Игрок 1. Что с нами будет?

— Почему ты убил Лесли Фримонта?

— Почему? Потому что он рвался на небеса, но не хотел умирать.

— Не понимаю… объясни.

— Он был пленником этого мира. Считал, что счастье земное — это все, что нам нужно. «Курс обучения активному управлению собственной жизнью». Это что, черт возьми? Лесли Фримонт считал, что люди видят себя этакими бездонными колодцами творчества и уникальности. Но для Бога мы все равны. Для Бога нет никого особенного, Он никого не выделяет. И жизнь на земле — это всего лишь короткая остановка на пути к величайшему блаженству или же величайшей муке.

Берт говорит в точности, как отец Люка.

В свое время Калеб говорил с точно таким же проповедническим пылом. Старый мерзавец Калеб, уже три года как мертвый, вернувшийся в землю, которой он принадлежит, — этой земле, этой планете, этой Солнечной системе. Зачем заводить сына только с той целью, чтобы у тебя всегда был при себе спарринг-партнер? Только с той целью, чтобы превратить его в свое мелкомасштабное подобие? Когда-то Люк думал, что сможет преодолеть духовную низость и мелочность Калеба — когда был подростком, когда уподобил Калеба и Бога погоде. Погода может тебе не нравиться, но твои предпочтения тут ничего не решают. Погода никак от тебя не зависит. Она просто есть. И тебе нужно с этим смириться. Скорбь и печаль — они всегда присутствуют в человеческой жизни. Всегда были и будут. И один человек ничего не изменит и не исправит. Люк превратился в плохого мальчишку из тех, кого опасается каждая мама, имеющая дочь: как бы ее славная девочка не связалась с таким уродом. Он выпивал, угонял машины со стоянки рядом с автомастерской, исчезал из дома на несколько дней, закидывался экстази в компании местного хулиганья, курившего под навесом у бейсбольного поля. Люк говорил себе, что вера в Бога — это просто один из способов справляться с такими вещами, которые тебе не подвластны. Отец утверждал, что подобная точка зрения жалка и убога; что человек, забывший свой нравственный долг, убог и жалок.

Люк понимает, что его период юношеского бунтарства был необходимым шагом на пути к тому, чтобы стать пастором в церкви. Какой дельный совет может дать страждущим тихий пай-мальчик?

Карен спрашивает у Берта:

— Ты женат?

— Нет, — отвечает он резко. — А ты замужем?

— Нет. Я была замужем, а теперь развелась. А ты был женат?

Берт красноречиво молчит, и становится ясно, что ответ «да».

— Она тебя бросила, не так ли? — говорит Люк.

— А ты не лезь в мою жизнь, — психует Берт.

Ага… Люк уже видел такое не раз. Синдром брошенного супруга, проявившийся в гипертрофированно рьяной вере. Брошенные мужья — кстати, гораздо чаще, чем брошенные жены, — уходят в религию и превращаются в настоящих фанатиков. Частный случай синдрома навязчивых состояний, мало чем отличающийся от маниакального мытья рук или болезненного нежелания выбрасывать старые газеты.

Берт говорит:

— У тебя на руке, пастор Люк, тоже что-то не видать обручального кольца.

Такого Люк не ожидал. Он растерянно смотрит на Берта, и тот продолжает:

— Ага. Похоже, я задел тебя за живое. На гомика ты не похож, стало быть, остается предположить, что в тебе явно что-то не так. Бракованный товар. И ты сам знаешь, что это правда. Карен, а ты как думаешь… Люк похож на бракованный товар?

Люк думает: «Вот же умеет человек поставить другого в неловкое положение». Потом он смотрит на Карен. Она стоит, скрестив руки на груди, и по ее лицу видно, что ей действительно интересно узнать, почему Люк одинок.

— Так, давайте уточним. После всего, что случилось — и что происходит сейчас, — вам двоим хочется знать, почему я до сих пор не женат?

Карен и Берт молча кивают.

— Ну, ладно…

Почему ты до сих пор не женат, Люк?

Люк часто об этом задумывался. Почему?

— Мой отец был пастором в церкви и хотел, чтобы я тоже стал пастором. Но я взбунтовался. Да, сын священника и все такое… Кстати, женщинам это нравится. Кажется им привлекательным, уж поверьте мне на слово. В общем, я взбунтовался, но к двадцати годам я достаточно повидал мир, чтобы понять, что главный враг человека — это он сам, и что если нам и нужна защита, то лишь от самих себя. Я это понял и вернулся в церковь. И… — Люк старался быть честным и искренним, насколько вообще может быть искренним человек, целящийся в другого из дробовика. — Я знал, что мой дух пребывает в смятении. И что мне будет очень непросто спасти свою душу. То есть мне так представлялось тогда. Но когда я вернулся в церковь, оказалось, что моим прихожанкам хотелось видеть во мне доброго пастыря, этакого святого наставника, который им обеспечит частное скоростное шоссе прямо к Господу Богу. Но беда в том, что я уже не был плохим мальчишкой, как не был и благочестивым пай-мальчиком, хотя и стал пастором. А из тех, кто находится посередине, я никогда никому не нравился. Знаете, мне уже тридцать с гаком, но мне так и не встретился ни один человек, который знал бы меня. То есть знал по-настоящему. И это обидно. Впрочем, мне кажется, что люди в принципе непознаваемы. Мы совершенно друг друга не знаем.

Услышав эти последние слова, Карен пристально посмотрела на Люка, сосредоточив на нем все внимание.

— Чтобы это понять, нужно время. Как-то я путано все излагаю. Я человек. Я по-прежнему заперт… во времени… заперт в мире вещей.

— Продолжай, — сказала Карен. — Нормально ты излагаешь. Продолжай.

— Хорошо, да… наверное, я и вправду бракованный товар. Сломленный человек. Я всерьез сомневаюсь в избранном мною пути. Я постоянно иду на какие-то компромиссы и вечно терзаюсь, правильно ли поступил.

Люк сел за столик напротив Берта, а Карен стала между ними.

— Продолжай, — сказал Берт.

— В какой-то момент у меня было чувство, что у меня действительно есть душа. Она ощущалась, как маленький, ярко светящийся уголек. Где-то внутри, в животе. Она казалась такой настоящей.

— Так кто тебя бросил? — спросил Берт и добавил: — Рыбак рыбака видит издалека.

— А это важно?

— Да, важно.

— А по-моему, не важно. Вообще все не важно. Что бы я ни делал, конец известен. Потому что я все равно унаследую болезнь Альцгеймера. От этого урода, моего отца.

Глаза Карен широко распахнулись.

— Вот она, истинная причина, — продолжал Люк. — Вот почему в моей жизни все идет наперекосяк. Когда мне исполнится пятьдесят пять, моя вселенная начнет потихонечку распадаться. И какой смысл напрягаться и что-то делать?!

Из задней комнаты донеслись какие-то странные звуки.

Карен спросила:

— Что это?

— Кажется, эти двое затеяли секс, — сказал Берт.

Звуки не умолкали.

Карен спросила:

— Ей же есть восемнадцать, да?

Берт взглянул на Люка, который сидел, поджав губы.

— А ты ревнуешь, да? — спросил Берт. — Дай-ка я угадаю… Ты думал, ей нравишься ты.

— Сейчас меня больше интересует, что у тебя в голове, Берт, — перебила его Карен.

— В смысле?

— Вот ты ходишь с ружьем. Убиваешь людей. Почему?

— Карен, я вижу, что ты не веришь.

— Во что?

— В Бога. В великую истину.

— Ну, расскажи мне об этом. А я послушаю.

— Тебе нужно признать, что твой нынешний путь — это смерть, которая лишь притворяется жизнью.

— Поясни.

— Тебе нужно взглянуть на вселенную, как на скопление огромных камней и гигантских шаров горящего газа, подчиняющихся определенным законам. А потом спросить себя: для чего это все? Напомнить себе, что мы — живые существа. С загадочными побуждениями и порывами, которые говорят нам, что вселенная — это место, исполненное удивительных тайн, а не просто вакуум, набитый камнями и лавой. Мы рождаемся отделенными от Бога — и жизнь вновь и вновь напоминает нам об этом, — и все-таки мы реальны. У нас есть имена, у нас есть свои жизни. Мы что-то значим. Не можем не значить.

— Ага.

— Твоя жизнь чрезмерно проста, Карен. Тебе заморочили голову, так чтобы ты не задавалась вопросом о своей бессмертной душе. Ты это знаешь?

— Вот ты мне сейчас и расскажешь.

— Карен, скажи мне, что в тебе — ты сама? Где ты начинаешься и кончаешься? Что есть ты? Невидимый шелк, сотканный из твоих воспоминаний? Душа? Электричество? Что именно собой представляет это твое настоящее «я»? Оно знает, что в каждом из нас заключен бесконечный свет — свет ярче солнца, свет, сокрытый в человеческом разуме? Знает ли настоящая Карен о том, что когда мы спим по ночам, когда гуляем по полю и видим дерево со спящими птицами, когда обманываем друзей по мелочам, когда занимаемся любовью, мы препарируем наши души, вскрываем их и зашиваем обратно? Все душевные травмы и исцеления, все потрясения, происходящие у нас внутри, — они не видны на поверхности, их результаты непредсказуемы и необъяснимы. Но если бы ты могла видеть свет, этот невидимый свет души, что горит в каждом из нас, — в магазине, где мы покупаем продукты, на прогулке с собакой, в библиотеке… Возможно, он бы тебя ослепил, этот свет. Если бы ты могла его видеть.

Люк закатил глаза:

— Для чудовища ты говоришь как-то уж слишком красиво.

Берт резко обернулся к Люку:

— А ты помолчи. — Он повернулся обратно к Карен. — Карен, ты мне нравишься. И быть может, именно сегодня ты наконец проснешься от долгого мертвого сна, которым была твоя жизнь до этой минуты.

— То есть ты утверждаешь, что почти сорок лет я спала? И что же я делала все это время?

— Я не знаю. Ты была частью мира — пребывала во времени, но не в вечности. Я слышу голос твоей души, Карен. Тихий голос, похожий на скрипы и стоны старого дома, который легонько смещается на фундаменте. В моем сердце он ощущается, как то мгновение раз в году, когда ты выходишь на улицу, вдыхаешь воздух и понимаешь, что пришла осень. Только это не осень, Карен. Это вечность. Разбери баррикаду и посмотри, что происходит за дверью. Посмотри на этот пугающий и сияющий новый век, в котором солнце обжигает глаза невинных, в котором оно полыхает когда и где хочет, и ночь уже не дает передышки. Где в таком месте найти милосердие? Где найти правильный путь? Грядет анархия. Офисные небоскребы обрушатся, и, когда мы начнем разбирать обломки, мы увидим, что люди, бывшие внутри, спрессовались в бриллианты под давлением всеразрушающей силы. Бриллианты — это их души.

Люк услышал шаги — в зал вошли Рик и Рейчел.

— Ага, — сказал Берт. — Вот и наши голубки.

— Слушай, ты… Берт, — с ходу проговорил Рик. — А как ты забрался на крышу бара?

— Там у восточной стены припаркован грузовичок с автоподъемником.

— Вот как все просто, оказывается.

Рейчел

Рейчел спрашивает у Карен:

— Карен, а вот так оно все и бывает в снах?

— Что? Ты о чем?

— Ну вот как сейчас. Света нет, но все продолжается. Продолжает происходить. Так оно все и бывает в снах?

— Ты что, никогда не видела сны?

— Может, и видела, просто не помню. Сновидения, они для нормальных людей. А я просто сплю.

— Это грустно.

— Почему грустно?

— Потому что… — Карен на секунду задумывается. — Потому что сны — это часть нашей жизни. Если ты видишь сны, значит, ты живешь.

— Я думаю, что сновидения — это биологическая реакция на вращение планеты. На тот факт, что на Земле есть день и ночь.

— Ты несправедлива к сновидениям. Их нельзя аккуратно разложить по полочкам. Они бывают волшебными и прекрасными.

— Но если ты принимаешь хорошие сны, значит, ты должен принять и кошмары, а кошмары, я знаю, это очень плохо. И если сны — это так замечательно, то почему же никто до сих пор не изобрел лекарственный препарат для стимуляции хороших снов? Снотворное — да, оно есть. Но это, чтобы заснуть. А чтобы видеть хорошие сны? Кто-нибудь занимался этим вопросом?

Лицо Рика, склонившегося над круглой лампой с горящей свечой внутри, как будто светится оранжевым светом. Рейчел смотрит на Рика. У него видны зубы, но уголки рта подняты вверх, и Рейчел понимает, что он ей улыбается.

— Нет, Рейчел, это не сон, — говорит он. — Это реальная жизнь, наяву. Здесь и сейчас. Ты. Я. Мы. И эти свечи… как в том мультфильме. Как будто мы в ресторане едим спагетти с Леди и Бродягой.

Рейчел уверена, что теперь она без труда отличит Рика от Люка. В данный момент она узнает Рика по голосу. Рика — отца ее будущего ребенка, которого они сделали вместе буквально десять минут назад.

Пока Рейчел помогает Рику расставлять и зажигать свечи, она размышляет о том, почему он захотел сделать с ней вместе ребенка. Потому что она красивая? Потому что он в нее влюбился? Потому что он «кобель», как называет это ее мама? Кобель — это значит самец собаки. Но как человек может быть собакой? Или наоборот? Но если бы это было возможно, что плохого в том, чтобы стать собакой? Папа Рейчел говорит, что, если бы домашние кошки были в два раза больше размером, их скорее всего запретили бы держать дома и пришлось бы их перестрелять, но, если собаки стали бы даже в три раза больше размером, они все равно остались бы друзьями человека. Наверное, в этом и заключается разница между собакой и кошкой.

Рейчел проигрывает в памяти все события, произошедшие за последние полчаса. В голове как бы идут две дорожки: нормальные воспоминания и резервные копии, созданные мозжечковой миндалиной. Когда Рик попросил Рейчел помочь ему разобраться с протечкой токсинов, она с радостью согласилась. А потом в ее жизнь вошло нечто новое, нечто такое, что она не могла объяснить с рациональных позиций. Рик забрался на какие-то пластиковые ящики, а Рейчел держала его за ноги, чтобы он не упал, пока будет закрывать окошко. Но когда он закончил, он не торопился слезать — и Рейчел не отпустила его. Она продолжала держать его ноги, хотя в этом уже не было необходимости. Рейчел откуда-то знала, что, если сейчас отпустить Рика, она что-то упустит в жизни — что-то такое, что может и не повториться. Она чувствовала… да, в этом-то все и дело. Она чувствовала. У нее были чувства, но не было слов, чтобы описать эти чувства. Вот так, наверное, и живут все нормальные люди: не понимают, что с ними творится, импровизируют, пытаются как-то обозначать вещи, не поддающиеся обозначению.

Рейчел подумала: «Ну, ладно, Боже. Сегодня я столько раз слышала о тебе. Я обращусь к тебе только раз, так что слушай внимательно. Дорогой Господь Бог, пожалуйста, дай мне знак, что испытывать подобные чувства — это и значит быть человеком. Дорогой Господь Бог, пожалуйста, дай мне знак, что испытывать подобные чувства — это и значит быть женщиной. Дорогой Господь Бог, я тебя очень прошу, сделай так, чтобы я стала как все — хотя бы раз в жизни. Всего один раз, сейчас, и больше я никогда не буду ни о чем просить. Я тебя больше не побеспокою. Может, я даже в тебя поверю. Но если ты собираешься выполнить мою просьбу, сделай это сейчас. Потом будет уже не нужно. Пусть все случится сейчас, пока я стою в этой кладовке, в коктейль-баре отеля в аэропорту, в самом начале двадцать первого века, в центре североамериканского континента. Пусть все случится сейчас, когда я держу ноги этого человека, чувствую, как напрягаются его мышцы, чувствую исходящее от них тепло. Я прикасаюсь к кому-то, и мне не хочется закричать, не хочется убежать — на самом деле мне хочется прямо противоположного. Вот так, дорогой Господь Бог. Это все, что мне нужно. И больше я ни о чем тебя не попрошу».

И Бог выполнил ее просьбу.

Рейчел оглядела бар в мерцающем свете свечей. Все молчали, и Рейчел сказала:

— Дома, когда все хорошо и есть настроение, мы иногда играем в «Скрабл». Только мы убираем несколько гласных, чтобы было сложнее и интереснее. У тебя здесь нет «Скрабла», Рик?

— Нет, «Скрабла» нет. Налить тебе еще имбирного эля?

— Спасибо, Рик.

Воздух в баре стал влажным, и Рейчел это не нравилось — влажность создавала неприятные ощущения, как будто к Рейчел прикасаются незнакомцы. Какая-то часть ее разума стремилась укрыться в «далеком прекрасном мире», но после недавних событий этот мир уже не казался таким привлекательным, как раньше. Рейчел решила, что она, наверное, уже забеременела — должна была забеременеть, потому что сделала все, что для этого нужно. А ребенка нельзя брать с собой в далекий прекрасный мир, потому что дети требуют непрестанного внимания и заботы. Плюс к тому, у Рейчел было странное ощущение, что уйти в этот далекий мир означало бы вернуться назад во времени, а это было бы неправильно. За последние пару часов Рейчел так хорошо продвинулась. Она заслужила право быть частью этого мира, мира нормальных людей. И Бог дал ей то, о чем она просила. Может быть, Бог — это и есть ее далекий прекрасный мир, просто раньше она называла его неправильно.