Дорога оружия (сборник)

Ржавый, уходя, буркнул:

– Чего я там не видел? Девчонка и девчонка… Мы ж пока Лушу растили, так, знаешь же, всякого нагляделись.

– Вот именно, пока растили. А эта взрослая. Не стыди девку, я в ее годах уже первого вынашивала, так что…

Дальше оба вышли из мыльни, и Йоля не слыхала, что там было, когда Ористида вынашивала первого. Зато, проморгавшись наконец, она увидела Лушу. Та сидела на табурете в углу и пялилась пустыми глазами. В руках держала вышивку – тряпочку, натянутую на деревянный обруч. Потом Луша опустила глаза и стала орудовать иглой, а там и Ористида вернулась.

Йоля встала в лохани, обхватив себя руками.

– Не стой столбом! – прикрикнула тетка. – Краник открой. Вон, сбоку, к углу смотрит. Вниз погляди, городская…

– Городская, – по-прежнему растягивая гласные, повторила Луша.

– Вот именно. Они, вишь, Лушенька, в городе дикие все.

Йоля наконец сообразила, что должна отвернуть краник в борту лохани и выпустить воду. Нагнувшись, поразилась: она стояла в грязи. Вода сделалась серо-буро-мутной. Йоля отвернула медное колесико, грязная струйка весело ударила в пол и устремилась к сливу в углу.

– Вытереться-то дадите? – буркнула Йоля. В другой раз она бы что-нибудь злое добавила, насчет того что городские не дикие, а на самом деле дикие сами селюки, но вид грязной воды ее очень поразил, вот и смолчала.

– Куда тебе вытираться? Стой там. Я щас.

Ористида развернула носок блестящей стальной трубы, тоже с медным краном, и пустила воду в лохань. Йоля завизжала – вода оказалась ледяной. Тетка, не обращая внимания на крик, вывернула к лохани вторую трубу, оттуда потекла горячая вода. Подогревали ее в баке за стеной, Йоля только сейчас сообразила, что слышит, как гудит пламя. В Харькове-то привыкла к реву вентиляторов, вот и не заметила шума.

– Щас сызнова макнешься, – объяснила Ористида, – потом опять воду сменим, и так покуда не увидим, какова ты на самом деле, без грязи. Вот и познакомимся. Мажуга велел тебя отмыть, так я ужо исполню.

Воду меняли еще два раза. Наконец Ористида сочла, что подопечная вполне отмыта, и протянула ей грубую холстину:

– Ну вот, уже получше стала, хоть на человека похожа, а то была прям зверь-мутафаг какой-то.

Вытирайся. После одежу примеришь. А старое тряпье проще сжечь. Даже механику на ветошки не понесу, еще обидится.

Йоля не стала перечить, натянула рубаху и портки, все свежее, светленькое. Обновы ей не понравились, но если смываться, то в таком сподручнее. Это только в харьковских подземельях черные лохмотья не выделялись, а здесь светлое лучше. Ну и вообще спорить не хотелось – после мытья Йоля расслабилась. Потому не стала противиться, когда Ористида снова защелкнула на лодыжке цепь. Для этого тетке пришлось нагнуться, так что Йоля без труда стянула булавку, заколотую у Ористиды на воротнике. Она давно на эту булавку глаз положила.

– Посиди, я сейчас обувку принесу, – велела Ористида.

Йоля, бренча цепью, присела на табурет рядом с молчаливой Лушей и заглянула в ее рукоделие. Странная девочка вышивала красной ниткой по белому узор из линий и треугольников, стежки ложились точно, будто их под линейку прочертили. Сперва Йоле показалось, что так оно и есть, но, как ни пялилась, нарисованных на полотне линий не разглядела.

– Ну и глаз у тебя! Наверное, ты и стреляешь здорово.

Луша подняла пустые глаза. Вряд ли она поняла, что означает похвала Йоли.

– Это приданое мне. Вот приедет суженый, увезет в свою хату, так и приданое уж готово будет. А ты тоже суженого ждешь?

– На кой мне суженный? Мне расширенный нужен! Вот такой, – Йоля показала руками, – не, вот такенный даже!

Пока Луша хлопала ресницами, явилась Ористида, принесла легкие кожаные сандалии:

– Обувай да пойдем.

– А пожрать не будет?

– Мажуга сказал, чтоб тебя не кормили, потому что все едино сблюешь. Что ж еду переводить зазря?

– Голодать в этом доме мне, значит? – попыталась возмутиться Йоля. Но особого напора в голос не вложила – не смогла, разморило после мытья. – Жадные вы все, сиротке куска жалеете!

– Принеси Йоле покушать, – вдруг попросила Луша.

– Ладно, принесу чегось, – решила тетка, – но немного. Иди пока за мной.

Йоля, уже привычно подобрав цепь, побрела следом. По пути свернули в большую светлую комнату. Выбеленные стены казались красными от лучей закатного солнца, которые били в окошко. В комнате были шкафы, сундуки и стол со стульями, все тяжелое, из досок сбито. В городе таких вещиц не держали, столько дерева расходовать – это ж неправильно!

– Это чего ж такое красное? – удивилась девчонка. – Или горит чего?

– Солнце это, – отмахнулась тетка, – солнце под вечер такое бывает. Эх, дикая ты какая… Смотри вот, любуйся.

И сунула Йоле зеркало. А там – чужая какая-то! Йоля даже не сразу врубилась, что глядит на собственное отражение. Не могло у нее быть таких белых щек! Таких белых вообще не бывает, зеленые прям даже, а не белые. А если к окошку повернуться, то красные, потому что свет солнечный оттуда, из окошка. Волосы влажные, стрижены коротко, торчат как иголки во все стороны. Волосы разве что да глаза остались прежние – черные. Только глаза непривычно большие сделались, на белом-то. Волосы клочками торчат, потому что ножом пряди отхватывала, а вместо зеркала обломок был, в нем и не разглядишь толком. А волосы нужно урезать, потому что для работы. За патлы любой ухватить может, когда работаешь.

– Ну ладно, хватит. – Тетка отобрала зеркало. – Идем в твою светелку.

Привела она Йолю в прежнюю комнатенку с решеткой на оконце. Оказалось, Мажуга тетке и второй замок с ключом отдал – Ористида пристегнула цепь к широкой лавке, на которую теперь положили тюфяк с одеялом. Отступила на шаг, с подозрением поглядела на Йолю. Та нарочно сидела тихонько, глазами хлопала.

Потом тетка пришла еще раз, принесла миску карликовой кукурузы:

– Ешь давай да спи. Завтра Мажуга с тобой говорить небось захочет, так подумай, как ему отвечать будешь. Не перечь хозяину, он здесь всему начальник. Не спорь с ним – это правило. Не проси ничего, он сам все в голове держит. Что тебе нужно, сам даст. Это тоже правило. Не сори, не пачкай. Не для того тебя от городской грязи отмывали, чтобы ты здесь пакость разводила. Это правило тож. Ночью шуметь не полагается – это правило обратно же. Не стучать, не голосить, потому что народ ночью отдыхает от трудов, не моги людям мешать. Ну, хватит для начала. Ешь да спи. И не жри много, не то поплохеет с непривычки.

– Не жрать много – это тоже правило? – поинтересовалась Йоля. – Для всех оно? Нет же, не для всех, ты вон какая круглая вся! Небось жрешь от пуза!

– Поживи с мое да нарожай, сколько я, тогда погляжу, как тебя разнесет, – отрезала тетка.

– Больно много ты нарожала, одна только Луша вон, да и та неудачно вышла. Пришибленная какая-то!

– Дура! – Ористида шагнула к кровати, на которой скорчилась Йоля, и занесла руку.

Девчонка зажмурилась, ожидая оплеухи, но не дождалась. Открыла с опаской один глаз – тетка медленно опускала руку, щеки красные сделались, сердитая, значит. Йоля открыла второй глаз и перевела дух – на цепи-то попробуй увернись даже от такой жирной! Хорошо, тетка бить раздумала.

– Вы чего, сговорились, что ли, дурой меня бранить? Еще и дерешься…

– Дура и есть. Бить тебя Мажуга запретил, это тоже правило.

– Хоть одно нормальное правило в этом дому нашлось.

– Запретил, да. Сказал: беспременно будет за что ее бить, однако нужно сдержаться. Ее, сказал, и так жизнь крепко била. Токо я гляжу, Йолька, все больше по голове тебе от жизни перепадало.

– По всему перепадало, да не от таких, как ты!

Ористида отвечать не стала, развернулась и вышла. Йоля взяла кукурузину, повертела, стала грызть. Вроде есть очень хотелось, но едва присела – навалилась сонливость, так что пару кукурузин девчонка осилила, больше не смогла. Вытряхнула из рукава булавку украденную, но потом вдруг голова закружилась, она сбросила сандалии и прилегла. Ничего не произойдет, если она сперва полежит немного, с силами соберется, а уж после за замки примется. Так и провалилась в сон.

Снилось ей небо. Страшное и красивое.

Разбудили Йолю топот тяжелых сапог в коридоре и голоса. Перекликались Мажугины работники не испуганно, но возбуждение в их возгласах слышалось ясно. Это не было началом трудового дня – что-то произошло.

Первым делом Йоля попыталась вскочить. Брякнула цепь, дернула за ногу. Девчонка поискала булавку, оказалось – уронила на пол. Подняла, подтянула ногу, стала ковырять замок. А голоса уже шумели во дворе, за ними угадывался приглушенный забором и расстоянием рев многих моторов.

Йоля отперла замок на лавке, кинулась, подобрав цепочку, к окну, прильнула к решетке. Ей была видна только часть двора. На крышах сараев, пристроенных к ограде, стояли мужчины с оружием. Йоля насчитала троих, Мажуга на глаза не попался. По двору пробежали две женщины, волокли подсумки. Одна свернула в сторону, другая вскарабкалась по лестнице, прошла за спинами мужиков, рядом с каждым бросила на настил подсумок. Патроны или гранаты? Не, гранаты так не стали бы швырять. Значит, патроны. Какая-то заваруха начинается. Моторы вдалеке ревели ровно, не приближались. На холостых, что ли, двигатели гоняют?

Со вторым замком пришлось повозиться дольше, потому что булавка согнулась, когда Йоля первый отмыкала, и теперь никак не желала выкручиваться по-новому. Но в конце концов и с этим разобрались. Девчонка натянула сандалию, поскакала к двери, по пути поправляя обувку на другой ноге. Дверь так и не заперли – на цепочку, значит, понадеялись? Вот селюки глупые! Йоля выскочила во двор – тут ей открылась вся картина. Мажуга стоял над воротами, рядом с ним работник возился с пулеметом. Другие мужики с ружьями расположились вдоль бруствера, между ними несколько женщин, тоже вооруженные. Суеты и беспокойства не было, небось и для такого случая хозяин придумал правила – вот все и действуют, как велено.

Солнце только встало, во дворе было пока еще прохладно. Йоля пересекла открытое пространство и вскарабкалась по лестнице к брустверу. В ее сторону никто не глядел, на шаги ни один работник не обернулся, все уставились в степь. Йоля тоже взгляд бросила – там развернулись линией шесть сендеров, в середине – два тяжелых грузовика, обшитых стальными листами. Все выкрашены в синее, в сендерах ружейные стволы блестят, фланговые вооружены еще и пулеметами. Поревывают моторами, ждут чего-то. Йоля пошла к Мажуге за спинами батраков, один оказался знакомым – Макар, поливальщик с бочки. У него, кроме самострела, был пистолет в открытой кобуре, «шершень» на три заряда. Йоля, проскальзывая мимо, потянула рукоять, вытащила. Пробралась к Ржавому и, на всякий случай пряча сворованное за спину, попросила:

– Дядька Мажуга, дай оружие. Я тоже стрелять буду, если чё.

Игнаш оглянулся, смерил удивленным взглядом:

– Это ты, что ль, Йоля? Тебя не узнать.

– Оружие дай. А то из «шершня» много не настреляешь с такого расстояния.

– Из какого «шершня»? – Мысли Мажуги были сейчас заняты непрошеными гостями, соображал он не быстро.

– Во. У Макара прихватила. Ему вроде как без надобности, он с самострелом.

Мажуга стянул кепку и почесал рыжую башку.

– Вот ты заноза… И знал же, что харьковскую воровку в дом привел, но такого все ж не ждал… Заноза ты, Йоля.

– Ну хоть не кочерга.

– Как Ористида тебя отмыла, так боле не кочерга, – буркнул Мажуга, – заноза теперь. Эй, Макар! Поди-ка сюда!

– Чего, хозяин?

– Ремень с кобурой Йоле вот этой отдай, раз пистоль прошляпил. И патроны гони.

Макар, конечно, разозлился, но приказ выполнил. Игнаш громко, чтобы и работник слышал, бросил Йоле:

– После я тебе наказание назначу, за то что правило нарушила. Говорил же: в моем дому чужого не брать. А сейчас не до тебя. Пригнись и не высовывайся.

Грохоча башмаками по настилу, притопала Ористида. В руке у нее было здоровенное ружье, крупной тетке как раз под стать. Бросила сердитый взгляд на Йолю, говорить ничего не стала, и так понятно.

– Лушу в подвале укрыла, – доложила Мажуге. – Ну, что эти? Будут нападать, или как?

– Пока что пугают. А вот что после… поглядим. Ты пройдись по ограде, глянь, что там, на задах. Как бы не полезли в обход, пока мы на этих пялимся.

Йоля встала рядом с Мажугой и осмотрела линию синих. Те оставались на месте, ничего не делали. Потянулось ожидание, никто ничего не предпринимал, обе стороны разглядывали друг друга. Солнце медленно ползло вверх, стало понемногу припекать. Йоле надоело, она зевнула и присела у бруствера, подставив лицо солнышку. В небо глядеть ей по-прежнему было невмоготу, но сидеть так, зажмурившись, оказалось очень даже приятно. Она решила, что Астах со своими не будет нападать. Если бы хотели, то ударили бы сразу, пока защитники не изготовились, а теперь – чего ж? Теперь смысла нету.

Вооруженные работники, выстроившиеся за бруствером, зашевелились, обмениваясь короткими возгласами. Йоля привстала поглядеть, что там. Из синих сендеров вылезли несколько человек. Один, долговязый, в плаще и широкополой шляпе, размахивал руками и командовал. Слов отсюда было не разобрать. Подручный долговязого кивнул и побрел вверх по склону к воротам. Защитники следили за его приближением, все притихли – наконец-то хотя бы что-то случится.

Посланником оказался вчерашний крепыш, перетянутый ремнями. Подошел к воротам и уставился вверх.

– Ну, здорово, что ли, Мажуга! – громко сказал он. Старался мужик держаться невозмутимо, говорил нарочито спокойно, однако напряжение в голосе чувствовалось. Сейчас на переговорщика было направлено с десяток стволов, и он это видел.

– И тебе здоровия, – отозвался Ржавый. – Я гляжу, Астах меня послушался, самолично пожаловал.

– Ага, это он тебе уважение свое показывает. И с ним еще три десятка бойцов. Все тебя очень сильно уважают. Ну что, уступишь поле по-доброму? Или же нам стрельбу начинать? Подумай, Мажуга, ведь если сёдни отобьешься, назавтра снова жди гостей – у Астаха людей много, да и новых покликать завсегда недолго. На то золото, что ты хочешь, можно хоть сотню стволов набрать. Дешевле их один раз позвать, чем тебе кажен сезон деньгу отстегивать, сообрази же!

– Валяйте, приводите своих бандитов, и пусть стволов у них побольше будет, – кивнул Игнаш. – Я здесь оружейный рынок открою. С харьковскими столковаться мне недолго, они позволят. Чем больше бандитов ко мне Асташка пошлет, тем больше на моем рынке товару будет. Так что валяйте.

– Сговоришься, стало быть, с харьковскими?.. – угрюмо процедил переговорщик.

– Не веришь? Так сам у них спроси. Вон они как раз сюда катят.

Мажуга указал пальцем. Йоля глянула, куда он тычет, да и все на стене завертели головами, высматривая харьковчан. На белой нитке дороги показалось желтое пылевое облако, оно приближалось, распухало, в нем угадывались темные силуэты громоздких самоходов, по бокам от тракта тоже поднялась пыль – похоже, сендеры или мотоциклетки. Переговорщик оглянулся через плечо, охнул и аж слегка присел от неожиданности. Потом, придерживая тяжелую кобуру, засеменил с холма прочь – к своим. Тут Йоля догадалась, что приближаются и впрямь харьковчане – карательная колонна, которую обещался снарядить толстяк Самоха. Ловок дядька Мажуга, всех вокруг пальца обвел…

Тем временем люди Астаха тоже заметили пыль на дороге, хотя им внизу было видно не так хорошо, как с холма. Засуетились, засновали между сендерами, занимая сиденья. Моторы взревели, бронированный самоход пополз в сторону, за ним с места снялись несколько сендеров – синие перестраивались, разворачивая фронт навстречу харьковчанам, но и чтоб к ферме тылом не оказаться.

Желтое пылевое облако приближалось и росло на глазах. Уже можно было разглядеть, что в середине колонны над пылью торчит здоровенная башня, увенчанная ветряком. По случаю похода лопасти убрали, только спицы растопырились во все стороны. Показалась и головная машина, тяжелый бронированный самоход с открытым кузовом. Переговорщик Астаха добежал к фланговому сендеру, нырнул на сиденье, водитель стал разворачиваться.

Йоля во все глаза глядела на карателей. Боевые самоходы были ей знакомы, такие изредка проезжали по нижним уровням, а вот башню она видела впервые – подобные штуки поднимали из цехов по частям и собирали на поверхности, харьковчане и сами их внизу не видели. Вот колонна подъехала ближе, мотоциклетки проскочили в стороны, уже охватывая синий строй, бронированные самоходы тоже стали съезжать с тракта, строясь в линию против тех, что привел Астах. В сравнении с карателями синие не выглядели грозными, харьковчане оказались куда страшней. Переговорщик снова выбрался из сендера, теперь он шагал в степь – к строю харьковчан. Работники Мажуги наблюдали, они уже приободрились и заговорили громко – напряг снимали разговором, обменивались веселыми замечаниями в адрес Астаха и его людей, страх прошел. Еще бы, с такой поддержкой им некого бояться!

Переговорщик добрался к головной машине карателей. Йоля различила толстый пушечный ствол, торчащий над кузовом; еще там мелькали желтые безрукавки – полевая форма цеховых бойцов. Башня с ветряком замерла в центре строя, несколько карателей спрыгнули на землю и встали между броневыми бортами.

Беседа у переговорщика вышла короткая, вскоре он потрусил обратно. Синие стали разворачиваться. Выстроились колонной и покатили прочь. Это вызвало у защитников на стене новый приступ веселья. Один из крупных харьковских самоходов покинул строй и покатил к ферме.

– Открывай ворота, – распорядился Мажуга. – Йоля, возверни Макару пистолет.

– Ладно, если цепочку на меня вешать не велишь.

– Не велю. – Мажуга чуть улыбнулся. – Хватит с тебя. – Потом добавил: – Молодец, что не сбежала, а ко мне пришла, на стену. Сейчас пойдем новых гостей встречать, держись поблизости.

Йоля вернула оружие Макару, тот сердито вырвал «шершень» у нее из рук, пробурчал что-то неразборчиво. Злился, оно и понятно. Работники пошли со стены, только двое с оружием остались у ворот да караульные на вышках.

Внизу хозяин фермы отыскал взглядом Ористиду:

– Стол накрывай, как полагается. Сейчас оружейников принимать будем.

– С благодарностью? – уточнила та.

– С большой. Сама ж видишь, как они подъехали, очень даже удачно поспели.

– Это ты их, дядька Мажуга, удачно завлек, – не преминула вставить Йоля. – Они поди не знали, что у нас заваруха готовится, а ты вчерась нарочно переговорщика накрутил, чтобы этот Асташка нас стращать аккурат нынче заявился.

– Как есть заноза. – Игнаш глянул на Ористиду: – Видала? А вот что мне, Йоля, понравилось – ты сказала «нас». Это правильно.

– Какое еще «нас»?

– Что Асташка нас стращать будет. Не меня, а нас. Правильно сечешь.