему глаза и повел его за собой. А когда кузнец воротился домой, он узнал, что его уже все оплакали. В этой горе он провел год и один день, а ему казалось, что прошли только сутки. В мешок, где у него были гвозди, насыпали ему там сухих листьев. Кузнец как вышел, так сразу их и высыпал, а когда он дома со зла бросил мешок, в нем что-то зазвенело. В мешке оказалось несколько дукатов. Говорят, что вблизи родника, под лесом, в зеленой ложбинке, есть вход, но никто в него еще не входил. Поговаривают также, что иногда рано утром в воскресенье оттуда доносится тихая музыка и глухой бой барабанов.

Слушая рассказ, Лидушка присела.

— И когда настанет самое тяжелое время для нашей родины, тогда, как говорят, выйдет великая рать со святым Вацлавом, прогонит врагов, и в Чехии опять станет хорошо, — закончил Иржик и глубоко вздохнул. — Отец был дома, когда ты уходила? — помолчав, спросил юноша. — Он спрашивал тебя, чья ты?

— Не спрашивал, и его не было дома, только дедушка оставался. А ему я все рассказала.

— Бедный старик! — вздохнул Иржик. — Опять слег. Лидушка, мне пора идти. А ты спустишься вниз к той вон избе, потом пройдешь прямо по дороге к деревне, дальше тебе всякий покажет. А мне нужно к деду. С богом. Может быть, скоро увидимся.

И, пожав ей руку, юноша перекинул через плечо куртку, схватил цимбалы и быстро исчез в кустах. Иржик никогда не думал, что расставание может быть таким тяжелым. Он несколько раз оборачивался, но Лидушки уже не было видно. Иржик шел быстро, до дому был добрый час ходьбы.

Лидушка еще немного посидела; Иржик так поспешно ушел, что она едва успела пожелать ему доброго пути. Странный парень! Бедняга! Теперь он идет безлюдным лесом в свою мрачную лачугу. Там так печально! В ушах девушки звучал его рассказ, она смотрела на тихий таинственный холм, и смутный страх овладевал ею. А вдруг из-за кустов выйдет вооруженный рыцарь в одежде святого Вацлава, а за ним и все войско? Но на горе было тихо, в лесу не раздавалось бряцания оружия, не звучал рожок горниста.

Солнце, подходя к зениту, вспугнуло тень под буками, и горячие лучи упали на Лидушку. Взяв узелок, она стала спускаться с таинственной лесистой вершины и вскоре очутилась на ровной дороге.

Побывав у знахарки, Лидушка еще раз пришла посмотреть на эту гору, о которой ходило столько легенд, а когда возвращалась домой, то чувствовала себя словно в сказке.

Глава восьмая

СМЕРТЬ

Радостно встретили Лидушку дома. Даже степенный, суровый Балтазар и тот расчувствовался. Он ласково потрепал воспитанницу по щеке и не преминул поворчать на бабушку, что она послала внучку одну в незнакомое место. Подкрепившись с дороги, Лидушка должна была все рассказать. Ее расспрашивали главным образом о том, где ее застигла буря и как она укрылась от нее. Когда Лидушка поведала, что она чуть-чуть не попала в беду, Бартонева в страхе перекрестилась, а старый драгун, сжав кулаки, прервал ее речь проклятиями.

— Ага, значит, вот как дело-то было? А жаль, что он его не заколол.

— И до нас дошли слухи, будто молодого князя чуть не убили на охоте, — добавила бабушка.

— А кто ж тот парень, что тебя спас? — спросил «дядюшка».

— Не знаю, — покраснев, ответила Лидушка. — Он так же быстро исчез, как и появился, но думаю, что это был тот же самый, который у меня цимбалы… — Она не договорила.

Старый драгун ходил по избе, опустив голову. Он вспомнил Марию Скалак. Вот и другая с этой усадьбы… Молодой князь! О, он скоро станет здесь полновластным господином. Что тогда будет?

— Ты больше так и не видела этого парня? — спросил Балтазар, остановившись перед Лидушкой.

— Нет, не видела, — ответила она, помедлив, — он тотчас же скрылся.

Поступок князя Пикколомини вызвал со стороны Уждяна бурю негодования. Доведись ему теперь встретить молодого князя, храбрый солдат отнесся бы без всякого почтения к этому развратнику, он не стал бы выручать его из беды. И Уждян крепко запомнил обиду, которую нанес князь его любимой воспитаннице.

Опять наступила холодная осень. Птицы улетали, падали листья. Под прохладными лучами солнца отцветало бабье лето. На лужайке в ольшанике трепетал на осеннем ветру златоцвет. Печально было в одинокой хижине у реки. Все еще зеленые листья ольхи и видневшаяся сквозь них река, сверкавшая под солнцем, напоминали о прекрасных летних днях. Шуршащие желтые и красные листья покрыли тропинку на склоне, но Лидушка по-прежнему спускалась по ней. Она подолгу сидела на каменных ступеньках лачуги, положив руки на колени. Ее задумчивый взор был устремлен вдаль, обычная веселость покинула девушку. Она часто подходила к ольхе и, раздвинув ветви, смотрела по сторонам. Что-то влекло ее в это безлюдное место. Лидушка спешила сюда, надеясь, что кто-то ждет ее или скоро придет. Сидя на ступеньках, она напевала мотив песни, из которой запомнила только начало:

О боже, бесконечна…

«Приду», — сказал тогда Иржик на Турове, но так и не показался. В первое же воскресенье после недавнего происшествия Лидушка, возвращаясь из церкви, украдкой взглянула в сторону кладбищенской ограды, но Иржика там не было. Видно, стесняется прийти, боится, что не признаю его, буду за него стыдиться. Глупенький! Мысли о нем и его семье неотступно преследовали ее. Близится зима, а они в этой норе — там и летом тоскливо. А бедный старик! Почему Иржик не хотел, чтобы она рассказала о них дяде? Видно, он очень гордый! А ведь этим людям можно помочь. Они бы и не узнали об этом. Так часто размышляла Лидушка и, наконец, решила сказать дяде, где прячутся Скалаки, о которых он нередко вспоминал.

А в одинокой лачуге в Матернице становилось все тоскливей и мрачней. С того дня, как Лидушка была здесь, старый Скалак уже не вставал с постели. Старость, душевные муки и физические страдания окончательно надломили его силы. Он угасал на глазах. Чем больше слабел старик, тем сильнее тревожились о нем сын и внук. У Скалаков родственное чувство всегда было сильным, а изгнание и беды еще усилили его. Микулаш с Иржиком горячо любили доброго старика. Угрюмый и суровый на вид Микулаш жил только для семьи. Теперь старый отец слег, и надежды на его выздоровление не было.

Однажды вечером, придя с работы, Микулаш сел у постели дремавшего больного. Утомленный бессонными ночами и уходом за дедом, крепко спал в уголке Иржик. Сжав руки на коленях, большой смуглолицый Микулаш смотрел на бледное лицо спящего старика, озаренное светом лучины, воткнутой в стену, на глаза его, затемненные глубокими впадинами, на выступающие скулы, голубые жилки на висках и на лбу, на бескровные губы.

Долго так смотрел Микулаш, едва улавливая дыхание спящего отца. И страшная мысль шевельнулась в душе сына: неужели умер! Как неподвижно лежит он, а это скорбное бледное лицо, эти морщинистые руки с голубыми прожилками!

Но старый Скалак проснулся и с улыбкой сказал:

— Мне привиделась твоя мать-покойница. Она вошла в комнату, одетая по-праздничному, и позвала меня: «Пойдем, Мария уже ждет нас», — и он тихо добавил: —Приду, скоро приду. Но как вы, бедняги, будете, ты и Иржик?

На другой день после полудня Иржик сидел у ручья. Все это время он ухаживал за дедом и редко выходил из дому. Теперь, оставшись наедине с самим собой, он мысленно унесся в тенистый лес, на вершину таинственного Турова. Он часто вспоминал минуты, проведенные с Лидушкой, и всегда ему виделась разрумянившаяся девушка. Вспоминает ли она его? Юноша утешал себя: вот как поправится дедушка, — а Иржик крепко на это надеялся, — первым делом схожу за реку, в ольшаник, к одинокой хижине.

Погруженный в свои мысли, он не заметил отца, который сегодня вернулся раньше обычного и теперь стоял возле него.

— Почему ты здесь? — спросил он сына.

— Дедушка спит.