От Карпат до Амура

– Будем брать всех? – подобрался жандарм.

– Конечно, – чуть удивился император. – Иначе и не стоило бы затеваться.

– А что будем делать с задержанными? Позвольте еще раз уточнить… Может быть, все-таки высылать, так сказать, за пределы?

– Нет! Делаем, как решили!

– И без суда?

– Владимир Федорович, мне непонятны ваши сомнения в последний момент. Вам не кажется, что это сейчас не то что неуместно, а позволяет усомниться в вашей преданности Отечеству и Престолу?

– Ваше величество, мои сомнения продиктованы именно заботой о вас и об Отечестве. Может быть, все-таки перед отправкой проведем суд? Хотя бы один? Чисто символический? Возможен международный скандал…

– С каких это пор жандармы стали опасаться скандалов? – впервые в кабинете прозвучал голос Марии Федоровны. – Вашему ведомству к ним не привыкать! Да и не скандалов сейчас опасаться нужно. Ведь так, Николай Николаевич? Армия готова выполнить свою задачу в случае обострения обстановки?

– Мы уже оговаривали это не один раз, – на бесстрастном лице главнокомандующего не промелькнуло ни одной эмоции.

– Вам понятно, Владимир Федорович? Не нужно оглядываться на Европу. Здесь вам не там! Здесь Россия! Делайте свое дело и не сомневайтесь! От решительных действий каждого вашего подчиненного будет зависеть качество всей проделанной работы в целом, – Николай Александрович перехватил у матери нить разговора. – Можете идти. И начинайте, начинайте уже работать, арестантские вагоны простаивают. Докладывать о результатах будете каждый час лично мне.

Император проводил взглядом вышедшего из кабинета Джунковского, подождал, пока за ним закроются двери, и повернулся к Батюшину:

– Вам все понятно, Николай Степанович?

– Так точно! Мои люди стараются по мере сил.

– Вы тоже можете идти. И тоже докладывайте каждый час. У вас сейчас будет очень много работы как у нас в стране, так и за рубежом. Еще никогда в истории России не случалось того, что мы с вами решили проделать. В случае возникновения чрезвычайных ситуаций связывайтесь со мной немедленно. И постарайтесь не перетягивать на себя одеяло, работайте с жандармским ведомством сообща. Общее дело ведь делаете… Ступайте…

– Разрешите вопрос, ваше величество? – Батюшин дождался разрешающего кивка. – Поиски Грачева продолжать?

– На ваше усмотрение… Полковник свою роль в этом спектакле полностью отыграл. Пусть и не зная о своей роли. Будет возможность, ищите. Если же нет, то… Грачев уже не раз самостоятельно выбирался из подобных ситуаций. Будем надеяться, что и в этот раз выкрутится…

– Теперь с вами, господа, – император подождал, пока за Батюшиным закроются двери, и явно расслабился. Все-таки среди военных он чувствовал себя как среди своих. – Что говорят в войсках?

– Определенная работа с офицерами проведена. Все понимают, для чего они здесь. И готовы выполнить свой долг перед вами, ваше императорское величество, и перед Отечеством. Но я об этом уже докладывал…

– Лишний раз убедиться в этом не помешает. Тогда объявляйте тревогу, Николай Николаевич, и плотно закрывайте столицу. Пора заканчивать с беспорядками! Ни одна крыса не должна из нее выскользнуть!

Офицеры вышли, и Николай остался вдвоем с матерью. Присаживаться в кресла никому из них не хотелось. Едва сдерживаемое волнение и нахлынувшие после принятия решения эмоции не терпели покоя. Наоборот, хотелось ходить из угла в угол, и император поддался этой минутной слабости, сбрасывая ходьбой нервное напряжение.

– Ники, успокойся. Это давно нужно было сделать! – Мария Федоровна все-таки опустилась в кресло.

– Да понимаю я все! – остановился Николай, резким движением развернулся, посмотрел матери прямо в глаза. – Ты не думай, я не боюсь. Я уже ничего не боюсь, отбоялся за всех нас. Я о другом сейчас. Ты же понимаешь, сколько может крови пролиться? Русской крови?

– Тогда, может быть, отменить все? Пока еще не поздно? – Мария Федоровна пристально смотрела на сына, пальцы императрицы с такой силой вцепились в обивку кресла, что побелели суставы.

– Ничего я не буду отменять! – отмахнулся Николай.

И вдовствующая императрица, мать государя, незаметно выдохнула. Вот только скрюченные пальцы никак не хотели расслабляться и выпускать из захвата многострадальную обивку кресла.

– Всю эту заразу давно пора выжечь каленым железом! Ты же слышала доклады Батюшина и Джунковского? Англичане, да и не только они слишком вольготно себя у нас чувствуют. Распоясались совершенно. Довольно демократии! Наигрался я в эти игры до тошноты… А Россия должна идти своим путем! – резал кабинет по диагонали император.

– Готов идти до конца? – пальцы наконец-то разжались, оставили в покое ткань кресла. И сейчас Мария Федоровна старалась по возможности незаметно для сына помассировать кисти рук, убрать из них судорожную боль.

– Мама́, не задавай в очередной раз одни и те же вопросы, – поморщился Николай и продолжил свой стремительный бег из угла в угол кабинета. На ходу отмахнулся. – Сколько можно?

– А ведь Джунковский прав. Вой за границей поднимется знатный. Может быть, и впрямь провести хотя бы один показательный процесс?

– Нет! Никаких процессов! Хватит этих игр в демократию! Всех без суда и следствия в Сибирь! Пусть там занимаются своей подрывной деятельностью, пусть в рудниках готовят свои революции, а на лесоповале пропагандируют. Пусть трудятся. Может быть, хоть таким образом нивелируют тот урон, что успели нанести России.

– Владимир Федорович с Николаем Степановичем докладывали о тысячах…

– Вагонов на всех хватит! – резко оборвал и не дал договорить матери Николай. – А в Сибири и Забайкалье рабочих рук всегда не хватает. Пусть и с этой стороны посмотрят на жизнь. Мама́, они все знали, на что шли…

– Я знаю. Просто хочу лишний раз убедиться в том, что и ты это прекрасно понимаешь. Ники, я не хочу отступать на полпути.

– Никакого отступления не будет! Если ты сейчас о возможном международном скандале, так мне на него… – Николай решительно рубанул рукой воздух. – Это моя держава! Моя страна и мои люди! У нас сейчас отличная армия и такой же флот. Да, может, и не лучший в Европе, но и далеко не худший. Полезут, получат. Давно нас на берегах Английского канала не видели… Кстати, а почему именно Английского? Почему не Французского? Или Германского?

– Успокойся, – Мария Федоровна немного помолчала, словно обдумывая, говорить или нет. Потянула паузу и все-таки решила сказать: – Хотела тебя спросить о Грачеве…

– И что вам не дает покоя этот Грачев? – перебил Марию Федоровну Николай. – Только и слышу от всех: Грачев то, Грачев се. Он офицер, в первую очередь… И обязан выполнить свой долг перед Отечеством!

– Он уволен с военной службы, ты же знаешь.

– Он офицер! Увольнение тут никакой роли не играет, – поморщился Николай. – Пришлось использовать его втемную, признаю. Но по-другому у нас бы и не получилось. Ты же сама согласилась с планом Батюшина?

– Я и сейчас с ним согласна. Что значит судьба и жизнь одного человека в сравнении с судьбой империи? Ничего… Здесь другое. И ты знаешь, что́ именно.

– Да, я знаю. И именно по этой причине его кандидатура наиболее подошла для приготовленной ему роли. Ты же слышала, Распутин уже никому не интересен. Всем Грачева у вас подавай. И даже якобы эта его потеря памяти этому желанию не помеха.

– Почему якобы? Ты что-то знаешь? – насторожилась Мария Федоровна.

– Нет, просто предполагаю. Очень уж хитер этот ваш Грачев.

– И ты, несмотря на такое предположение, все равно позволил ему участвовать в этом плане?

– Повторяюсь, он идеальная кандидатура. И не только из-за этих ваших штучек… Кандидатура, имеющая сейчас реальный вес как у нас в стране, так и за рубежом, как бы мне ни хотелось видеть обратное.

– А если его и вправду убьют? Представь, как много бы он для нас еще мог сделать?

– Если у нас получится сделать то, что задумали, то большего России и желать не нужно. И, чтобы это выполнить, я и не на такие жертвы пойду. Кстати, а не этого ли всегда хотел и сам Грачев?

– Этого, ты прав… Тогда другое… Что, если твои предположения о хитрости полковника с потерей памяти соответствуют истине? Не боишься, что твой кузен все может узнать после его поимки и допросов?

– Боюсь. Но другого подобного по значимости повода мы не смогли найти, ты же знаешь. Очень уж одиозная фигура этот ваш полковник, привлекший к себе всеобщее внимание за столь короткое время. И весьма неординарная… Опять же новый самолет… – Николай посмотрел на мать и хмыкнул. – Да выкрутится он, я уверен. Впрочем, довольно об этом! Что сделано, то сделано! Отступать поздно!

– Постой. А как же те русские подданные, что сейчас проживают за границей? Все то, что мы сейчас сделаем, с большой долей вероятности ударит по ним…

– По ним? Не знаю… Это явно не от нас зависит, а от решения местных властей. Кстати, в этой связи хочу спросить. И давно они там проживают?

– Что за вопросы? Ты же и сам прекрасно об этом осведомлен!

– Осведомлен. Однако ты не находишь это, мягко говоря, проживание странным? Ты не забыла, что у нас одна тяжелая война только что закончилась и вот-вот, возможно, начнется другая? Так что они делают там, за границей? Эти якобы русские подданные? Вместо того чтобы принимать участие в судьбе своей страны, быть с ней рядом в это весьма непростое время? Рядом со всем русским народом? С тобой рядом и со мной? – Император внимательно посмотрел на мать и решительно закончил: – Все русские находятся здесь, в России…

Грачев

Нездоровое какое-то шевеление началось в городе. Полиция и так все эти дни не сидела без дела, а тут вообще активизировалась. По столице слухи поползли – то тут, то там начались повальные аресты. Хватали не только весьма обеспеченных людей, доставалось и более простым.

До окраины пока это действо не докатилось, но сидеть на месте и ожидать подобного… Проверять правдивость слухов на своей шкуре я не стал – поспешил оставить уютное логово и в быстром темпе покинуть город. В сельской местности будет проще затеряться, скрыться от многочисленных любопытных глаз. А то, что скоро бы и мой черед пришел, это как пить дать. Не только хозяева квартиры знают о моем явно иностранном происхождении, но и лавочник на углу в курсе оного, и булочник в кондитерской чуть дальше по улице, и еще довольно много окружающего меня народа. На месте-то я не сидел, а знание языка все еще оставляет желать лучшего. Сияю, словно свечка в ночи, с этим языком. Последнее время на французский перешел, вроде бы он как язык союзников, но кто его знает, что в очередной раз взбредет в головы этим островитянам? Поэтому ноги в руки, немудреный свой багаж в саквояж, и прощай-прости, туманный Лондон! Помочь ты мне ничем не помог, а вот воспоминания о себе оставил плохие. Из города ушел своим ходом, прогулочным шагом, никуда якобы не спеша и никуда особо внешне не торопясь. Пикник у меня для самых любопытных глаз, пикник на природе! Ну и что, что в гордом одиночестве? Может быть, я социофоб!

А глаз любопытных этих самых вокруг хватает. И движение такое оживленное, что в город, что из города. Поэтому весьма скоро ушел в сторону, свернул сначала на менее наезженную дорогу, а потом и вовсе на тропинку. Но на натоптанную.

Свернул не просто так, не наобум, а в точности следуя выбранному по карте направлению. Карта у меня есть, заранее прикупил в лавке на рынке. Вот документов нет, это да. Не получилось у меня ничего с этим делом. Ни связей подходящих нет, ни больших финансов. То, что имеется, это слезы. Крохи, оставшиеся после продажи трофейного имущества. Только на прожитье. Так, чтобы ноги не протянуть.

А путь мой сейчас лежит на северо-северозапад. Почему-то есть у меня твердая уверенность, что именно там появится возможность покинуть сей благословенный для местных и такой негостеприимный для меня и подобных мне остров…

Глава 6

До предместий Бирмингема я добрался к исходу пятого дня. Особо не торопился, но и не тормозил. Измученные продолжительной ходьбой ноги гудели от нагрузки, тело требовало частого отдыха, и поневоле приходилось выполнять эти требования. В первые два дня я вообще немного прошел, больше отдыхал. Потом постепенно втянулся в этот весьма увлекательный процесс и дальше только и успевал наматывать английские мили на подошвы английских же трофейных сапог. К вечеру подыскивал подходящий для ночлега закуток в лесу, желательно рядом с каким-нибудь водоемом, где и обустраивался со всеми удобствами, смывал с себя пыль странствий, ужинал под неумолчное соловьиное щелканье и отключался под звездным покрывалом до утра. Ну и под пиджаком, куда же без него. Одним звездным покрывалом согрет не будешь…

А сам Бирмингем я обошел по большой южной дуге. Еще не хватало в город заходить. Город не деревня, рисковать так не хочу. Мало ли…

В дороге меня никто не трогал. То ли везло, то ли просто старались не связываться, опасались моего решительного вида.

С продуктами в пути особо не заморачивался. Возросшие физические нагрузки требовали хорошего питания, поэтому на собственном организме не экономил, прикупал по мере возможности у крестьян все необходимое. Вырученные за продажу трофейного оружия и велосипеда деньги еще не все потратил, но кошелек уже показал свое потрепанное дно. Впрочем, грех обижаться, пока еще на жизнь хватает. Война же вокруг, работы у людей нет, крестьяне за возможность заработать хоть какую-то реальную денежку руками и ногами хватаются. А то тут в основном натуральный обмен. Правда, говорят, что цены на продукты и жилье в провинции сразу же уверенно поползли вверх, как только из Лондона начали уходить его жители. Побежали, испугавшись ночных бомбардировок. Соглашаюсь, поскольку на своем собственном примере убедился в справедливости этих выводов. Жилье-то в столице сейчас значительно подешевело…

Ну а когда город остался точно за спиной, взял прямой курс на побережье, на Бангор. Забил мешок свежими продуктами, потому что больше нигде на покупку оных задерживаться не планирую. Денег осталось немного, но на переправу через пролив Святого Георга должно хватить по моим прикидкам. Но с этим я особо не парюсь. Вот когда перед фактом нехватки средств окажусь, тогда и буду что-то придумывать. А пока просто шагаю вперед под веселые птичьи трели. Сверху ласково пригревает солнышко, сапоги взбивают мягкую дорожную пыль и настроение у меня отличное! Похоже, успеваю как раз к началу Пасхального восстания в Дублине. Вот там-то у меня точно получится под шумок убраться с этого континента на материк и никто в общей неразберихе искать меня не будет…

На исходе четвертого дня вышел к побережью. Заночевал почти что рядом с берегом. И с наступлением утра я тоже наступил… На мост Британия… По нему и перебрался на остров Англси, поплевывая сверху в воды пролива Менай. Еще день пути, и, посмотрев, как местные перебираются вброд по мелководью на конечный остров Холихед, последовал их примеру. Все, я почти на месте. Слева залив Карнарвон, справа Ирландское море, а передо мной во всю свою ширь раскинулся пролив Святого Георга. И за ним Ирландия. Осталось найти средство для переправы и постараться сговориться с лодочником. Или же, на крайний случай, темной ночкой экспроприировать подходящую парусную лодку.

На поиски нужного варианта у меня ушел весь следующий день. Но уже через сутки я встречал рассвет в море, ерзая задом по истертой деревянной скамье потрепанного жизнью и волнами рыбацкого баркаса, оставшись без денег и без провизии. На дне котомки сиротливо болталась краюха хлеба и погрызенное с одного конца полукольцо копченой колбасы. Хотелось бы сказать, что вовсю наслаждался морским путешествием и запахами моря, но… Баркас так сильно пропитался вонью тухлой рыбы, что даже поддувающий в спину свежий ветер не мог его выдуть. Так что не до наслаждения мне было, приходилось терпеть.

Над головой весело хлопотал что-то свое такой же ветхий парус, а измочаленный форштевень с хлюпом резал серо-зеленую волну пролива Святого Георга. Волна резаться не особо хотела, возмущалась, выталкивала юркую и легкую лодчонку на свой покатый гребень, откидывала назад за спину и отплевывалась в отместку солеными до горечи брызгами.

Так что вскоре я был мокрым с головы до ног. Спина еще оставалась кое-где сухой, что несколько примиряло с суровой действительностью. А потом лодочник не выдержал моих мучений, пожертвовал кусок древнего брезента. Только почему-то я уверен, что он больше за свой кораблик испугался – побоялся, что тот от вибрации рассыплется, слишком уж сильно меня трясти от холода начало…

Я думал, да что там думал! Я просто уверен был, что у меня отличный и тренированный вестибулярный аппарат! Действительность преподнесла неожиданный сюрприз…

Ночь-то я еще нормально продержался, но с рассветом волна усилилась, и мой организм начал потихонечку бунтовать. И ведь разбунтовался, гад этакий, опозорил перед стариком. Хорошо хоть борт лодки был совсем рядом, оставалось лишь уцепиться руками покрепче в привальный брус и наклониться вперед…

Однако сколько же можно? Желудок уже давно пустой, даже желчь всю выплевал, а позывы так и не прекращаются. Я уже даже за борт не цепляюсь, распластался камбалой на банке, щекой на лохматый причальный брус навалился, плечом в доски борта уперся. И шевелиться сил нет, только и успеваю рот открывать, мекать да воздух в себя втягивать. Вперемешку с солеными брызгами. И все это под сочувствующее бурчание лодочника…

Так что понимаете мою искреннюю радость при виде показавшегося к вечеру берега? Пусть он еще далеко, и дойдем мы до него уже ночью, но сам вид тонкой темной полосы прибавил сил, и даже желудок перестал взбрыкивать, успокоился вроде бы как. Вот только сил уже не осталось. Я соскользнул вниз, свернулся калачиком на дне лодки, брезентухой накрылся и задремал. Ну а то, что подо мной вода в решетчатых пайолах плещется, так я и сам насквозь мокрый. Литр туда, литр сюда… Главное, вода эта не снизу поступает, а сверху, брызгами налетает и на дне лужицами скапливается…

Зато с каким облегчением я сошел на берег! Не знаю, радовался ли еще кто-то так сильно твердой земле, как я? Только вот не совсем она твердая – почему-то так и продолжает раскачиваться подо мной. И небо туда-сюда мотыляется! Словно плавание продолжается. Пришлось присесть прямо на песок. Ничего, скоро все пройдет. Все, отныне море я люблю только с берега… Или с борта самолета…

Подошедший дед стянул с меня брезентуху, что-то буркнул, вроде бы как попрощался, развернулся и оттолкнул лодку от берега. Вот тебе и дед… Ему же сейчас в обратную сторону столько же идти, причем против ветра… Да еще наверняка у своего острова сети поставит, недаром они у него с собой взяты…

После такого примера у меня и силы откуда-то враз появились! Поднялся, отряхнулся от песка и потопал к огням большого города чуть в стороне. Ну и что, что денег нет? Выкручусь как-нибудь, не впервой… Ну и время уже на исходе. Вот-вот должно восстание начаться!

Ну и стоило ступить на твердую землю, как желудок моментально пришел в себя и еще и возмутился своей пустотой, потребовал в срочном порядке эту пустоту чем-нибудь заполнить. Тут и пригодились хлеб с колбасой. Хорошо, но мало. Придется терпеть до утра, а уж утром… Утром я обязательно что-нибудь придумаю!

Ладно, пора идти потихонечку. Заодно просохну на ходу и согреюсь. Движение вроде бы как жизнь? Да уж, особенно в моем разбитом состоянии. Вдобавок сильно хотелось пить.

Воду я нашел почти в центре города. Окраина ничем не порадовала, из ближайшего канала просто не рискнул пить, какой-то он даже на первый взгляд грязный, поэтому пришлось брести дальше, до большой реки. Из нее и напился, радуясь, что темно и не видно, чистая ли на самом деле вода в этой самой реке. Уже не до переборов мне было. Тут же неподалеку и устроился на ночлег. Забрался в подворотню и прислонился к холодному камню, где и забылся до утра в зыбком сне.

Проснулся от громких голосов на улице, от топота ног по мостовой. Неужели началось? Отлепился от камня, с кряхтением встал сначала на колени, выпрямил затекшую за ночь спину, потом только кое-как сумел поднять себя на ноги. Так, придерживаясь рукой за стену, простоял с минуту, окончательно приходя в себя. Пошевелил плечами, осторожно наклонил голову в одну сторону, в другую, разминая затекшие мышцы спины и шеи. И сделал несколько шагов в сторону улицы из полусумрака подворотни к дневному свету.

Хорошо, что сразу не стал вываливаться на улицу, а задержался на выходе. И ошибся я с дневным светом. Это просто глаза еще к свету не привыкли. На самом-то деле солнце только-только собирается вставать. По крайней мере, облака на небе самую малость окрасились снизу в розовый цвет. А почему хорошо, что задержался? Так очень уж плотная толпа народа по улице целеустремленно куда-то идет. Смели бы враз. Причем среди этой толпы много людей с оружием.

Интересно… Никуда пока не пошел, решил осмотреться. Ну, потому что народ начал из домов выходить и к этой толпе присоединяться. Не все, конечно, большинство недоумевали, что это такое происходит? И вот этот факт здорово меня озадачил и поразил. Ну какое же это народное восстание, когда сам народ о нем ничего не знает?

Вроде бы как оклемался, пришел в себя окончательно. Ну и потянулся вдоль улицы за спешащими горожанами, стараясь никого не обгонять, а как бы и наоборот, приотставая понемногу. Ну а как мне не приотставать, если они все время в мою сторону косятся? Сначала не сообразил, в чем такой пристальный интерес, только потом дошло. Они же все в смешных таких круглых шляпах. А я нет. Хорошо хоть вопросов пока никто не задавал. Весело бы было, если бы мой французский в ответ услышали. Ну не на русском же здесь разговаривать… Интересно, куда идем-то?

Ответ получил на площади. Когда увидел республиканские флаги над почтамтом и мэрией. Ну и когда митинг начали проводить, окончательно уверился в этом. Кричат что-то неразборчивое с балкона, народ тем самым якобы воодушевляют.

Это они зря здесь так надолго зависли. Лучше бы тем временем форт захватили или порт с железнодорожным вокзалом! Английские войска же никуда из города не делись!

И я не удержался, не сумел остаться равнодушным к этой чужой для меня заварушке – попытался сразу же после митинга пробиться к руководству, да куда там! И близко чужака не подпустили… Ладно, тогда буду действовать сам…

Пристроился к волонтерам, записался добровольцем, но оружия не получил, нет лишнего. Начал потихоньку знакомиться с личным составом отряда, наводить мосты. Поначалу здорово мешало незнание языка, а потом как-то приловчился, начал более или менее сносно разговаривать. Но, скорее, это они ко мне привыкли. Ко мне и к моему ужасному акценту.

После обеда где-то неподалеку послышались звуки первой за этот день перестрелки, окружающие меня волонтеры всколыхнулись, похватали свои винтовки, у кого они были, и ломанулись толпой вперед, увлекая с собой и меня. Ну не удалось мне вырваться, настолько плотно они побежали. Ну и ничего не оставалось делать, как перебирать вслед за всеми ногами и внимательно всматриваться вперед, туда, откуда и слышалась заполошная стрельба. А, вообще-то, странное какое-то восстание. Ни управления народными массами нет, ни руководства и командования отдельными отрядами не видно. Просто вооруженная гражданская толпа… Нет, видел я у почтамта и более организованную, и даже обмундированную ее какую-то часть, где уж точно поддерживался хоть какой-то армейский порядок, но таких частей было крайне мало.

М-да. Добежали до наспех устроенной кем-то до нас невысокой баррикады, рассыпались в стороны. Наконец-то у меня появилась хоть какая-то свобода маневра. И оружие сразу же появилось. Подобрал под баррикадой винтовку убитого волонтера, снял с него пояс с подсумками, отмахнулся при этом от каких-то настойчивых и явно недоуменных по тону вопросов своих соратников. Даже вникать не стал. Метнулся вперед под защиту лежащего на боку массивного шкафа, плюхнулся на живот, перекатился чуть в сторону, высунулся на мгновение из-за его угла, осмотрелся перед собой. Понятно. Прицелился, выстрелил и тут же убрался в сторону. Потому что дерево шкафа тут же вспучилось деревянными лохмотьями, полетели лакированные дубовые щепки. А метко королевские стрелки шмаляют! Ну и я не промахнулся, точно попал…

И все вопросы ко мне со стороны союзников разом закончились с этим моим выстрелом. Успокоились гражданские волонтеры вокруг меня, поползли в стороны на облюбованные каждым позиции. Это что же получается? Только сейчас мне окончательно поверили? Ну что же, повоюем.

На той стороне все для меня враги, это несомненно. А на этой… Пока друзья, а там видно будет. Но и увлекаться нельзя, это точно не моя война, просто пока мне это выгодно. Ну а раз выгодно… Пока повоюю за чужую свободу. Глядишь, и свою вскоре получу…

Противостояние надолго не затянулось. Часа не прошло, как мы отошли на прежнее место. Сначала не понял, в чем дело? По логике нужно было бы эту позицию удерживать да потихонечку вперед продвигаться, город занимать, людей агитировать. Многие из горожан смотрят на нас, как на идиотов, да еще и ругаются вдобавок. Как-то не очень похоже это на народное восстание. Недоработка.

Как еще умудрились почтамт захватить с телеграфом, не понимаю. И хорошо бы было на этом не останавливаться, а продолжить наступление и взять банк, вокзал, порт… Главное, банк! Тьфу ты, и лезет же в голову всякая чушь!

А отошли мы назад по причине… Да время принимать пищу пришло – обед, только и всего. Такие вот странные боевые действия. Европа, одним словом…

Ну и вроде бы как противник пока закончился. Во время еды выслушали последние новости. Подобные нашей вооруженные стычки с переменным успехом произошли еще в нескольких местах. В каком-то колледже небольшая группа студентов навставляла нашим по самые помидоры, но зато все вокруг бурно радовались захвату какого-то форта. Надеялись разжиться оружием из его казематов, после чего взорвать, подав тем самым сигнал к действию всем повстанцам…

Это что, еще и не все оповещены? А стрельба? Или я чего-то по незнанию недопонимаю? Песец полный…

Так этот день и прошел, в бездарном топтании на одном месте и в ожидании чего-то… Хорошо хоть кормили вовремя.

Начало второго было не лучше. Чует моя… Гм, спина – пора что-то делать. От такого бездействия толку не будет и в кармане ничего не прибавится. Подумаешь, кормят… Потому-то вчера вечером, как я уже упоминал, и наладил контакт кое с кем, познакомился с ближайшими соратниками. Пришлось общаться на странной смеси французского с английским, ирландского-то я вообще не знаю, но взаимное понимание кое-как наладили. Рассказал тут же наспех придуманную байку о себе, о своем появлении в рядах повстанцев, о борьбе с проклятыми англичанами за независимость Ирландии, утолил тем самым вполне понятное любопытство и подозрительность окружающих. Хотя про подозрительность я больше сам себя накрутил. Какая подозрительность? Никто ни о чем подобном и не думал. Так, скорее странности моей удивлялись.

Так что прокатило… Особенно, когда рассказал кое-какие подробности своего пребывания в лондонской тюрьме. Впечатлились.

Заодно мимоходом поинтересовался, есть ли поблизости хоть какие-то аэродромы или самолеты. Оказалось, есть. И информацию эту мне выдали без всякой задней мысли, просто так. Похоже, никто здесь авиацию всерьез не воспринимает. На мое счастье. А у меня появились отныне собственные планы на продолжение боевых действий в отдельном районе Дублина… Особенно в свете моих знаний о довольно-таки скором введении в бой английской артиллерии и начале обстрела городских кварталов…

Пришлось расспрашивать дальше, уже более предметно, и после расспросов объяснять командиру нашего отряда о своей задумке. Одному точно невозможно будет с задуманным справиться, поэтому нужен помощник. Командир обещал подумать…