Избранные произведения в 2-х томах. Том 2

— Держись, — сказал Шамрай, вставая на плечи Эмиля во весь рост.

Теперь лицо Альбера было как раз на уровне глаз лейтенанта, и Шамраю легко было разглядеть его юношескую красоту.

— Ах, какие подлецы! Что они сделали с тобой, парень?!. — воскликнул Шамрай.

Одним движением он повернул картонную табличку на груди Альбера и, не спеша, крупно вывел на ней по-русски.

«СТАЛИНГРАД!»

И чтобы было заметнее, почти ломая перо, несколько раз обвёл буквы, и теперь даже при лунном свете стало чётко видно ненавистное для фашистов слово.

— Что ты там делаешь? — спросил Эмиль.

— Сейчас увидишь. Жаль, цветов нет.

— Есть цветы, — сказал Эмиль. — Посмотри-ка.

Цветы лежали рядом. Две розы, заботливо выращенные ещё зимой и успевшие расцвести ранней весною. Кто принёс их сюда, кто рисковал жизнью, чтобы отдать последний долг Альберу?

— Давай-ка их сюда!

Эмиль наклонился, и Шамрай, стоя на его плечах, словно провалился в воздушную яму, потом снова взлетел к самой виселице.

— Держи.

Роман взял цветы с длинными нежными стебельками. Невозможно было точно определить их цвет — светло-алые, в серебристом лунном свете они казались золотыми. Одним движением положил розу Альберу за ухо, и мёртвое скорбное лицо юноши будто ожило. Так украшают себя донецкие шахтёры-забойщики и сталевары, выходя на танцевальную площадку в парке культуры и отдыха. Мгновение колебался, потом так же решительно заложил другую розу за ухо себе, мягко, как кошка, спрыгнул с плеч Эмиля на помост. Бельгиец даже не покачнулся.

— Смотри.

Эмиль взглянул и сказал:

— Мы сумасшедшие, но всё равно это чудесно! Это то, ради чего стоит жить. Без тебя я бы не отважился.

— Отважился бы, — сказал Шамрай. — А теперь едем. Прощай, Альбер. Мы ещё отомстим за тебя.

Он спрыгнул с эшафота на землю. Его слова о места, как показалось Шамраю, прозвучали высокопарно. Захотелось спросить Эмиля, не усомнился ли он в их искренности, но спрашивать времени не было.

— Прощай, Альбер, — услышал Шамрай голос Эмиля и уловил в его словах ту же интонацию — интонацию скорби и угрозы.

Теперь велосипед мчался сквозь ночь, как чёрная летучая мышь.

— Это Мари, — сказал Эмиль.

— Что Мари?

— Принесла цветы. Невеста Альбера.

О чём ещё подумал Эмиль? О своей невесте? Её зовут иначе, её зовут Нина. Может, когда-нибудь и ей придётся принести и положить возле эшафота цветы…

Из-под глубоких затемнённых козырьков подозрительно взглянули зелёные и красные глаза семафоров. Послышался паровозный гудок, запахло угольным дымом.

— Приехали, — сказал Эмиль.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Длинный эшелон грязно-чёрных вагонов чуть замедлил свой бег. В сизовато-сером предрассветном тумане Франция выглядела хмуро и неуютно.

Шамрай в последний раз пожал широкую ладонь бельгийца.

— Спасибо, Эмиль, желаю тебе счастья.

— Спасибо, тебе тоже. Всё будет хорошо.

— Не забудь спрятать спецовку.

— Со мной поедет другой кочегар. Счастливо тебе.

Шамрай спрыгнул с паровоза, покачнулся, но удержался на ногах и, пробежав несколько шагов, взглянул вверх. Крупное, мужественное, будто вырубленное из камня лицо Эмиля неумолимо удалялось. Ещё немного, ещё мгновение, и оно исчезнет. Шамрай хотел крикнуть на прощанье очень нужное, необходимое слово, которое горячей волной билось в груди, мешая дышать, и не успел. С тяжёлым грохотом стучали на стыках рельс громадные вагоны, набирая скорость. В последнем, хвостовом вагоне на тормозной площадке стоял кондуктор, смотрел, задумавшись, в другую сторону. Случайно ли это? Место для расставания Эмиль выбрал лучше не придумаешь. Справа, совсем рядом, лесок, слева — виадук шоссейной дороги. Ну что, пока всё идёт точно по плану. Сейчас ты, Шамрай, зайдёшь в лес, немного передохнешь, оглядишься на новом месте. Что ж, друг, будем привыкать к Франции.

Шамрай шагнул к дереву, присел возле него на кучу сухих прошлогодних листьев, достал карту, подаренную Ниной. Ломаными зигзагами устремились на ней со всех сторон к Парижу красные и чёрные линии шоссейных и железных дорог.

В столицу ему заходить не стоит. Галя предупреждала об этом несколько раз и, должно быть, не случайно. А пути туда совсем немного. Вот он — рядом. Лежит на карте огромный город, широко раскинув паутину длинных и ветвистых коммуникаций.

А хотелось бы всё-таки посмотреть на Париж. Когда-то в детстве много читал о нём. Гюго, Бальзак, Анатоль Франс рассказали мальчишке Шамраю немало удивительных историй, будто за руку взяв, провели по улицам и площадям, где рубили королям головы и поднимали красное знамя на баррикадах Парижской коммуны. Стихи о ней ещё и до сих пор живут в памяти…

Париж совсем рядом, но Шамрай туда не пойдёт. Нет. Он сыт по горло лагерной баландой. План другой: он обойдёт столицу с севера и повернёт на юго-запад на Клермон-Ферран. В районе шахт и крупных заводов раскинулись большие леса. Там партизаны, именно к ним и должен пробиваться Шамрай. Путь туда долгий — километров двести, пожалуй. Понадобится дней девять-десять. Выдержат ли немецкие ботинки? Выдержат. А что он будет есть? Не беда. Живы будем — не помрём. Не пустыня же Франция. Здесь тоже живут люди, А пока в кармане пиджака лежат двадцать немецких марок.

— На всякий случай, чтоб легче жилось, — сказал, давая их, Эмиль.

Солнце уже всходило. День обещал быть ясным и звонким. Шамрай больше всего любил эти минуты, когда перед тобой лежал непочатый день, словно неведомая, нераскрытая книга, и только от тебя одного зависело, как им распорядиться. Всё будет, всё должно быть хорошо.

Шамрай поднялся, оглядел себя. Ну что ж, вид весьма пристойный. Повязка военнопленного на рукаве. Правда, брюки старшего сына фрау Ранке немного помялись. Ну а пиджак ещё совсем приличный. Воротник гимнастёрки с потемневшими красными петличками. Все на месте. Идти нужно, конечно, осмотрительно, но не прятаться. Ни в коем случае! Если человек прячется, озирается по сторонам, каждому ясно: дело нечисто. А если идёт спокойно, ни на кого не обращая внимания, то и к нему никто не проявляет интереса. Шагает себе и пусть шагает. Значит, так надо.

Правило старое как мир и уже тысячу раз проверенное. Сейчас единственный шанс Романа Шамрая, единственная его надежда и возможность выжить. Он увидел, как возле ноги зашевелилась большая и жирная улитка. Где-то он читал, что будто бы такую едят люди. Вполне возможно. Бросить улитку на сковородку, заскворчит, как добрый кусок свинины.

Вспомнив о еде, Шамрай вынул из кармана бутерброд, съел. Другой оставил на вечер: нечего объедаться. И хватит ему тут, в лесу, любоваться улитками. Самодовольные они и противные. И наверняка никто их не ест. Выдумки всё это…

Несмотря на бодрое, приподнятое настроение, из леса он вышел оглядываясь. Звериная насторожённость, ощущение грозящей опасности уже выработались в нём. Расслабившись, человеку ни в лагере не выжить, ни здесь, в оккупированной Франции.

Шамрай уверенно вышел из леса как человек, ко торый имеет полное право свободно ходить по этой земле. У него нет никаких документов, а кто об этом знает? Десятки тысяч пленных из разных стран блуждают сейчас по дорогам Франции. Чем он хуже других? Может, даже не хуже, а значительно лучше многих, потому что хорошо побрит и вполне прилично одет. Значит, бояться нечего.

Шамрай остановился на шоссе и, утверждая своё право, топнул ногой по асфальту, сбивая пыль с ботинок. Куда же всё-таки идти? Шоссе тянется почти прямо с севера на юг, а Шамраю нужно идти на запад. Он пойдёт на юг и на первом же перекрёстке свернёт вправо. Всё ясно.

Не торопясь, спокойно, как человек хорошо знающий местность, Роман Шамрай зашагал по дороге. За последние дни он здорово отдохнул и подкормился. Сил на эти двести километров у него хватит.

Давно он не дышал таким воздухом, вольным утренним воздухом, прохладным и колючим, как весёлое игристое вино.

Что это там показалось на шоссе? Надо, пока не поздно, спрятаться подобру-поздорову. Лес рядом. Несколько шагов в сторону — и ты в безопасности. Зачем испытывать судьбу?

Нет, не смей, спокойно и смело иди навстречу повозке. Вон она медленно, как большой и грузный навозный жук, тащится вдоль шоссе. Воз и вправду нагружен навозом. Тянет его кляча, худая как Росинант Дон-Кихота. Верно, голодной была эта зима для французской деревни. Мужчина в старых сапогах, тёплых штанах и в грубом, когда-то синем, а теперь грязновато-сером, выгоревшем свитере идёт рядом с возом. Нос большой, с горбинкой. Тёмные, близко посаженные глаза спрятались глубоко-глубоко под невысоким лбом. Навоз вывозить на поле — самое время. Пора. Идёт себе, ни о чём не заботясь. А для Романа Шамрая эта первая встреча с французом решающая. От неё зависит дальнейшее.

Ну что, Шамрай, у тебя свинцом налились ноги? Иди легко, непринуждённо. Неужели с одним дедом не справишься?

Шамрай через силу заставил себя перейти на левую сторону шоссе, с тем чтобы пройти возле самого воза, во избежание ошибки или какого-нибудь недоразумения.

Смотрите, мол, я ничего не боюсь, даже перешёл поближе к возчику. Мне ничего не страшно. Но с каждым шагом, как ни бодрился Шамрай, напряжение нарастало и идти навстречу вознице стоило невероятных усилий.

Когда между ними осталось шагов пять, француз поднял на Шамрая спокойный взгляд, осторожно спрятал улыбку под чёрными, будто казацкими, усами и сказал:

— Бон шанс.

Шамрай приготовился ко всему на свете и всё-таки от неожиданности чуть было не махнул за кювет. Нечеловеческим усилием воли принудил себя сделать следующий шаг, будто пасту из тюбика выдавил улыбку на лице и неразборчиво что-то пробормотал.

Поскрипывая коваными колёсами, проехал воз. Неужели победа?

Что он сказал, этот крестьянин? Бон шанс? Пожелал доброй удачи? Хороший шанс! Неужели догадался и пожелал ему, беглому, счастья. Времени не было на раздумье. Большая чёрная машина, как зверь, вытаращив побелевшие от злобы фары-глаза, мчалась по шоссе. Целая стая солнечных зайчиков летела вслед за нею. Как в прозрачной воде, за чисто промытым ветровым стеклом Роман ясно увидел чёрные гестаповские фуражки. Смерть приближалась к нему со скоростью сотни километров в час. Прочь с шоссе. И немедленно! Вот он рядом, спасительный лес… Нет, спокойно, Роман. Иди медленно, ритмично, усталой походкой человека, которому всё уже примелькалось: и этот лес, и эта туманная утренняя дорога, и мчащаяся навстречу чёрная машина. Всё это ему безразлично, всё ему надоело. И мысли его далеко отсюда… Иди, даже если колени твои не гнутся и каждый твой шаг отдаётся в сердце острой физической болью.

Лица под чёрными фуражками приближались, увеличиваясь, будто смотрел на них Шамрай через большую линзу, стали огромными и вдруг, переломившись, перечёркнутые солнечными лучами, исчезли. Но что это? Ему показалось или действительно взвизгнули на полном ходу тормоза, останавливая машину? Не раздалось ли хриплое, будто простуженный собачий лай, «хальт»? Оглянуться — значит выдать себя. Остановилась машина или нет?

Через силу, с трудом поднимая ноги, ставшие пудовыми, Шамрай сделал шагов двадцать и едва заметно оглянулся, будто посмотрел в сторону леса. На шоссе — никого, пустынно, тихо и по-праздничному солнечно. Где-то далеко, возле леса, на повороте, ослепительно вспыхнуло солнце на полированном крыле машины, и всё исчезло. Будто и не было грозного бронированного «мерседеса».

Шамрай перевёл дыхание. И вдруг увидел и синее, промытое утренним туманом небо, и облачко, одиноко повисшее над нежной сиреневой дымкой утреннего туманца, и нежную, блестящую от росы зелень молодого весеннего леса. Остерегаться нужно лишь комендатуры. Всем остальным, даже проезжим гестаповцам, по всей видимости, до Шамрая нет дела. Ну и отлично. Где же этот правый поворот?

До перекрёстка он прошёл, наверно, километра три. Встретилось ещё два крестьянских воза, промчалось мимо несколько машин. Неуверенность понемногу исчезала, уступая место обычному, давно выработанному насторожённому вниманию.

Шамрай шёл по шоссе, а вокруг сиял нежный и молодой апрельский день. В такие дни на Украине уже зацветают подснежники, фиалки и ласково синеет бархатистая сон-трава, бледно-фиолетовые анемоны. И здесь расцвели вдоль шоссе ярко-оранжевые одуванчики, знакомые ещё с раннего детства. Сорви цветок, и из стебелька вытечет капля густого, как полынь, горького молока.

Шамрай так и сделал. Сорвал одуванчик, сунул его за ухо. И сразу, как холодной волной больно обдало его душу воспоминание: алая роза с эшафота Альбера, его скорбное юное лицо. Такая смерть, конечно, великое горе, но и честь. Нужно было порядком насолить немцам, чтобы её заслужить. Мари, его невеста, может гордиться своим женихом… Ну, а тобой, Роман? Будет ли кто-нибудь гордиться тобой?

Праздничная и нарядная, как хорошенькая девушка в белой кофточке с малиновым фартуком, появилась за поворотом заправочная станция. Роман сверился с картой: всё правильно. Сейчас он свернёт направо. Вблизи станция выглядела сиротливой и заброшенной, даже смотреть больно: ярко-красные колонки заперты. Видно, нет бензина. Стеклянные широкие двери и просторная витрина, где были аккуратно сложены пустые банки из-под масла, походили на аквариум. За стеклом медленно двигался, что-то делая, бородатый дед, напомнивший Шамраю Николая-угодника со старой маминой иконы. Увидев путника, помахал ему костлявой рукой, но дверь не открыл и ничего не спросил. Что означал этот жест, привет или желание, чтобы Роман поскорее проходил, он так и не понял.

Около самого перекрёстка у всех на виду Шамрай остановился. На белой стреле, прибитой к столбу, было написано: «Paris — 32». До Парижа всего тридцать два километра! К вечеру можно было бы добраться до города, но Роман туда не пойдёт, он помнит слова Гали.

Шамрай решительно повернул вправо от указателя. Солнце уже по-весеннему припекало. Теперь машины шли чаще. Никто по-прежнему не обращал внимания на одиноко шагавшего военнопленного. Мало ли их здесь ходит. Так он шагал и шагал, может, с час. Большая жёлтая ракушка — марка фирмы «Шелл» (её название по-английски и означает «ракушка») появилась на огромном щите, установленном вдоль шоссе. Снова бензозаправочная колонка и снова пустая, даже «Николая-угодника» не было видно. На столбе белая стрела и надпись: «Paris — 29».

Что за чёрт?! Он как будто бы удаляется от Парижа, а на деле — приближается к городу. Но ему нельзя же туда идти! Нельзя. Ни за какие коврижки!

Круто повернув направо, Шамрай пошёл теперь узкой, но всё ещё асфальтированной дорогой. Он должен быть как можно дальше от Парижа.

За поворотом показались маленькие, как игрушечные, сложенные из разноцветных кубиков домики. Среди зелени садов они выглядели приветливо, даже празднично. Село? Нет, на село не похоже. Вероятно, дачный посёлок. Может быть, жители работают в Париже, а живут здесь. Обойти посёлок лесом или прямо идти?

А чего бояться? Комендатуры здесь, по всей видимости, нет.

Прошёл всю длинную улицу с картинно нарядными домиками, и казалось ему, будто эти тихие домики смотрят на него жадными хищными глазами, готовые каждое мгновенье распахнуть ворота и проглотить его, кляцнув, как зубами, железом замков. На самом деле ни женщины на крылечках, ни старики, сидящие в креслах в своих садочках, не обращали на прохожего никакого внимания. Он скоро понял это и осмелел окончательно.

На перекрёстке — снова стрелка, указывающая: «Paris — 28». Что за наваждение? Прямо колдовство какое-то. Он целый день из всех сил стремился уйти подальше от Парижа, а город властно и неодолимо, как мощный магнит иголку, притягивал и притягивал его к себе.

А может, не стоит сопротивляться этой могучей силе? Может, следует пройти через сердце Парижа, как прошёл он через этот тихий сонный посёлок?

Нет, это далеко не одно и то же. Галя недаром предупреждала: лучшие кадры гестапо, которые ещё остались на Западе, работают в Париже.

Навстречу ему, вколачивая каблуки кованых сапог в плиты тротуара, шли два немца, ефрейтор и солдат. Лица весёлые, кобуры с острыми, похожими на кулак с вытянутым указательным пальцем парабеллумами застёгнуты. Значит, они никого не ищут, никого не ловят. У ефрейтора на серо-зелёном сукне хорошо сшитого мундира ленточка Железного креста и значок за зимнюю кампанию 1941 года. Побывал, выходит, под Москвой, на своей шкуре испытал, что за штука настоящая война, насилу ноги унёс, пожалуй, теперь счастлив, что служит во Франции. А солдат ещё совсем молодой, этакий розово-молочный немчик, с нежно-девичьим лицом и небесно-голубыми глазами, тоже, видно, счастлив и по той же причине. Они как пить дать схватят Романа просто так, от нечего делать, спросят, куда и зачем он идёт. А может, ещё не всё потеряно? Только не замедлять шаг, не обнаруживать тревоги…

Ефрейтор окинул Шамрая с ног до головы внимательным взглядом, всё оценил — нарукавную повязку, бритое лицо, спокойные усталые глаза. Если бы он знал, какой ценой давалось Роману это спокойствие.

Между ними плыла узенькая ленточка асфальта, которая Шамраю казалась смертельной пропастью. Солдат вопросительно взглянул на ефрейтора, но не увидел в его глазах ничего, кроме самодовольной уверенности: не может человек, который так преспокойно идёт по улице с повязкой на рукаве, быть беглым. Этот военнопленный добросовестно выполняет все правила. Скорей всего, он работает на соседней ферме. Хозяин послал его за чем-нибудь в село. Ничего особенного.

Немцы прошли, победно вбивая в каменные плиты ко-ваные каблуки своих сапог. Шамрай прибавил шагу. Чувство такое, словно только что прошёлся по лезвию ножа.

На краю посёлка, где узенькое шоссе вливалось в широкую бетонную магистраль, как в мощную реку ручеёк, белела стрелка: «Paris — 27».

У Шамрая прямо ноги подкосились от неожиданности. Просто сумасшествие какое-то! Сейчас он сделает проще, не будет сворачивать ни вправо, ни влево, а пойдёт в противоположную сторону, вот так: повернётся спиной к указателю и пойдёт. Нечего ему делать в Париже. Чего он там не видел?

Высокая тень с грохотом наехала на него: тяжёлая машина, нагруженная пустыми бочками из-под бензина, остановилась, как взмыленный конь.

— Алло, — послышалось из кабины, — в Париж?

Молодой весёлый парень высунулся из кабины. Даже немецкая оккупация не могла затуманить его белозубой жизнерадостной улыбки.

Гостеприимный жест руки — красноречивее слов.

Это была уже не случайность, а судьба. Она вела Романа по дорогам, всё более и более приближая к Парижу. Судьба подослала весёлого паренька-шофёра с грузовиком. Сопротивляться ей было просто невозможно и… не хотелось. Шамрай решительно ступил на высокую подножку.

— Садись, — весело предложил парень. Он чем-то напоминал молодого, бесшабашно игривого щенка, неопытного и потому отчаянно смелого. Казалось, парень готов был саму смерть поймать за хвост, если, конечно, тот у неё нашёлся бы. Уши у него были большие и нескладно, совсем по-детски, оттопыривались в стороны, длинный нос с горбинкой морщился в усмешке.

Шамрай сел в кабину, оглянулся. На щитке, рядом с кнопкой, наклеена вырезанная из журнала цветная иллюстрация — полногрудая обнажённая красавица смотрела на Шамрая большими синими глазами.

Парень, уловив взгляд Шамрая, засмеялся.

— Ничего себе трюк, а? — сказал он.

Шамрай сначала не понял. Но вскоре уяснил себе, что парень все случаи на свете определяет одним, имеющим бесконечное количество оттенков словом «трюк». Это и облегчало и одновременно усложняло беседу.

— Куда ты идёшь? — поблёскивая озорными глазами, спросил француз.

— Теперь в Париж… Говори медленнее. Тогда я тебя, может быть, пойму.

— Хорошо. Куда же ты идёшь? — на этот раз по слогам произнёс шофёр. — Неужели сбежал из лагеря? Вот это номерочек отколол, ничего не скажешь! — засмеялся шофёр, даже закачавшись от восторга.

— Нет, я не убежал, — на всякий случай сказал Шамрай, показывая на повязку, что была на рукаве.

Теперь машина бежала по просторному, накатанному, как зеркало, шоссе, столбики с числами только мелькали в глазах. Дома стояли плотными рядами, словно старались потеснее прижаться друг к другу, реже попадались сады.

— А это ещё что за трюк? — проговорил парень, и нос его сморщился.

На обочине дороги стояли два ажана, французские полицейские.

— Марш-марш, — сказал шофёр и дал полный газ. Грузовик промчался мимо патруля как вихрь. Полицейские только успели проводить его глазами.