Маоистская фальсификация истории МНР и историческая правда

МАОИСТСКАЯ ФАЛЬСИФИКАЦИЯ ИСТОРИИ МНР И ИСТОРИЧЕСКАЯ ПРАВДА

АКАДЕМИЯ НАУК МНР

ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ

Ш. БИРА, Н. ИШЖАМЦ, Ш. САНДАГ

Редактор Б. Ширендыб

Великодержавные гегемонистские устремления и территориальные притязания к соседним странам наиболее ярко проявлялись и проявляются в несбыточных попытках маоистов изображать на географической карте КНР чужие земли в составе территории Китая, грубо искажать договоры по пограничным вопросам, подписанные в различное историческое время, в провоцируемых пограничных конфликтах и, наконец, в прямой военной агрессии против социалистического Вьетнама.

В своей антисоциалистической, реакционной политике нынешнее китайское руководство, как и прежде, важное место отводит Монгольской Народной Республике. Китайские лидеры, активизируя военно-стратегические приготовления на границе с МНР общей протяженностью около 5000 км, всячески пытаются осуществить свои экспансионистские планы в отношении нашей страны. Товарищ Ю. Цеденбал пишет: «Составной частью и характерным выражением откровенно экспансионистского, антисоциалистического курса маоистского руководства Китая на международной арене является его политика в отношении суверенной, независимой Монгольской Народной Республики. Следует подчеркнуть, что антимонгольская политика китайских руководителей — наиболее циничная; она проникнута глубокой ненавистью к монгольскому народу, к его свободному и независимому развитию, к его самому светлому завоеванию — нерушимой братской дружбе с Советским Союзом. В основе политики и действий китайского руководства в отношении МНР лежат великодержавно-колониалистские притязания, унаследованные от китайских милитаристов и чанкайшистов.»[1]

В идеологической диверсии маоистов занимает особое место фальсификация истории, которая ныне в Китае целиком и полностью поставлена на службу великодержавно-шовинистической и экспансионистской политике Пекина.

В современном Китае нетрудно видеть до каких уродливых форм доводятся извращение истории в интересах политики и использование отдельных исторических фактов и примеров для обоснования всякого рода политических акций и поступков «сильных личностей». Все это можно воочию видеть на примере грубой фальсификации основных вопросов истории МНР.

1. КОНЦЕПЦИЯ КИТАЕЦЕНТРИЗМА И ДРЕВНЕЙШАЯ ИСТОРИЯ МОНГОЛИИ

В последнее время в марксистской литературе правильно уделяется большое внимание выявлению идейно-политических истоков маоизма. В частности доказано, что на маоизм сильное воздействие оказала конфуцианская китаецентристская концепция, являвшаяся веками теоретической основой великоханьского шовинизма для всякого рода реакционеров и националистов в Китае. Используя китаецентризм, маоистские историки вопреки фактам всячески стремятся особо выпячивать место Китая в истории человечества, особенно в истории народов Азии с одновременным умалением и отрицанием самобытной истории других народов, в первую очередь соседних малых народов. Китаецентризм, непременно служивший интересам шовинистических и гегемонистских устремлений китайских правителей старого и нового времени, является краеугольным камнем маоистской фальсификации древней истории народов, в том числе и Монголии.

Как известно, основные идеи китаецентризма возникли в далеком историческом прошлом, т. е. в период династии Инь (XVII—XI вв. до н. э.) в ходе сложных, порой острых взаимоотношений Китая с соседними некитайскими народами. Согласно этим идеям, иньские правители распоряжались народами якобы по воле владыки-божества. В период династии Чжоу (XI—III вв. до н. э.) китайский император почитался как «Тяньцзы» («Сын неба»), который правил Поднебесной (миром) якобы по велению неба. По представлению господствующего класса Китая, «Сын неба» являлся верховным правителем не только собственно китайской территории, но и земель соседних, некитайских народов. Центром Поднебесной считалось «Чжунго» («Срединное государство»).

Китаецентризм, как цельная концепция, сформировалась на основе древнекитайского религиозно-политического учения — конфуцианства. Согласно конфуцианству, власть китайского императора рассматривается как универсальная и мироустроительная сила, все, что оказывается вне ее сферы, т. е. вне политических границ Поднебесной империи, находится за пределами устроенного мира и в состоянии хаоса. Царство хаоса присуще «варварам», ибо никакой самостоятельной связи с высшими силами мироздания оно иметь не может. Хаос предполагал полное попрание всех этических норм. Поскольку человек есть в первую очередь существо этическое, то те, кто населял «внешние земли», людьми в собственном смысле этого слова не являлись. Считалось, что «варвар» — это человек лицом, (но) зверь сердцем (умом), зверь по природе своей, природная личность постоянно толкает его к грабежам. Они (варвары) — настоящее бедствие Китая».[2]

С основной концепцией китаецентризма органически связаны такие широко используемые маоистами понятия, как «Срединное государство» (Чжунго), «Срединная государственная нация» (Чжунхуа миньцзу), «Единое многонациональное китайское государство» и др. Эти понятия нужно рассматривать как естественные последствия китаецентристской идейно-психологической инерции на маоизм и маоистскую китайскую историографию.

Грубо попирая принципы историзма и диалектический подход к исторической действительности и произвольно жонглируя отдельными фрагментарными фактами, примерами, китайские историки вслед за феодальными историографами и гоминьдановскими идеологами пытаются сильно исказить исторические факты для того, чтобы в своих целях проводить идеи о том, что с древнейших времен Китай являлся родиной некой неделимой нации, основанной, по их мнению, на расово-этнической общности китайцев и других народов Центральной Азии. Здесь даже не приходится говорить о том, что понятие нации есть историческая категория, характерная для капитализма. Нет ничего метафизичнее, чем оперирование некой извечной категорией «нация», которая, по утверждению маоистов, существовала с древнейших времен до наших дней. А если допустить, что под термином «чжунхуа миньцзу» можно подразумевать исторически сложившуюся общность людей, то это совершенно не правомерно говорить о новом историческом явлении в современных условиях Китая, где происходит сильный процесс регресса в развитии страны — деформация социалистических производственных отношений и утверждение военно-бюрократической диктатуры маоистов. Ненаучное понятие «единая государственная нация» в свою очередь призвано подвести «теоретическую» основу под другую, столь же лженаучную категорию, согласно которой Китай на протяжении всей истории являлся единым многонациональным государством, имеющим монопольное право включать в свой состав чуть ли не все народы по соседству с Китаем, независимо от этнической принадлежности, исторических судеб этих народов, государственных границ и современного фактического положения той или иной страны.

Понятие «чжунхуа миньцзу» служит маоистам для прикрытия их великодержавно-шовинистической политики в отношении некитайских, малых народов внутри самого Китая, которые, как известно, лишены самых элементарных прав на национальное и социальное развитие, не говоря уже о праве на самоопределение, подвергаясь насильственной ассимиляции как в этническом, так и в культурном отношениях. Всем хорошо известно, как Мао Цзедун и его сторонники по-своему, самочинно «решили» национальный вопрос в Китае в прямую противоположность марксистско-ленинскому учению о национальном вопросе. Отказав своим некитайским народам право на их самоопределение, маоистское руководство полностью отошло от главных принципов марксизма-ленинизма по национальному вопросу.

Понятие «чжунхуа миньцзу» вместе с вытекающей из нее категорией «единое многонациональное китайское государство» преследуют еще более далеко идущие цели. Они лежат в основе оправдания и «исторического» обоснования экспансионистской и гегемонистской внешней политики нынешнего китайского руководства. Именно основываясь на этих антинаучных категориях, маоистские историки стремятся во что бы то ни стало доказать правомерность сумасбродных территориальных притязаний и аннексионистских планов своего руководства в отношении соседних государств — МНР, СССР, СРВ, Кампучии, Лаоса, Кореи, Бирмы, Непала, Индии, и т. д.

Не секрет, что подобные понятия и концепции прямо используются в политических действиях Пекина. В официальном документе МИД КНР от 9 октября 1969 года говорится: «Еще более двух тысяч лет тому назад Китай стал уже единым многонациональным феодальным государством. И Китай всегда как многонациональное государство существовал в мире независимо от того, как сменялись одна за другой феодальные династии и какая национальность была правящей в стране… Великая стена строилась по частям в IV в. до н. э., и она была соединена при Цинской династии позже в III в. до н. э. Но даже в те времена Великая стена не была границей Китая».[3]

Данная цитата не оставляет сомнения в том, что маоисты, руководствуясь китаецентристской концепцией, хотели бы создать в современную эпоху нечто подобное «Поднебесному царству» («Тянься»), объединяющему всех «варваров» вокруг Китая.

Хотя в ходе критики исторических установок «банды четырех» китайские историки ныне вынуждены признать некоторые явно ошибочные, бессмысленные положения, их великодержавно-шовинистические взгляды на историю национальных меньшинств в Китае и соседних народов остаются незыблемыми. Они по-прежнему считают все завоевательные походы и агрессивные войны Китая против северных народов «справедливыми», «прогрессивными». Так, например, Чэнь Шичжи весьма цинично пишет: «Когда Китай осуществлял оборону или карательные походы, направленные против непрерывных бесчинств главарей национальных меньшинств, то это в отношении защиты развития культуры и экономики центральной равнины и его ускорения, без сомнения, всегда носило справедливый характер».[4]

По утверждению нынешних китайских историков все войны, которые велись на протяжении веков между ханьцами и неханьскими, северными народами, являются войнами между национальностями внутри одного и того же государства, т. е. внутренним делом Китая, так как «Китай — это государство с многочисленным населением, образовавшимся из слияния большого числа национальностей».[5]

Подобные утверждения сегодняшних китайских историков невольно напоминают нам о пресловутых высказываниях Чан Кайши относительно китайской нации: «Из истории можно видеть, что китайская нация образовалась как гармоническое и органическое целое путем постепенного смешения различных родов. Эти различные роды по своему происхождению представляют собой ответвления одной и той же расы, одной и той же родословной…»[6]

Китайские историки и археологи, спекулируя на исторических фактах и археологических данных, освещают первобытную историю Китая так, чтобы у не совсем сведущего читателя сложилось определенное мнение о Китае как о самом древнем центре происхождения человечества и главном очаге мировой цивилизации.[7]

При фальсификации истории они придают особое значение археологии, которая в настоящее время в КНР целиком и полностью поставлена на службу великодержавно-шовинистической и гегемонистской политике маоистов против соседних с Китаем стран, прежде всего МНР, СССР и других.

Китайские археологи противопоставляют «Срединную империю» кочевому миру, миру «варваров», всеми силами стараясь доказать идею об исключительном значении китайского влияния на «периферийные народы», якобы извечно населявшие северные районы Китая.

По утверждению китайских археологов синантроп является древнейшим предком человека, а китайская палеолитическая культура — древнейший центр азиатской культуры, из которого якобы распространялись культурные достижения в другие районы Азии. Идея об исключительности и необыкновенной древности китайской цивилизации, ее превосходстве перед культурой северных «варваров» призвана служить для маоистов одним из основных аргументов, которые обосновывают «законное» право территориальных притязаний нынешнего китайского руководства к соседним странам, в первую очередь МНР.

Что касается истории Монголии, то нужно подчеркнуть, что оседлый Китай и кочевые народы Центральной Азии в древности представляли собой два самостоятельных этнических и хозяйственно-культурных очага цивилизации, каждый из которых имел самобытные истоки, свою оригинальную историю и культуру. Новейшие открытия монгольских и советских археологов вновь неопровержимо подтверждают, что на огромных просторах Центральной Азии, в том числе Монголии, существовали своеобразные палеолитические и неолитические культуры, свидетельствующие о древнейшем заселении этих территорий первобытными людьми автохтонного происхождения.

При этом особое значение имеет открытие нижнепалеолитических памятников — мастерской у горы Ярх, находящейся на территории Гурван-сайхан сомона Среднегобийского аймака; стоянок в местности Еролгоби, в 60 км к северу от г. Мандалгоби и в районе Сайншанд (Восточногобийский аймак).[8] Найденные здесь бифасы — ручные рубила и остроконечники совершенно аналогичны как по технике изготовления, так и по форме классическим ашельским ручным рубилам нижнего палеолита Европы, Передней Азии и Африки. Эти изделия, обнаруженные впервые в Центральной Азии и отличающиеся своим совершенством, имеют самое прямое отношение к проблеме первоначального заселения территории Монголии, т. е. они красноречиво свидетельствуют о том, что она была заселена 300 000 лет тому назад.

С другой стороны, как отмечает крупный исследователь древней культуры Северной и Центральной Азии академик А. П. Окладников «по типологической выраженности форм изделий ашельского типа, не говоря уже об их количественной массе, это местонахождение (Ярх — ред.) не сравнимо с такими памятниками как Динцунь в Китае… Динцунь — явление своеобразное… В нем нет рубил и остроконечников западного характера».[9] Следовательно область азиатского нижнего палеолита сейчас продвинута значительно далее на север от Чжоукоудяня (вблизи Пекина).

Относительно неолитического периода истории Монголии следует подчеркнуть значение неолитической культуры в районе Тамцаг-Булага (Восточная Монголия), которая свидетельствует о существовании одного из центров возникновения древнейшего земледельческо-скотоводческого хозяйства в Центральной Азии.[10]

Таким образом, в результате археологических открытий советских и монгольских археологов территория Центральной Азии, в том числе Монголии, представляется в настоящее время не как отдаленная периферия культурного центра, якобы находящегося в среднем течении р. Хуанхэ, а как самостоятельный очаг неолитической культуры, в целом синхронной с древнейшей неолитической культурой яншао бассейна Хуанхэ.

2. КИТАЙ И ДРЕВНИЕ ПЛЕМЕНА НА ТЕРРИТОРИИ МОНГОЛИИ

В соответствии с китаецентристской доктриной «северные варвары», под которыми китайские правители подразумевали монгольские, тюркские и тунгусские народы, не в состоянии были развиваться самостоятельно и создавать свое государство. Поэтому в китайской историографии эти народы рассматривались «зависимыми» от Китая, как данники китайского императора. Согласно этой доктрине приезды чужеземцев к императорскому двору официально всегда рассматривались в Китае как выполнение вассальных обязанностей, привозимые ими подарки, обычные в дипломатической практике народов мира, — как дань, и даже их торговля с Китаем рассматривалась как дань китайскому населению. Эта реакционная великоханьская идеология не только продолжалась на протяжении двух с лишним тысяч лет, но и совершенствовалась, переходя из поколения в поколение и сращиваясь с буржуазным национализмом и гоминьдановским шовинизмом.

Маоистские историки уделяют особое внимание истории хунну, одного из древних племен, населявших территорию Монголии. За последнее время по этой теме в КНР вышло немало работ, в которых история этого древнего племени рассматривается как составная часть истории Китая. И потому действительная история кочевых народов подается в совершенно искаженном виде.

Так, например, Фань Вэньлань в «Общей истории Китая» пишет, что «первичный фундамент для обширных границ сегодняшнего Китая» был создан в период династии Западная Хань, излагая исторические факты так, чтобы у читателей сложилось твердое мнение о подчинении ханьским Китаем всех народностей, находившихся тогда на западе и севере от Китая.[11]

Тянь Кай в статье «Идеи легиста Чао Цо в области стратегии», опубликованной в газете «Жэньминь жибао» от 21 ноября 1974 года, писал, что хунну — это вовсе не внешние враги; «Китай — многонациональное государство», а «хунну исторически были одной из народностей Китая».

В другой работе также говорится: «Наше государство есть единое многонациональное государство. Монгольские народности с древних времен живут в районах северной части нашей страны. История монгольского народа является одной из составных частей истории Китая»[12]. «Внешнемонгольские земли, простирающиеся на север от гобийской пустыни, — пишут маоистские историки, — исторически являлись местом, где жил и действовал целый ряд кочевых народов нашего государства»[13] Все эти утверждения китайских историков не соответствуют исторической действительности.

Обратимся вкратце к истории хунну и других кочевых народов. Следует подчеркнуть, что история кочевых народов, несмотря на соседство и соприкосновение с Китаем, отнюдь не была периферийным последствием общего исторического развития некой «неделимой китайской нации», а наоборот, представляла собою самостоятельный и специфический путь социально-экономического, политического и культурного развития народов, населявших обширные просторы Центральной Азии, находившиеся на севере от Китая. Южная граница кочевого мира проходила по Великой китайской стене, которая с древних времен являлась не только политической, но и физико-географической, хозяйственной и этнокультурной границей между оседлым Китаем и миром кочевых народов.

Что касается политической истории народов Центральной Азии, то они всегда представляли собою весьма жизнеспособную силу. История государственности этих народов уходит своими корнями вглубь веков. Еще в 209 году до н. э., немного позднее первой китайской империи Цинь, была образована великая степная империя хунну, оставившая заметные следы в истории. Она успешно соперничала с китайской империей, доставляя ей немало беспокойств. И в 198 году до н. э. Ханьский Китай был вынужден заключить договор с империей хунну. В тексте договора, в частности, говорилось: «…расположенное к северу Великой Стены государство натягивающих луки повинуется указам шаньюя (хуннского правителя — ред.); расположенные к югу от Великой Стены дома, в котором живут носящие шапки и пояса чиновники, равным образом, управляются мною (кит. император — ред.) …Хань и Хунну — равные по силе соседние государства»[14].

Как известно, вслед за хунну на территории Монголии создавались различные государственные образования и могущественные империи кочевых народов, временами завоевывавшие Китай.

Утверждение китайских историков о том, что разные народы, находившиеся на севере Китая, всегда входили в состав единого многонационального государства, поочередно сменяя друг друга у власти в Китае независимо от национальной принадлежности, не имеет под собою никакой почвы.

История свидетельствует, что народы, образовавшие, как уже говорилось, самостоятельный кочевой мир, в свое время являлись весьма грозными враждебными силами по отношению к Китаю. Они оказывались у власти Китая отнюдь не как безобидные пришельцы, сменявшие лишь китайскую династию, а как чужеземные «варварские» завоеватели, против которых китайскому народу не раз приходилось бороться за свободу и независимость своей страны.

Касаясь многовековых отношений между Китаем и кочевыми народами, нужно сказать, что, хотя существовала объективная необходимость хозяйственно-торговых связей между земледельческим Китаем и скотоводческим, кочевым миром, история этих отношений богата драматическими событиями как для Китая, так и для кочевых народов. Виновниками таких событий были не только предводители кочевых народов, совершавшие частые набеги на богатый Китай, но и китайские правители, проводившие экспансионистскую политику в отношении обширных территорий «варваров». Однако характерно, что ни кочевникам, ни китайцам не удавалось подчинить друг друга в такой степени, чтобы кочевой образ жизни окончательно подчинил себе оседлый, земледельческий или же наоборот. Чтобы укрепиться в земледельческом Китае основательно, кочевникам пришлось бы отказаться от своего скотоводческого хозяйства и перейти к другому образу жизни, а чтобы окончательно покорить кочевой мир, китайцам пришлось бы не в меньшей степени приспособиться к кочевому скотоводческому типу хозяйства. А при тогдашнем уровне развития производительных сил никак невозможно было сколько-нибудь разумное сочетание этих двух противоположных типов хозяйства, следовательно двух разных образов жизни даже в рамках какого-нибудь единого «многонационального» государства.

В истории взаимоотношений между Китаем и кочевыми народами китайские правители выступали как экспансионисты, которые упорно стремились всеми средствами расширить свои владения. Они пользовались такими весьма ухищренными приемами, как «и и чжи и» (управлять одними варварами, используя другие народы), «цзи-ми» (политика сдерживания, сковывания) и «цаньши» (политика постепенного поедания земель соседей, подобно тому, как шелковичный червь поедает листья).

Отмечая отрицательные последствия нашествий, совершенных кочевниками на Китай, следует обратить внимание и на то, что кочевые народы на протяжении веков отстаивали и защищали свою независимость, территориальную и этническую общность от внешних захватчиков, в первую очередь от китайских гегемонистов.

На территории Монголии имеется немало памятников с надписями о героической борьбе кочевых народов против захватнической политики китайских правителей, в частности Танской династии (618—907 гг.) Всемирно известны надписи памятников древних тюрков, показывающие экспансию китайских императоров в отношении народов, населявших Центральную Азию. В надписях с особой силой звучат патетические ноты своеобразного патриотизма и независимости. В так называемой «малой надписи» на памятнике в честь Кюль-Тегина (685—731 гг.) говорится: «У народа табгач (китайцы), дающего без ограничения столько золота, серебра, спирта и шелка, всегда была речь сладкая, а драгоценности мягкие (т. е. роскошные, изнеживающие), прельщая сладкой речью и роскошными драгоценностями, они столь сильно привлекали к себе далеко жившие народы. Те же поселясь вплотную, затем усваивали себе там дурное мудрование. Хороших и мудрых людей, благородных героев народ табгач и их сторонники не могли сдвинуть с истинного пути».[15]

В надписях говорится о подвигах тюрков по возрождению тюркского государства, напоминая народу о том, что он всегда «был народом, составлявшим племенной союз», «да не погибнет народ тюркский, пусть будет народом».[16]

В надписи на памятнике тюркскому полководцу Тоньюкуку, находящемуся недалеко от Улан-Батора, содержится примерно аналогичная мысль, а также сведения о восстании тюркского народа против Танской империи и создании тюркского государства.

3. ИДЕАЛИЗАЦИЯ ЗАХВАТНИЧЕСКИХ ВОЙН. «ИСТОРИЧЕСКАЯ ОЦЕНКА» ЧИНГИСА И ХУБИЛАЯ

Китайские историки в интересах экспансионистской и гегемонистской политики своего руководства открыто оправдывают и идеализируют агрессивные завоевания не только своих китайских правителей, но и монгольских и других завоевателей. Они считают завоевания Чингис-хагана «прогрессивными», ибо лишь «при господстве монголов ученые различных государств к востоку и западу от памирских гор имели большую возможность изучать китайскую философию, литературу и искусство».[17] На страницах «Жэньминь жибао» утверждалось, что «Династия, созданная Чингис-хаганом, сыграла прогрессивную роль в истории Китая… Чингис-хаган сломал границы между национальностями и восстановил вновь великое многонациональное государство, которого не было со времени династий Хань и Тан.»[18] Центральный орган ЦК КПК включал все завоеванные монголами территории вплоть до берегов Средиземного моря в состав китайской империи. «Гуанмин жибао» в январе 1962 года опубликовала восторженный отзыв об основателе монгольской империи в Китае: «Хубилай внес выдающийся вклад в развитие нашего многонационального государства».[19] Вслед за вышеприведенными установочными статьями в китайских исторических журналах было опубликовано немало статей, в которых в той или иной степени развивались тезисы о «прогрессивности» завоевательных походов Чингис-хагана, его преемников.

Историкам известно, что до начала 60‑х годов в китайской исторической литературе существовала единая научная оценка монгольского господства в Китае и других странах как эпохи завоеваний чужеземных захватчиков, принесших бедствие покоренным народам, в том числе и китайскому. Однако, официальная китайская наука, отступая от своих прежних принципов в угоду усилившемуся великоханьскому шовинизму и открыто экспансионистской политике пекинских правящих кругов, решила в корне пересмотреть прежнюю оценку монгольских завоеваний, не считаясь абсолютно ни с чем — ни с историческими фактами, ни со здравым смыслом. Нетрудно догадаться, что замысел подобных «новшеств» в китайской историографии кроется в попытках «научного» обоснования далеко идущих экспансионистских планов Пекина.

У читателей может возникнуть полное недоумение: на каком же основании китайцы претендуют на историческое «наследие» монгольских хаганов — Чингиса, Хубилая и других.

На этот вопрос нынешние китайские историки отвечают по-своему очень просто, опять-таки прибегая к грубейшей фальсификации истории. Так, например, Цю Шушэнь, сделавший недавно очередную попытку пересмотреть историю завоеваний монгольских хаганов в соответствии с новыми политическими установками китайского руководства, в частности, вышеупомянутой концепцией «единой государственной нации», пишет следующее: «Монгольская народность есть национальное меньшинство Китая. Предки монголов трудились, жили, росли на китайской земле, Чингис-хаган есть монгольский хаган, и поэтому он же является хаганом, пришедшим к власти (Китая) в качестве представителя одного из древних нацменьшинств Китая. Монголов на протяжении всего исторического периода существования ни в коем случае нельзя считать иностранным государством».[20]

Так, с легкой руки доказав «китайское подданство» Чингис-хагана, китайский автор делает весьма далеко идущие выводы, отвечающие интересам великоханьского шовинизма и экспансионизма нынешнего руководства Пекина: коль скоро монголы являются нацменьшинством Китая, издавна находившимся на китайской земле, у них нет ни своих земель, ни собственного государства, а монгольские хаганы, в первую очередь, Чингис, были в конечном счете китайскими хаганами, «внесшими великий вклад в историческое развитие всего Китая».[21] Цю Шушэнь пишет, что никогда в истории Китая не было такого национального «единения» в Китае, как при династии Юань, основанной Чингисом и Хубилаем. Такого «единения» не было ни при Хане, ни при Тане, и это «единение» на самом деле сыграло великую роль в укреплении нашего многонационального государства».[22]

Кроме того, продолжает автор, «при оценке Чингис-хагана очень важно принять во внимание такой факт, что в течение более шестисот с лишним лет после столетнего управления Юаньской династии в истории Китая не было сколько-нибудь продолжительной раздробленности в Китае». Это, по мнению автора, означает, что со времени Юань «великая китайская многонациональная семья еще более укрепилась».

Вот как расценивают Чингиса и Хубилая нынешние китайские историки. Тем самым китайские историки полностью извращают историю как монгольского народа, так и самого Китая.

В этом нетрудно убедиться при первом же обращении к историческим фактам. Если взять древнюю историю МНР, то как видно из вышеизложенного, она никогда не была частью истории Китая, а монгольский народ всегда являлся хозяином своих родных земель и творцом своей собственной истории. Если быть объективным при толковании истории, то следует сказать, что историю так называемого Автономного района Внутренняя Монголия вплоть до последнего времени, т. е. до 1915 г., когда по хорошо известному Тройственному Кяхтинскому соглашению она оказалась в составе Китая, невозможно отделить от истории всего монгольского народа, от истории МНР и, тем более, невозможно рассматривать ее как часть истории Китая.

Даже в период маньчжурского господства, когда Монголия была разделена на Внутреннюю и Внешнюю, обе части Монголии не теряли своих родственных и иных уз и делили общую, горькую судьбу под чужеземным гнетом. Народы обеих частей Монголии особенно тесно объединяли национально-освободительное движение против маньчжурских завоевателей и китайских милитаристов и совместное стремление к национальному и социальному освобождению. А тот факт, что ныне монголы во Внутренней Монголии в силу многих исторических обстоятельств являются одним из нацменьшинств КНР, отнюдь не дает права нынешним китайским историкам изображать историческую действительность так, чтобы не только сама Внутренняя Монголия, но и МНР якобы извечно находились в подчинении Китая. При этом характерно, что Цю Шушэнь и другие китайские авторы, полностью игнорируя существование независимой социалистической Монголии в лице МНР, и не заикаясь ни словом о ней, с великодержавно-шовинистической бесцеремонностью твердят, будто «Монголия издревле находилась в подчинении у китайских правителей, а земли обитания всех монгольских племен всегда находились под управлением китайских династий».[23] Так китайские шовинисты не только фальсифицируют историю монгольского народа, но и с наиболее откровенным цинизмом стремятся отрицать самостоятельную историю монголов и их право на веками населяемые ими земли! Вот до чего доводят нынешних китайских историков маоистский шовинизм и экспансионизм! Это и есть открытое посягательство китайских экспансионистов на соседнее суверенное социалистическое государство — равноправного члена великого содружества социалистических стран. Логика мышления маоистских историков не выдерживает никакой критики и вносит полнейшую неразбериху и путаницу в историю народов мира. Это не все. Историки-маоисты фальсифицируют и историю самого Китая, надругаются над традицией освободительной борьбы китайского народа против чужеземных захватчиков. История неопровержимо свидетельствует, что Юаньская империя монголов в Китае отнюдь не была эпохой «великого единения Китая» или «укрепления великой китайской многонациональной семьи», наоборот, являлась тяжелым периодом угнетения и порабощения китайского народа монгольскими феодалами-захватчиками и их союзниками — китайской военно-феодальной бюрократией, пришедшей на службу монгольским хаганам.

Вся политическая и государственная деятельность Хубилая была направлена на укрепление монгольского господства и беспощадное порабощение китайского народа.

Следует заметить, что Хубилай в своей политике подчинения Китая придерживался больше всего пробуддийской ориентации. Источники свидетельствуют, что Хубилай использовал буддизм как сильнейшее идеологическое оружие для закрепления своей власти в покоренной стране, а также для противостояния в какой-то мере сильному натиску местных культурно-политических традиций в Китае. Он объявил буддизм государственной религией своей империи. Именно при Хубилае получила свою законченную форму так называемая концепция «двух принципов» (светский закон плюс закон «Дхармы»), в разработке которой большую роль сыграл Пагба-лама, тибетский Государственный наставник Юаньской империи. Хубилай даже отказался от использования китайской письменности и ввел новую, так называемую «квадратную письменность», обязательную для всех подданных империи.

В первые годы монгольского владычества гибли вместе с населением города, приходили в упадок целые области. Победители обсуждали предложение одного из полководцев «обратить все земли в пастбища, согнав с них китайских крестьян». Широко распространилось рабство, долговая кабала, всевозможные поборы и повинности. Ремесленников из покоренных стран, в том числе и из Китая, насильственно переселяли в Монголию.

При Юаньской династии проводилась дискриминационная политика в отношении китайского народа. При Хубилай-хагане население империи было разделено на четыре категории:

1) монголы;

2) выходцы из покоренных монголами стран Центральной Азии (уйгуры, персы, арабы и др.);

3) китайцы из северных провинций, корейцы, чжурчжэни, кидани;

4) китайцы из Южного Китая, являвшиеся наиболее бесправной, но самой многочисленной частью монгольской империи.

От управления государством была фактически отстранена конфуцианская просвещенная элита. За 130 с лишним лет правления монголов (со времени свержения династии Цзинь и до падения империи Юань в 1368 г.) высшие гражданские должности занимали лишь три китайца, высшие военные должности — два, главою цензората был только один ханец. Другие главные посты в администрации принадлежали или монголам, или же выходцам из покоренных ими стран — мусульманам и христианам. В течение 70 лет были отменены и не проводились государственные экзамены — основной путь пополнения бюрократии в феодальном Китае.

Можно привести много фактов, свидетельствующих о том, что монгольское иго в Китае так же, как и в других покоренных странах, «не только подавляло, оно унижало и калечило душу народа, ставшего его жертвой».[24] Тут же мы не говорим о том, как правдиво и с горечью писали в свое время сами китайские патриоты-современники тех трагических для Китая событий (поэты Вэнь Тяньсян, Сюйцзюнь Баоци, Чжан Чжу, Мао Цзучан и др.), а также китайский революционер-демократ Сунь Ятсен, великий писатель Лу Синь и др. Однако теперь маоисты пытаются предать все это забвению.

Следует напомнить теперешним китайским историкам слова Лу Синя, который, иронизируя по поводу фальсификации истории монголов гоминьдановцами, писал еще в 1934 г.: «В 20 лет я услышал, что когда «наш» Чингис-хаган покорил Европу, то был «наш» золотой век. Лишь когда мне исполнилось 25 лет, я узнал, что на самом деле в так называемый «наш» золотой век монголы покорили Китай и мы стали рабами. В августе сего года я перелистал три книги по истории Монголии, чтобы уточнить некоторые исторические факты, и только тогда уяснил, что прежде, чем покорить весь Китай, монголы покорили «Русь», вторглись в Венгрию и Австрию. Тогда Чингис-хаган еще не был нашим хаганом. Ведь русские раньше нас были порабощены, это они должны были бы сказать: «Когда наш Чингис-хаган покорил Китай, наступил наш золотой век».[25]

Не может не вызвать удивления, когда вышеупомянутый автор Цю Шушэнь, цитируя только что приведенные слова Лу Синя, пытается словесными трюками переиначить истинный смысл правдивых слов великого писателя и доказать, что эти слова писателя якобы не означают, что «деятельность Чингис-хагана не имеет отношения к истории Китая».[26]

Что касается истории Монголии в период Чингис-хана и его преемников, то следует отметить, что это был период весьма бурных, сложных и крайне противоречивых исторических событий, занимающих видное место во всемирной истории.

Научно-историческая оценка как самого Чингис-хагана, так и его завоеваний уже дана в марксистско-ленинской исторической литературе, в частности, в трудах монгольских и советских историков.[27] Тем не менее тут следует заметить, что возникновение единого феодального государства в Монголии было закономерным результатом многовекового самостоятельного социально-экономического развития общества кочевых народов, а также явилось, в частности, объективным последствием упорной, длительной борьбы этих же народов за самосохранение и независимость, против традиционных экспансионистских устремлений и действий китайских правителей. Создание сильного феодального государства показало большую потенциальную жизнеспособность «северных варваров», к которым китайские правители всегда относились с пренебрежением как к своим неполноценным «данникам», и которых они всячески пытались держать в повиновении. Утверждение единого монгольского государства было крупнейшим событием в истории кочевых народов вообще и монгольского народа в частности.

Исходя из марксистско-ленинского понимания роли личности в истории, мы подходим и к исторической оценке Чингис-хагана. Исторически сложилось так, что он оказался основателем единого монгольского государства. В этом деле сыграли большую роль не только его личные качества, но и потребности социального и политического развития монгольского общества в период, когда феодализм развивался в Монголии по своей восходящей линии. Чингиса так же невозможно изобразить персонажем китайской истории, как и нельзя рассматривать Цинь Шихуанди личностью монгольской истории. Чингис был и остается монгольским хаганом со всеми положительными и отрицательными сторонами своей деятельности. Следует отметить, что единое монгольское государство носило ярко выраженный классовый характер, а Чингис являлся наиболее ярким выразителем интересов класса монгольских феодалов.

Если деятельность Чингис-хагана по созданию единого монгольского государства в начале XIII в. имела положительное значение в истории монгольского народа, то его завоевательные походы против других стран, в том числе и против Китая, носили захватнический, глубоко реакционный характер и являлись величайшим бедствием для покоренных народов. В то же время его завоевания в конечном счете оказали резко отрицательное влияние и на развитие самой Монголии и принесли горе и страдания монгольскому народу. Большие возможности развития страны, возникшие в связи с созданием единого государства в Монголии, со временем были утрачены. И по возвращению монгольские феодальные правители, изгнанные из Китая, застали свою страну в состоянии большой отсталости и разрухи.

Касаясь истории Монголии после имперского периода (XV—XVI вв.), нужно отметить, что даже в труднейших условиях феодальной раздробленности и междоусобиц монгольский народ сумел сохранить свою национальную независимость от прямых посягательств Минского Китая. Минским императорам не удалось подавить свободолюбивый дух монгольского народа и расширить свои владения за счет монгольских земель. Они должны были смириться с фактически существовавшими традиционными границами между Китаем и Монголией по линии Великой Китайской стены.

4. ФАЛЬСИФИКАЦИЯ ИСТОРИИ ЦИНСКОЙ ИМПЕРИИ МАНЬЧЖУРОВ И ОСУЖДЕНИЕ НАЦИОНАЛЬНО-ОСВОБОДИТЕЛЬНОГО ДВИЖЕНИЯ МОНГОЛЬСКИХ НАРОДОВ

Следуя той же логике оценки монгольских завоеваний, китайские историки так же идеализируют и тем самым извращают историю маньчжурских завоеваний и завоевателей — Шуньчжи, Канси и других, опять-таки подчеркивая их «заслуги» в объединении многонационального Китая. Они же, исходя из своей догмы о «единой государственной нации», всеми мерами пытаются доказать, что «китайцы и маньчжуры — одна семья» и этим самым исторически обосновать право Китая на территориальное «наследие» маньчжурских завоевателей. Они также стремятся доказать вечную дружбу народов при правлении цинской династии, назойливо утверждая, что якобы главным противоречием китайского общества при маньчжурах являлось противоречие между Китаем и империализмом, а не классовые и национальные противоречия внутри Китая.

Китайские историки, отрицая факт существования до маньчжурских завоеваний отдельных самостоятельных государств в Монголии, Джунгарии, Восточном Туркестане, Тибете и других странах, не только полностью оправдывают кровавые завоевательные походы маньчжурских правителей против этих стран, но и злобно осуждают антиманьчжурскую борьбу народов за свою свободу и независимость как «раскольническо-изменническую» деятельность, а руководителей и героев народных движений против чужеземных захватчиков называют не иначе как «предателями» национальных интересов Китая и «изменниками родины». Так, например, на страницах журнала «Лиши яньцзю» говорится: «Джунгарский аймак никогда не был независимым государством, а был подчинен центральному правительству Китая. В начале XVII в. он оставался таким же»,[28] «То, что цинское правительство подавляло раскольническую деятельность Джунгарии, является внутренним делом Китая и полностью отличается от завоевания одного государства другим».[29] В том же журнале еще мы читаем: «Небольшая группа аристократов Джунгарии во главе с Галданом, Цэвэнравданом, Амурсаной, находясь в западной части нашей страны, являлись представителями раскольнических сил этнической группы. Они с помощью Царской России поднимали восстание на окраинных территориях, действовали как сепаратисты и изменили родине, причинили вред народам многих национальностей и тем самым разрушали единство государства».[30]

Некий Ши Юйсинь в одной из своих злобных статей относительно некоторых вопросов китайско-советской границы, опубликованной в первом номере журнала «Лиши яньцзю» за 1974 г., считая факт существования Джунгарского ханства ойратов «вздором советских ревизионистов», пишет, что «ойраты были ветвью одного из народов нашей страны — монголов», получавших аристократические титулы от минских и цинских императоров. Он же пишет: «В 1677 г. правитель джунгарских монголов-ойратов — Галдан объявил себя хаганом и начал самовольничать. После этого джунгарские правители то подчинялись цинской династии, то изменяли ей, непрерывно занимаясь расколом родины. В 1755 г. цинская династия подавила мятеж в Джунгарии. Это было внутренним делом Китая, а отнюдь не завоевание одного государства другим».[31] Лю Данянь в статье «О Канси» объявляет Тибет, Маньчжурию и Монголию китайскими территориями, населенными национальными меньшинствами. Он пишет, что Канси «трижды ходил походами против Галдана», «воссоединил Тибет», «маньчжурская нация — одна из национальностей Китая, но малочисленная и экономически отсталая по сравнению с ханьской», и что «характер политической власти цинской династии определял не маньчжур-император, а класс помещиков, обладатель этой политической власти». Он также утверждает, что «в период правления Канси и ранних Цин в целом объединение различных национальностей Китая под эгидой ханьской нации в своем длительном развитии достигло нового этапа». Автор, развивая свою мысль, твердит, что «рассматривать объединение всей страны, осуществленное Канси, просто как территориальную экспансию или покорение других национальностей — значит соглашаться с взглядами местного буржуазного национализма и сползать с легкостью в болото подобных точек зрения».[32]

Вся история независимого Джунгарского ханства, в свое время игравшего заметную роль в истории Центральной Азии, полностью опровергает только что приведенные рассуждения китайских историков, целиком построенные на выдуманных ими измышлениях. Мы не будем распространяться по этому вопросу, ибо действительная история героической борьбы монгольских народов получила всестороннее освещение в трудах монгольских и советских историков.[33]

При более или менее объективном подходе к истории нетрудно понять, что маньчжурские завоевания и господство представляли собою труднейший период в истории покоренных стран, в том числе и самого Китая. Всем хорошо известно, что Цинская империя маньчжуров была создана не в силу «мирной», «очередной» смены одной китайской народности другой у власти Китая, как твердят маоисты, а в результате многолетних кровопролитных завоеваний чужеземных правителей, вышедших из среды народности, которая являлась не только отличавшейся от китайцев этнической группой, но и самостоятельной политической силой на северо-востоке Китая. Что касается Китая, то он также оказался жертвой чужеземных завоевателей. Во время военных походов маньчжурских захватчиков были беспощадно истреблены многие сотни тысяч китайцев, монголов, уйгуров и других народов. Так, например, согласно книге Вэй Юаня (1794—1856 гг.) «Шэньуцзи», опубликованной в 1842 г., войска маньчжурских императоров при завоевании Джунгарского ханства истребили одну треть населения или около 200 000 человек из 600 000. При этом две десятых всего населения или 120 000 с лишним человек бежали в пределы России.

Китайскому народу, также как и другим покоренным народам, приходилось вести упорную, многолетнюю борьбу против маньчжурских захватчиков. Хорошо известно резко отрицательное отношение к ним китайских борцов за свободу и независимость. В «Декларации Объединенного Союза», принятой в августе 1905 г., — в основном программном документе революционеров, написанном Сунь Ятсеном говорится: «Те, кого мы ныне называем маньчжурами, восходят к восточным варварским династиям, жившим за пограничными крепостями. Во времена Минской династии они часто беспокоили границы нашего государства. Позднее, воспользовавшись смутами в Китае, они вторглись в его пределы, уничтожили наше китайское государство, захватили власть и вынудили нас, ханьцев, стать их рабами. Миллионы непокорных были ими перебиты. Вот уже 260 лет, как мы являемся народом без родины, без отечества. Ныне жестокости и злодеяния маньчжурских властей превысили всякую меру. Армия справедливости поставила цель свергнуть маньчжурское правительство и вернуть ханьцам их суверенные права… Китай должен быть государством китайцев, и управлять им должны китайцы».[34]

Императоры маньчжурской династии на всем протяжении своего господства в Монголии (1691—1911) проводили политику жесточайшего угнетения монгольского народа и раздробления страны. На всех дорогах Монголии, имевших военно-административное значение, были созданы по указу маньчжурского правительства дорожно-почтовые станции (уртоны), которые обслуживались аратами и содержались за их счет. Одна из самых тяжелых повинностей была — несение караульной службы. В пограничных караулах, созданных вдоль русско-монгольской границы, араты обязаны были нести службу на собственных лошадях, при собственном вооружении и со своим продовольствием.

С аратов взимали разные поборы на содержание цинских амбаней и чиновников, китайских гарнизонов. Неся эти многочисленные повинности цинского двора, араты также были обязаны платить подати своим феодалам.

Одним из пагубных последствий маньчжурского владычества в Монголии было проникновение в Монголию китайского ростовщического капитала, окутавшего аратские хозяйства сложной сетью долгов.

В начале XX века на каждое аратское хозяйство, помимо общехошунной задолженности ростовщикам, приходились долги на сумму от 500 до 1000 лан серебра, а общая хошунная задолженность в 1911 г. равнялась 11 000 000 лан. Хищническая деятельность китайских торговцев-ростовщиков под покровительством маньчжурских феодалов истощало хозяйство Монголии, задерживало развитие ее производительных сил, способствовала пауперизации аратства.

Маньчжурская колониальная администрация жестоко подавляла малейшие проявления недовольства и протестов монгольского народа против политического и экономического засилья чужеземных угнетателей. Но монгольские араты не сложили оружия, а вновь и вновь выступали против маньчжурского господства.

Об этом говорит крупное антиманьчжурское восстание под руководством князя Амурсана, вспыхнувшее в 1755—1758 гг. в Западной Монголии. В кровопролитных боях с превосходящими силами противника отряды героических повстанцев потерпели поражение, а их предводитель Амурсана бежал в Россию, где вскоре скончался от болезни. Одновременно с этим восстанием произошло другое крупное вооруженное выступление в Халха-Монголии, возглавляемое известным патриотом князем Чингунжавом. Цинский двор, обладая крупными силами и путем подкупа некоторых предателей, оказавшихся в рядах монгольских повстанцев, сумело подавить это народное движение, вождь восстания был схвачен и варварски казнен в Пекине по указанию маньчжурского императора. Восстание 1755—1758 гг. охватило все классы, все слои монгольского общества. Однако большинство феодальных князей непоследовательно боролось, одни заколебались в решающие моменты, а другие прямо изменяли и переходили в лагерь врага. Что же касается рядовых аратов, особенно бедных, то они составляли основную движущую силу восстания, борясь последовательно.

Как известно, маньчжурская империя была ликвидирована в 1911 г. в результате мощных национально-освободительных движений народов — как китайских, так и других народов, изнывавших под гнетом чужеземных захватчиков. Однако, нынешние китайские историки всячески оспаривают этот очевидный исторический факт по той простой причине, что он явно противоречит их попыткам оправдать право Пекина на «историческое» наследие маньчжурских завоевателей. Исходя именно из таких соображений, китайские историки особенно враждебно настроены к истории национально-освободительной борьбы народов против маньчжурского гнета. Так, например, относительно борьбы монгольского народа против маньчжуров в 1911—1912 гг. в книге «Краткая история агрессии царской России против Китая», которая целиком и полностью посвящена обоснованию аннексионистских устремлений маоистов в отношении МНР и значительной части территории Советского Союза, проводится тезис о том, что Внешняя Монголия якобы являлась «исконной частью» Китая, и потому провозглашение независимости Монголии рассматривается как результат «подстрекательской политики» царской России, замышлявшей «расширить свою границу до подножья Великой стены нашего государства».[35]

Нет никакой необходимости подробно останавливаться на подлинной истории национально-освободительного движения монгольского народа 1911—1912 гг., так как она давно получила глубокую научную разработку в современной монгольской историографии.[36] Следует лишь отметить, что неопровержимые исторические факты свидетельствуют о поистине всемонгольском размахе и подлинно национально-освободительном характере движения 1911—1912 гг., центром которого была Халха-Монголия, и оно в свое время привлекало внимание не только России, сочувственно относившейся, к Монголии, но и других стран мира.

Победа национально-освободительной борьбы 1911—1912 гг. явилась переломным моментом в истории освободительного движения монгольского народа и положило начало дальнейшему этапу его развития в последующие годы. 1 декабря 1911 г. в Урге была обнародована Декларация о восстановлении государственной независимости Монголии в форме феодально-теократической монархии (1911—1919). В этой декларации, в частности, говорилось: «Наша Монголия в своем первичном основании была отдельным государством, а потому, основываясь на прежнем праве, Монголия утверждает себя независимым государством с новым правительством, с независимой от других властью в решении своих дел. Ввиду изложенного сим объявляется, что мы, монголы, отныне не подчиняемся маньчжурским и китайским чиновникам, власть которых совершенно уничтожается, и они вследствие этого должны отправиться в свою страну». С того исторического дня прошло почти 70 лет. Эта дата — одна из ярких страниц в истории национально-освободительного движения монгольского народа.

Как явствует из декларации 1911 г., в ней нет слова об автономии, речь шла не об автономии, тем более только Внешней Монголии, а об объявлении о восстановлении полной государственной независимости всей Монголии, включая и Внутреннюю Монголию. Административная власть правительства Богдо-гэгэна юридически распространилась и на Внутреннюю Монголию. В ответ на политику «разделяй — властвуй», проводившуюся китайскими шовинистами в отношении Монголии, все сеймы и хошуны Внутренней Монголии наглядно продемонстрировали единство монгольской народности, официально изъявив желание о воссоединении с возрожденным монгольским государством, о признании правительства Богдо-гэгэна и о неподчинении отныне властям цинской династии или заменившей их китайской администрации.[37]

Восстановление монгольского государства было результатом многолетней борьбы монгольского народа против чужеземных поработителей, за национальную независимость и свободу. Буржуазно-помещичий класс Китая сразу же после прихода к власти начал проводить традиционную политику китайских правителей в отношении монгольского народа. Китайские реакционеры перешли открыто к политике ликвидации завоеваний национально-освободительного движения монгольского народа с тем, чтобы держать Монголию в составе Китая. Не считаясь с тем фактом, что во время маньчжурского владычества китайцы и монголы находились в подчинении маньчжурских феодалов, буржуазно-помещичье правительство Китая во главе с Юань Шикаем всячески пыталось доказать свое «законное» право на монгольские земли и монгольский народ. И еще тогда правительство восстановленного монгольского государства, учитывая возмущение монгольского народа необоснованными территориальными притязаниями китайских милитаристов к Монголии, давало должный отпор гегемонистским претензиям Китая в отношении Монголии. В одном из его писем, адресованном президенту Китайской Республики, говорилось, что объявление Монголией о восстановлении своей государственной независимости имело целью подтвердить свою национальную самобытность, подтвердить свою религию, отстоять территориальную целостность своей исконной земли, а не преследует ничего иного. Кроме того, это произошло не в результате постороннего подстрекательства, а как следствие тяжелой жизни под действительно реакционной властью. Далее в этом документе в ответ домогательствам китайской стороны о том, что Монголия является исконной частью Китая, отмечалось, что если говорить, кто кого подчинял, то ясно, что не Монголия была под властью Китая, а, наоборот, сам Китай долгое время находился под господством Монголии.[38]

Весь монгольский народ, правительство Богдо-хаганской монархии, возглавляемое Сайн ноин-ханом Намнансурэном, выразили резкий протест против русско-китайской декларации о признании автономии Внешней Монголии, подписанной в Пекине в октябре-ноябре 1913 г.

На первых порах китайское правительство выступало под демагогическим лозунгом укрепления так называемой единой большой семьи, состоящей из пяти наций. Но прогрессивные государственные деятели Монголии отклонили предложение о «добровольном» вхождении Монголии в «единую семью». Китайские правители тогда решили силой покорить монгольский народ. Были выдвинуты в 1911—14 гг. большие карательные отряды к монгольским границам. Но численно небольшие монгольские войска под командой талантливых полководцев Хатан-батора Магсаржава и др. оказали решительное сопротивление китайским войскам. Шли упорные бои и во Внутренней Монголии между монгольскими аратами и их отрядами, с одной стороны, и китайскими войсками, с другой.

Натолкнувшись на решительное сопротивление всего монгольского народа, пекинские власти были вынуждены перейти к дипломатическим маневрам.

После долгих переговоров между Царской Россией, Китайской Республикой и Богдо-хаганской монархией в условиях международных событий 1913—1915 гг., в обстановке, когда шла первая мировая война, состоялась Тройственная конференция в Кяхте, итогом которой явилось так называемое Тройственное соглашение 1915 г.,[39] навязанное монгольской стороне. Суверенитет Богдо-хаганской монархии был сведен к автономии только Внешней Монголии под сюзеренитетом Китая, представители которого, как известно, приехали на конференцию с еще более далеко идущими планами, нацеленными на полную ликвидацию государственного суверенитета Монголии и превращение ее в обычную китайскую провинцию. Тогда великодержавно-шовинистические замыслы Пекина остались, судя по тексту соглашения, неудовлетворенными полностью. Этому помешали противодействие монгольской делегации на конференции и позиция России.

Но следует отметить, что даже автономный статут Внешней Монголии (Халха-Монголии), силой навязанной ей и противоречащий подлинным национальным интересам монгольского народа, так и остался практически на бумаге, ибо монголы всячески воспрепятствовали его осуществлению, выступая за сведение на нет положений Тройственного соглашения, за сохранение полной государственной независимости и суверенитета, за национальное достоинство.

Другим отрицательным последствием данного соглашения для монгольского народа явился тот факт, что оно насильственно включило Внутреннюю Монголию в состав Китайской Республики, что отвечало территориальным притязаниям тогдашних китайских милитаристов типа Юань Шикая, претендовавших, как и их нынешние последователи-маоисты, на Монголию целиком.