Игрок 1. Что с нами будет?

А потом как-то вдруг получается, что он сидит на полу за барной стойкой в компании трех незнакомых людей, и одно из его желаний сбывается: двойная порция водки с содовой и капелькой лимонного сока. И к черту чувство вины! Рик знает, что от алкоголя его восприятие реальности обострится и каждое переживание будет предельно ярким, пусть даже потом от этих ярких мгновений настоящего не останется ничего, кроме смутных, обрывочных воспоминаний: как будто сыплешь в кастрюлю сознания глутамат натрия и ждешь, когда у тебя разболится башка.

Они заговорили о том, чему каждый из них научился на своей работе. С учетом сложившихся обстоятельств это было слегка неожиданно — такая тема для разговора. Но она почему-то казалась правильной. И очень важной. Карен закончила свой рассказ, теперь очередь Рейчел. Но прежде чем начинать, она спрашивает:

— А какая убойная сила у твоего дробовика?

— У этого красавца? Пять патронов в магазине, заряжен полукартечью — в общем, достаточно, чтобы уложить человека.

— Ты умеешь обращаться с огнестрельным оружием?

— Да.

Рик думает: «Эта девушка-робот весьма сексапильна».

Но тут девушка-робот убивает его безо всякого огнестрельного оружия:

— Хорошо, Рик. Могу я тебя попросить ограничить количество потребляемых коктейлей в течение ближайших часов? Может так получиться, что от твоей меткости будет зависеть жизнь всех нас, всех четверых.

А потом Рейчел начинает рассказывать, чему она научилась, занимаясь разведением белых лабораторных мышей.

— Во-первых, я сделала вывод, что число самцов по возможности надо свести до минимума. Самцы белых мышей издают специфический запах, к которому трудно привыкнуть даже за годы работы.

«О Господи, — думает Рик. — То есть я и раньше подозревал, что лабораторных мышей где-то специально разводят. Ведь откуда-то же они берутся. Из Коста-Рики? Из Западной Виргинии? Но чтобы — из гаража Рейчел?! К этому надо привыкнуть. И откуда она узнала, что я люблю выпить? Ладно, проехали. Что еще в этой мрачной помойке можно использовать как оружие?» Рик смотрит по сторонам и прикидывает про себя, что здесь можно приспособить в качестве инструмента для превышения пределов необходимой самообороны. Невскрытая жестяная канистра с сиропом кока-колы: если нагреть ее на плитке для кофе и выстрелить в нее из «винчестера», получится очень даже эффективная бомба. Любой карандаш или ручку можно всадить в яремную вену а-ля Джо Пеши. Можно намотать скатерть на голову снайпера и засунуть его этой самой головой в большую пластиковую бадью, предварительно наполненную водой.

Рейчел все еще продолжает рассказывать о своих белых мышах. Рик вдруг понимает, что слегка опьянел. Впрочем, и неудивительно, ведь до этого он четырнадцать месяцев не брал в рот ни капли спиртного. Рейчел говорит, что у мышей не так много потребностей, и понять эти потребности не составляет труда, и Рик неожиданно для себя выдает:

— Согласен.

Все оборачиваются к нему, и он продолжает:

— Но люди все-таки отличаются от мышей. Никогда не позволяйте другим узнать, что вам нужно от жизни или чего вы хотите добиться. С тем же успехом можно было бы послать им открытку: «Теперь ты знаешь, чего я хочу, и постарайся устроить так, чтобы я никогда этого не получил». В конечном итоге жизнь тебя убивает, но сначала она не дает сбыться твоим самым заветным желаниям. Я так устал от того, что никогда не получаю, чего хочу. Или же получаю, но как в той сказке про обезьянью лапу. Желание сбывается, однако при этом к нему прилагается такое, что уж лучше бы оно не сбылось.

Если Рейчел и раздражена, что ее перебили, она никак этого не проявляет.

— Я не плачусь на жизнь, — добавляет Рик. — Я не озлобился, ничего… Просто высказываю свое мнение.

Где-то вдалеке гремит взрыв. Все замирают, напряженно прислушиваются.

Люк смотрит на Рика и говорит:

— Помыслы в сердце человека — глубокие воды.

— Я нисколько не лучше отца, — говорит Рик. — Они сейчас в Саскачеване. Его печень давно развалилась. Он должен был умереть еще лет десять назад. Но он стал принимать по 2000 МЕ витамина Д в день, и теперь у него иммунная система, как у резиновой жевательной игрушки для питбулей.

— Мой отец — алкоголик, — говорит Рейчел. — И он считает, что я не совсем человек, так что я собираюсь его удивить: произвести потомство. И тогда он уже не скажет, что я не человек.

Все изумленно глядят на нее. Она говорит, обращаясь к Рику:

— Пожалуйста, сегодня больше не пей. Ради меня.

Рик смотрит на Рейчел, думает над услышанным, потом отставляет стакан в сторону. Он и не знал, что это может быть так просто.

Снаружи раздался еще один взрыв, на этот раз — ближе.

— Самолетов не слышно, но дело не в самолетах, — сказал Люк. — Сирен тоже не слышно. Вообще ничего. Ни машин, ни самолетов, ни вертолетов… Но дело не в них. Такое ощущение, будто само время остановилось.

— По идее, — сказала Карен, — сюда уже должен был прибыть отряд спецназа. Не говоря уже о «Морских котиках», Джеймсе Бонде и «ангелах Чарли».

Рейчел смотрела на Рика, и его возбуждал ее пристальный взгляд. Он и не думал, что она способна вот так смотреть. А сам Рик тем временем уже уронил первую костяшку в каскадном падении влюбленности. Он прямо чувствовал, как влюбляется. Давным-давно он смотрел одну телеигру, и там был вопрос, сколько раз в жизни человек может влюбиться в среднем. Ответ был: шесть раз. И с тех пор Рик уверовал, что в человеческой жизни может быть не больше шести настоящих влюбленностей. Согласно этому правилу, у Рика осталась всего одна «неиспользованная» любовь: пять уже прогорели, причем три из них — до того, как Рику исполнилось двадцать два. И вот теперь молот бьет по наковальне и закрепляет звенья цепи, и любовь обретает форму, становится прочной, реальной и долговечной. Рику очень хотелось влюбиться опять — даже больше, чем изменить свою жизнь и себя самого с помощью курса активного управления собственной жизнью от Лесли Фримонта, — но что, если эта последняя любовь пропадет всуе? Он так и останется одиноким на всю оставшуюся жизнь. Или ему придется искать замену любви: какой-нибудь новый, экстремальный опыт, — но Рик слабо себе представляет, что это может быть. Как бы там ни было, сидя на полу под барной стойкой, он рассуждал: «Интересно, а Рейчел что-то ко мне испытывает? Как сделать так, чтобы она что-то чувствовала ко мне, если в силу физиологических причин эта женщина вообще не способна испытывать чувства? И все же мне кажется, я могу до нее достучаться. Могу сделать так, чтобы она поняла, что значит любить».

— Рейчел, налить тебе выпить?

— Да, пожалуйста. Имбирный эль.

— Сейчас.

— Так, ребята, — сказала Карен, — давайте решать, что нам делать. Или мы будем просто сидеть и ждать, пока нас не пристрелят, как Уоррена?

— А что мы еще можем сделать? — ответил Люк. Он нашел коробку, куда складывали все вещи, забытые посетителями в баре. Там обнаружилось три мобильных телефона. И один из них даже работал.

— Рик, возьми. Позвони сыну.

Рик передал Рейчел имбирный эль и взял у Люка телефон. Но не успел он набрать номер, как у Карен зазвонил ее мобильный.

— Кейси?

— Мам, они подожгли торговый центр! Столько дыма! Наверное, его видно из космоса. Тут сплошная анархия.

— Кейси, ты уже дома?

— Да, дома. Хотя там, на улице, так интересно. Дурдом, как он есть.

— Ты дозвонилась в полицию?

— Пытаюсь звонить. Но никто не берет трубку.

— Кейси, никуда не ходи. Сиди дома. Ты отцу не звонила?

— Не могу дозвониться.

Связь оборвалась.

Рик попробовал дозвониться сыну, но не смог. Ни с телефона Карен, ни с телефонов из коробки «бюро находок». Разговор как-то сам собой выдохся. Все сидели молча.

Люк

Три года назад состояние отца, страдавшего рано проявившейся болезнью Альцгеймера, стало настолько тяжелым, что он больше не мог оставаться дома — его беспощадный, суровый отец, который однажды сказал Люку, когда они вместе гуляли по пляжу: «Я не отбрасываю тень, сынок. Я излучаю свет»; его непреклонный отец, Калеб, который однажды сказал Люку, что противоположность труда — это не леность, а воровство.

Калеб воспитывал Люка так, словно не сомневался, что тот пойдет по его стопам, и в то же время ясно давал понять, что Люк никогда не станет таким же возвышенно-одухотворенным, как он сам. Как это часто бывает, когда отцовское эго борется с сыновним, битвы были тяжелыми, мерзкими и при этом весьма патетическими. Люку особенно запомнился один случай. Ему тогда было девять лет. Отец зашел к нему в комнату и увидел, что он играет в пластмассовых солдатиков. Калеб сходил за радиотелефоном, вернулся в детскую, сел на кровать и сказал:

— Ладно, пусть твои солдатики убивают друг друга, но каждый раз, когда кто-то из них умирает, я буду звонить его матери.

— Папа, это просто пластмассовые солдатики.

— Для тебя — да, но не для лучшей части тебя.

— Ладно, звони их мамам.

— И буду звонить. Вон там, вижу, один упал… — Калеб набрал номер из семи цифр, поднес трубку к уху и, хотя Люк ясно слышал в трубке гудок, проговорил: — Алло? Миссис Миллер? Говорит пастор Френч. Боюсь, у меня для вас очень плохие новости, миссис Миллер. Ваш сын погиб. Нет, никакой ошибки нет. Он сегодня геройски погиб в бою. В каком бою? Я не знаю. Вам надо поговорить с человеком, которого я когда-то считал своим сыном. Он должен знать, что это был за бой. Мне очень жаль, миссис Миллер. Примите мои соболезнования. Миссис Миллер, не плачьте, пожалуйста. Слезами горю не поможешь. Да, я абсолютно уверен, что он погиб. Да. И убийца — мой сын.

Эта борьба не прекращалась до тех самых пор, пока отца не скосила болезнь Альцгеймера, причем началась она быстро и развивалась стремительно. Мать Люка, совершенно раздавленная горем, все же сумела устроить отца в клинику на Западном берегу, учрежденную специально для бывших священнослужителей. Она сама повезла туда Калеба на машине, и в дороге они попали под горный обвал вместе с десятком других машин. Слой земли и камней был таким толстым, что откопать пострадавших не представлялось возможным. С тех пор Люку приходится жить с мыслью, что они все еще там, под толщей камней и земли, — эти покрытые мясом скелеты в своих «фольксвагенах», «олдсмобилях», «катласах» и микроавтобусах, — и останутся там навсегда, замурованные в горном склоне на миллиарды лет, пока солнце не вспыхнет сверхновой звездой. Эти тела связывают нас с будущим. Они застыли во времени. Завтра = вчера = сегодня = то же самое, всегда.

Их гробница в толще горы — совсем не то, что могила на кладбище. Два метра земли — это ничто. Через какую-то сотню лет могилы нашего времени превратятся в богатый источник дохода для неразборчивых в средствах мародеров. Но погребение внутри горы — это же с ума сойти, если задуматься. Когда закончится время? Когда закончатся люди? Сегодня утром, в самолете, летящем в Торонто, Люк размышлял о времени и эволюции. Давай думать на дальнюю перспективу, Люк. К чему мы идем, во что эволюционируем? Мы так и будем жить-поживать, изо дня в день, заниматься своими делами, пить кофе, строить поля для гольфа, снимать фотокопии с документов и воевать, пока мы все не мутируем и не превратимся в какой-то другой биологический вид? И долго мы еще будем делать все то, что делаем сейчас? Если мы не мутируем быстро, то и через десять тысяч лет мы останемся точно такими же, как сейчас, только ресурсы планеты будут исчерпаны. Уменьшится ли население Земли? Должно уменьшиться, хотя бы уже потому, что Солнце когда-нибудь взорвется и превратится в сверхновую. Так когда же закончится человечество, каким мы его знаем? Когда закончатся люди? Когда население начнет уменьшаться? Это не просто гипотезы, это математическая достоверность. Вопрос только когда? Когда? Когда?

Даже при том что Люк больше не верит в Бога, он верит в грех. Он верит, что человеческая способность в любой момент совершить любой из возможных грехов — это именно то, что отделяет людей от всего остального в мире: спагетти, переплетной бумаги, глубоководных рыб, эдельвейсов, горы Мак-Кинли. Только люди могут совершать грехи, это их уникальное свойство. Даже тот, кто старается жить честно и праведно, все равно столь же далек от святой благодати, как Душитель с холмов или любой демон из ада, когда-либо пытавшийся отравить воду в деревенском колодце.

С точки зрения Люка, грех определяет жизнь человека, внося в нее элемент безнадежной печали и чудовищности. Люк точно знает, что чудовища существуют: создания в человеческом облике, но без души. Ронни, который поджег свой дом, где находились двое его детей. Лейси, тушившая сигареты о ручки своего грудного ребенка. По сравнению с чудовищами какие-то жалкие семь смертных грехов кажутся чуть ли не очаровательной шалостью и уж точно — оторванными от реальности двадцать первого века. Люк уверен, что грехи остро нуждаются в обновлении, и мысленно составляет список современных грехов, которые религиям стоит принять к рассмотрению: готовность терпеть информационные перегрузки; равнодушное отношение к поддержанию демократии; умышленное незнание истории; приравнивание походов по магазинам к творческой деятельности; отказ от рефлективного мышления; вера в то, что эффектное зрелище — это реальность; бездумное подражание знаменитостям. И еще много всего, очень много.

«Господи, — думает Люк, — я просто категоричный мудак с кучей предубеждений. Я превращаюсь в отца — надо больше стараться, чтобы стать другим. Одной только утраты веры явно недостаточно». Но Люк, конечно же, знает — этому он научился, общаясь с паствой, — что чем больше человек старается отличаться от своих родителей, тем вернее становится точно таким же.

Люк замечает, что Рик поглядывает на Рейчел, а та, похоже, заглядывается на Рика. Украденные двадцать тысяч в кармане у Люка явно уже ничего не стоят в обществе постнефтяной экономики, так что его дарвиновское преимущество перед Риком больше не действует. Но Люк хочет жить, и эта потребность сильнее других побуждений, даже стремления к воспроизводству себе подобных. И вот уже Люк наблюдает за тем, как Рик, стоящий на барной стойке, снимает решетку с вентиляционного люка на потолке. План такой: они с Риком залезут в вентиляционную шахту и попытаются найти решетки или смотровые окошки, выходящие наружу. Если у них получится обнаружить снайпера или снайперов, тогда можно будет подумать, что делать дальше.

Решетка отделяется от потолка с приглушенным сухим щелчком, похожим на звук, с которым ком земли бьет о крышку гроба. Рик заглядывает в люк.

— Ничего себе! Здесь столько места! Честное слово. Настоящий чердак!

Карен говорит:

— Не кричи, говори тише.

— Ну, я полез. Когда поднимусь, передайте мне дробовик.

— Ты с ним осторожнее! — говорит Карен.

Рик забирается в вентиляционную шахту. Люк передает ему дробовик и сам лезет следом. Внутри темно, но не настолько темно, чтобы совсем ничего не видеть. Жаркий солнечный свет сочится сквозь вентиляционные отверстия с обеих сторон и через шахты для труб, соединяющих крышу с недрами здания.

Люк говорит:

— Тише… — и подносит палец к губам. — Слышишь?

Мужчины молчат, прислушиваются. У них над головой, ближе к восточному краю крыши, слышны шаги, скрипящие по гравию.

Люк говорит:

— Это он.

Люк с Риком ползком пробираются к ближайшему отверстию в потолке. Рик заглядывает туда, делает знак Люку, что все о’кей, и, стараясь не шуметь, лезет вверх по наклонной вентиляционной шахте. Там достаточно места, и Люк лезет следом. Сквозь планки решетки, закрывающей шахту со стороны крыши, им виден снайпер. Весь напряженный, словно натянутая струна, он стоит навытяжку у невысокого, по колено, ограждения, идущего по краю крыши. Он похож на учителя химии в старшей школе — уж точно не на шаблонного смуглолицего террориста. Темная борода, бежевые летние брюки, джинсовая рубашка на молнии а-ля Джеймс Дин, черная бейсболка и темные очки из гардероба серийного убийцы — точно такие же, как у застреленного им Уоррена. Хотя нет, не такие же… Люк понимает, что это и есть очки Уоррена. Типа охотничий трофей.

— Он там один? — прошептал Рик.

— Какого черта он делает там на крыше? И как он туда забрался?

— Сейчас я его сниму, — сказал Рик.

— Давай, — сказал Люк, а потом придержал Рика за руку. — Погоди. Ты уверен, что он там один?

Они осмотрелись по сторонам, благо выход вентиляционной шахты давал обзор на все 360 градусов. На юге — в той стороне, где были взрывы, — полыхал мощный пожар. Пока Люк с Риком смотрели туда, раздался еще один взрыв. В небо поднялось грибовидное облако: черное, в сияющих бирюзовых разводах. Людей не было видно вообще. Снайпер стоял почти неподвижно, не подавал никаких сигналов, явно не переговаривался ни с кем на языке жестов. Его внимание было сосредоточено в основном на пятнадцатиэтажном здании отеля. В окнах отеля никто не стоял — и это понятно. Они же там не законченные идиоты, чтобы торчать в окнах. Где-то ревели сирены, но очень-очень далеко. Неподалеку проехал автомобиль: его не было видно, но было слышно. Но в общем и целом мир погрузился в безмолвие.

Несмотря на жару, Люка пробирал озноб, когда он смотрел на это чудовище в человеческом облике, на убийцу, стоявшего на краю крыши и поджидавшего очередную жертву. Однажды у Люка было тяжелейшее пищевое отравление, и тогда он себя чувствовал точно так же: как будто жаришься на огне и одновременно тебя знобит, и ты никак не можешь согреться. С виду это чудовище казалось таким безобидным — и это было страшнее всего. В тихом омуте действительно годятся черти.

— Только ты не шуми, — сказал Люк, — чтобы не накосячить. Господи, это облако химикатов… оно идет в нашу сторону…

Темное мутное облако размером с целый погодный фронт плыло в сторону бара, но его угрожающее приближение никак не повлияло на поведение чудовища на крыше. Снайпер неторопливо прошелся туда-сюда вдоль восточного края крыши, высматривая новые жертвы. Похоже, он был уверен в своей безнаказанности. Снизу донесся какой-то звук. Кажется, у главного входа в отель. Снайпер отреагировал мгновенно: вскинул ружье и выстрелил трижды. Люк с Риком услышали женский крик, а потом стало тихо. Чудовище опустилось на колени и под прикрытием низенького ограждения на краю крыши быстро перезарядило свой 6,5-миллиметровый итальянский карабин — точно такой же, как тот, из которого Ли Харви Освальд застрелил Джона Кеннеди в 1963 году. Рик узнал эту модель и сказал Люку, что это такое, добавив:

— Мужик понимает, что делает. И знает историю.

— Это меня утешает, Рик.

— Я просто хочу сказать, что он игрок.

— Ты бы лучше его пристрелил поскорее.

Рик попытался прицелиться через прорезь в решетке, но планки располагались очень неудобно. Да и места было маловато. Люк осмотрел крышу в поисках более просторного вентиляционного выхода, который был бы поближе к чудовищу.

— Давай-ка переберемся туда.

Они спустились обратно на низкий чердак и перебрались на другую сторону крыши, прислушиваясь к шагам чудовища наверху. Снайпер прошелся туда-сюда, остановился. Снова прошелся. Остановился опять.

Люк сказал:

— Он не знает, что мы его обнаружили. Так что у нас преимущество. Думаю, мы сумеем его уложить.

Они поднялись по другой шахте, которая была гораздо просторнее первой. Есть контакт!

— Думаю, все получится, — прошептал Рик.

Люк сказал:

— Ну, давай уже. Раз решил, надо делать, — и понял, что в своем нетерпении он говорит в точности так, как Калеб. А потом, посреди всего этого сюрреалистического безумия, он задумался о семьях. В конечном итоге на каждую отдельно взятую семью в среднем приходится то же количество испытаний, несчастий и различных болезней, что и на любую другую семью. В одной семье может быть больше случаев рака, в другой — больше случаев шизофрении или биполярных аффективных расстройств, но в конечном итоге все каждый раз сводится к одному большому семейному бедствию. Собственно, поэтому у большинства людей и возникает двойственное отношение к семейной истории, приводящее к нежеланию углубляться в историю своей семьи дальше трех-четырех поколений. И тому есть немало причин: меньше знаешь — лучше спишь. Калеб однажды сказал: «Будь ты хоть сотню раз набожным, люди — мерзость и грязь». А Люк бы добавил: «Все мы мерзость и грязь в глазах Господа».

Люк очнулся от глубокой задумчивости, возвращаясь в реальность.

— Давай уже, — прошипел он. — Стреляй.

— Хорошо.