Автостопом на север

— Ее не скоро полюбишь. Она раскрывает свою красоту не всякому, как какой-нибудь горный ландшафт или морские просторы. Край этот на первый взгляд суров, красота его сдержанна, ее надо уметь открыть.

Я нашла его слова справедливыми, мне даже показалось, что он высказал мои собственные мысли. И еще профессор сказал, что открытие подобной красоты требует времени, как и вообще большинство открытий — плоды своего времени. Ему стал возражать мальчишка, сидевший на заднем сиденье. Я сначала даже не заметила его, потом подумала, что это внук или племянник профессора — он постоянно называл его дедушкой. Спорили они о скорости; мальчишке хотелось ехать быстрей, но профессор, качая головой, повторял, что скорость вообще-то нужна и порой необходима, однако далеко не всегда. Чтобы наслаждаться, например, чудным воздухом или красотой ландшафта, необходимо время. Но мальчишка все равно спорил. Он мне сразу не понравился.

Под стук колес я сочинила про него стихотворение:

Карлик, карлик ты несчастный. Ты в саду торчишь весь день. Ножки — спички, пузо — мячик, Хлопай все, кому не лень! Только ты не настоящий, Ты, как мох от сырости, Посажу тебя я в ящик, Поливать начну почаще, Чтобы тебе вырасти.[6]

Некоторое время спустя профессор остановил свой превосходный мотоцикл и сообщил, что сворачивает с главной дороги — он намеревается навестить свою сестру. Только теперь я поняла, что мальчишка никакого отношения к нему не имеет. На прошение профессор сказал:

— Надеюсь, что ты все же джентльмен.

А когда мальчишка, состроив мрачную физиономию, согласился, профессор заявил:

— Эту очаровательную барышню ты возьмешь под свое покровительство и в полной сохранности доставишь в Альткирх.

Мальчишка надулся и сказал:

— Подумаешь, проблема! Ясное дело, доставлю.

Сейчас я уже не могу сказать, хорошо ли это было отправляться дальше с мальчишкой — его звали Гуннар, — но я так боялась остаться в одиночестве, да и вообще одна я бы в Альткирх не добралась. И на что только человек не оказывается способным, когда им овладевает страх и он впадает в отчаяние! Тогда-то он чаще всего и совершает ошибки.

Мы представились друг другу, то есть он стоял передо мной и смущенно смотрел на меня, я протянула ему руку и назвала свое имя:

— Я Тереза.

— Меня… меня зовут Гуннар, — заикаясь, пробормотал мальчишка.

Желая как-то помочь ему, я сказала:

— Гуннар — очень интересное имя.

А он стал отпускать по моему адресу какие-то неуклюжие комплименты, нашел даже, что у меня хорошенькие ножки, хотя, когда я в брюках, это не просто разглядеть.

Вот так и началось наше совместное путешествие, сопровождавшееся многочисленными приключениями.

Надо поскорей все записать, пока я половины не забыла. Если признаться, то я даже не могу припомнить, как этот Гуннар выглядел. Только вот, что он был немного больше меня… вернее, немного длинней. И тут я вспомнила анекдот, который нам мама любит рассказывать особенно охотно, когда кто-нибудь говорит, что он больше ее. Однажды император Наполеон оставил шляпу на камине. Когда ему надо было уходить, он хотел ее достать. Известно, что император ростом не удался и потому не мог сразу дотянуться до шляпы. Подскочивший адъютант воскликнул: «Сейчас, ваше величество, я больше». Император взглянул на адъютанта своими стальными глазами и ледяным тоном произнес: «Вы длинней, длинней!» А мамочка, когда говорит «длинней», ужасно похожа на Наполеона. Так вот, мой адъютант Гуннар был длинней.

Придется прервать отчет: мы всем классом едем в Штральзунд. Так, просто побродить по улицам…

Вот мы и вернулись. Уже вечер. Сижу одна в клубе и пишу. Наши ушли в кино. На картину с Хрис Дёре и Франком Шобелем. Охота была такое смотреть!

Остановилась я как раз на том месте, где мы начали наше совместное с Гуннаром путешествие.

Каким образом мы преодолели первые километры нашего пути, я уже не помню. Воспоминания мои вспыхивают ярким светом, когда я думаю о старом песчаном карьере.

— Его затопило, и образовалось небольшое озерцо, глубокое и холодное, — сказал мне Че.

А Гуннар тут же добавил в своей обычной манере:

— Болото вонючее…

Ужасно это у него всегда получается!

Озеро блестело посреди большого луга, окаймленного мелкими кустами и редкими березами, круглое, прозрачное и гладкое, как зеркало. Мне показалось, что около него собрались дети со всей округи.

Там я и встретила Че. Это было… Во всяком случае, мы с первого взгляда поняли друг друга. Приветливым жестом он пригласил меня сесть на плед — изумительной раскраски, мягкий и прогретый солнцем пушистый плед. Я сразу почувствовала, как я оживаю и что впервые за весь день вполне довольна собой и всем миром. И впрямь мы по-настоящему понимали друг друга.

— Меня называют здесь Че, — сказал он. — Ты, возможно, удивишься такому имени, к тому же так называют человека родом из нашей Пирны. Пойми, сходство только чисто внешнее.

Тут мне и представилась возможность разглядеть его повнимательней. Широкие загорелые плечи не портили общего впечатления стройной фигуры. Темно-каштановые волосы хорошо гармонировали с черным беретом, который он никогда не снимал. Небольшие усы мягко обрамляли губы. Когда-то давно я видела фотографию Че Геварры — да, сходство не вызывало сомнений.

Здесь, на берегу озера, раскинулся трудовой лагерь СНМ. Длинными острыми ножами парни рубят лозняк по берегу ручья. Труд суровый, но он нужен республике. Девушки работают в садоводческом кооперативе. Че — бригадир. В своем неизменном берете он шагает впереди и тесаком, какие на Кубе называют «мачете», прорубает путь сквозь ивовые джунгли. Потому его и назвали «Че». Мне кажется, это так естественно. Но Че думает и об отдыхе для всех. Это он построил вышку для прыжков в воду. Он и с малышами успевает поиграть, он готовит спортивную команду для предстоящих состязаний. Он — в центре внимания и когда вечером вспыхивает огромный костер на лугу. До чего ж он не похож на этого мальчишку Гуннара!

Тот только и знает, что болтать всякие глупости и фыркать на всё и вся.

При этом Че всего года на два старше. Очевидно, духовная зрелость определяет всё. Гуннар даже не заметил, что на мне был мой купальный костюм цвета слоновой кости и очаровательная шапочка. Как сумасшедший он кувыркался в воде, мешая нашей беседе своим визгом и выкриками.

Я рассказала Че о своем знакомстве с профессором, и Че сразу оке оценил его: оба они любят лес, и луга, и закат солнца, и крик совы. Но Че любит и поэзию — Гельдерлина и Гейне, Эриха Вайнерта и Сару Кирш.

Тихо, почти шепотом я призналась ему:

— Я тоже пишу стихи. В прошлом году, когда я с родителями была на озере Балатон, я написала несколько стихотворений. Одно из них, «Моя великая боль, или Прощание в ноябре», было написано на расставание с Томасом… Если хочешь, Че, я прочту тебе, — предложила я.

Когда Че в знак согласия склонил голову и посмотрел на меня своими синими глазами, чудеснейшим образом контрастировавшими с темными кудрями, я добавила:

— Позволь мне немного собраться с мыслями, и пусть вокруг будет тихо-тихо.

Но тут нам помешали. Этот Гуннар был просто невыносим: он прыгал, верещал, брызгался, и в довершение всего случилось что-то очень смешное — он упал с вышки. К сожалению, я не владею сатирическим пером. Моя стихия — психологические глубины жизни. Но порой я бываю способна и посмеяться. Мне свойственно и в смешном познавать трагизм. Трагично же в этом случае было то, что Гуннар прервал чудесный разговор о поэзии, и прервал навсегда…

Поднявшись на вышку, он подошел к самому высокому трамплину. Долго там плясал, вертелся, валял дурака и вдруг упал. Раздался удар, как будто лопнул огромный воздушный шар. Че вскочил, говоря:

— Не повредил ли он себе чего-нибудь?

Тут голова Гуннара показалась над водой, и он даже предпринял попытку запеть что-то. Че немедленно бросился в воду — уверена, что он член Общества спасения на водах… Нет, он все умеет, ему все удается!

Че крикнул:

— Ты не ранен? Как дыхание?

Дрожа всем телом, Гуннар выбрался на берег. Живот его пылал алой краской, и я, не удержавшись, рассмеялась. Но тут же овладела собой и спросила его, полная сочувствия:

— Тебе больно, да? Страшно было, когда ты упал оттуда, но прости меня — немного и смешно. Мы хотя и испугались, но вместе с тем не могли удержать улыбки.

— Значит, развеселил вас. Чего еще надо? У водяного ковра Гуннар первый клоун.

Теперь рассмеялся и Че. Гуннар вечно острит, всерьез принимать его нельзя. Руку и жизнь я никогда не доверила бы ему, но с радостью сделала бы это для Че.

Вскоре после этого Гуннар настолько пришел в себя, что вызвал на бокс другого мальчишку. Правда, это должен был быть только учебно-показательный бой. Но они все равно без всякого стеснения награждали друг друга тумаками. Я не могла смотреть на них — отвернулась и закрыла глаза. Этот Гуннар — такой же, как все мальчишки в нашем классе! Невольно задаешь себе вопрос: и что наши девочки находят в них? И почему так много женщин выходят замуж? Я никогда не выйду замуж. Нет, я одна буду шагать по жизни! Разве что я найду такого мужа, как мой папочка или как… Че. С Че мы уже обменялись адресами, поклялись друг другу писать.

Я написала ему на следующее же утро. Как только проснулась, так сразу же послала ему открытку. Интересно, он напишет мне сюда, в Альткирх? Во всяком случае, я уверена, что между Буровом и Пирной установится постоянная почтовая связь.

Минута прощания была очень тяжела. Слова сами складывались в строки, но я не произнесла их вслух.

Он не сказал: люблю тебя. Лишь руки взял в свои, Но руки взял любя…

Этот егоза Гуннар торопился, надоедал, но и Че заговорил о нашем отъезде, очевидно, по совсем другой причине. Должно быть, в этом проявилась его забота обо мне. И правда, вскоре он достал для нас небольшой автобус, на котором мы и поехали дальше. Но я убеждена — Че готов был со мной говорить и говорить, слушать мои стихи, и я непременно пошлю их ему. Да, жизнь сурова и непостоянна, как море.

Глава IV, или 9 часов 57 минут

Чуть позднее нам удалось подцепить старый фургон, груженный запчастями. Воняло маслом и бензином. Мы устроились на каком-то тряпье. Кругом темень, даже разговаривать не могли — такой стоял грохот и лязг от всех этих шатунов и поршней, перекатывавшихся о деревянных ящиках. Цыпка чуть покачивалась. Вдруг ее круглая голова упала мне на плечо. Я прижался к борту, втянул воздух, стараясь быть плоским, как гладильная доска. Это еще что за номер, думаю!

А Цыпка посвистывает себе носиком, каждый раз запаздывая на два такта. Густав, Густав, ты ведь ей и кресло и подушка…

Потом нас подбросил старый грузовик, который тоже нельзя было назвать торпедным катером. Шофер попался мрачный. Сидит небритый, уставился вперед и переключает скорости, будто колуном комель колет, и… молчит.

У Цыпки после сна лицо опухло, как до того от рева. Не подумал бы шофер, что из-за меня. Но он только мрачно глядел вперед и нас не замечал.

Потом мы долго стояли на обочине и махали и кричали, в общем — голосовали.

— Давайте с нами! — крикнули нам босоногие ребятишки, пробегавшие мимо.

С такого рода мелюзгой человек из восьмого «Б» не разговаривает. Молча, как до этого шофер грузовика, он пропускает ее мимо. А Цыпка, должно быть, хорошо выспалась: снова трещит без умолку.

— Куда это вы нас зовете? У вас что, интересно?

Клопы, поскребывая икры, отвечают, что очень интересно — и озеро, и купальня, и вышка, и большие ребята из лагеря, и лучше всех — Че.

— Это кто такой?

— Это, это… — Карапузы не могли даже слов подобрать.

— Айда, и мы с вами. Выкупаться хочется. Мы и так уже много проехали, правда, Гуннар?

И вот уж Цыпка, зажатая со всех сторон малявками, сворачивает и направляется к густому кустарнику.

Пойду ли я с ней, она даже не спрашивает. Просто ей пришло в голову выкупаться и кстати посмотреть на божество этих малявок. Небось тоже какой-нибудь из этих… как их… еремитов. А Густаву, видите ли, разрешается следовать за ней. Один взгляд, будто приказ, и всё.

Мешок Петера кажется еще тяжелей. Протащишь его минут пять на горбу — он уже весит в два раза больше. Пусть наш Пружина-Крамс мне объяснит этот закон физики: М×км=вес3 (мешок, помноженный на пройденный путь, = весу в третьей степени). Этого закона даже Коперник не знал, но у него не было и брата-рулевого на морозильном траулере, помешанного на книгах, и еще одного братца-дурачка по имени Густав, по прозвищу Мегрэ, который теперь мучается ради рулевого.

Я топаю за Цыпкой, продираюсь через кустарник и думаю при этом: «Не заховать ли мне чертов мешок здесь где-нибудь — мы же тут корни не собираемся пускать, — а сам сбегаю налегке выкупаюсь».

Но кто его знает, какой тут зверь водится. Набежит какой-нибудь секач, подцепит книги Петера на рога, и поминай как звали. А уж крик подымет… Петер, я имею в виду. Нет, лучше уж потащу мешочек дальше.

Прохожу лесок, заросший крапивой, обстрекался, попадаю на луг, посередине — озеро. Но где же Цыпка?

Прежде чем я начинаю звать ее, как маму, меня на полуслове обрывает комиссар Мегрэ: в таких случаях он сначала закуривает трубочку или начинает ругаться со своим инспектором. У меня нет инспектора, вместо него я поддаю ногой треклятый мешок.

— Куда провалилась, чтоб ее черти съели, эта Цыпка?

Густав, следи, чтобы с копыт не свалиться! Неужели это правда она?

«Что ты смотришь как баран на новые ворота?» — говорит мне Крамс, когда у меня такой вид, как сейчас. И действительно, что-то от барана у меня, должно быть, и правда есть, и я, чтобы отвлечь внимание, даже по-бараньи кричу: — «Бэ-э-э!..»

То, что сейчас появляется из кустов, лишь отдаленно напоминает Цыпку: круглое лицо, голубые глаза, как два стеклянных шарика, блондинистая челка, и все.

Она в купальнике цвета слоновой кости, с черными пластмассовыми кольцами, на голове белая шапочка и… эта квадратная улыбочка.

Идет и махает мне, будто королева. Проплыла мимо и уже сидит на пятнистом пледе какого-то парня примерно с моей фигурой, только чуть потяжелей. «Пиник», — сказал бы Шубби, — как боксер слабоват, слишком много сил. Вот длинные, узкие мышцы, те хороши для боксера, а «пиники» — у них только вид такой здоровый».

Тереза ведет себя так, будто она с этим «пиником» недавно серебряную свадьбу справила.

— Это Че, — говорит и снова величественно так поводит рукой, — а это мой спутник Гуннар.

«Мой спутник» она сказала, как герцогиня.

— Привет, друзья! — И я тоже помахиваю ручкой, как какой-нибудь президент, прибывший в аэропорт с государственным визитом.

— Садись и ты, — приглашает Че сесть на его одеяльце в клеточку.

Оказывается, он еще и саксонец.

Тереза лежит поперек одеяла так, что мне и сесть негде, и только знай трещит без умолку: о погоде, о море, стенгазете, о том, что весь свет помешался на автомобилях и скоростях. Только что услышала это от дедули и теперь важничает. Наш Крамс называет это плагиатом.

Неужели я буду тут сидеть, слушать и подпевать: ах, какой здесь необыкновенный воздух и небо, как… «малимё»[7].

Нет, я срываю с себя куртку, джинсы, рубашку (пусть Цыпка не шарахается, в эту пору на Густаве всегда плавки) и с ревом — в воду.

Немного кролем, потом брассом, три удара баттерфляй — и на спину. Это уже отдых.

Теперь и до Цыпки дошло. Она завидует и тоже идет в воду, осторожно смачивает руки и ноги, вздрагивает, что-то говорит этому Че, который стоит рядом. Должно быть, что-то вроде: «Бр-р-р, до чего холодно, дорогой мой Че! Ты не мог бы приказать подогреть водичку?» — «Разумеется, охотно, фрейлейн Тереза». — «Благодарю». — «Не стоит благодарности».

Я работаю ногами, как колесный пароход, но в этом гусином пруду никто этого не замечает. Не знают они, что такое мастер спорта.