— Во-первых, из области чистой математики исключаются как собственно геометрия, так и аналитическая геометрия и дифференциальная геометрия, то есть вся совокупность учения о пространственных формах и многообразиях. Но поскольку геометрические образы являются свободными созданиями человеческого духа, постольку геометрия относится к чистой математике. Точно также та геометрия, которая изучает физическое пространство, исключается из области чистой математики.

— Насколько известно, Альберт Эйнштейн… — Но Виктор уже чувствовал себя в огне полемики.

— Альберт Эйнштейн? Этот взгляд вполне совпадает с резко отчеканенными идеями Альберта Эйнштейна, — продолжал он. — По мнению Эйнштейна, существует аксиоматика, учение о возможных пространственных соотношениях, и существует или, по крайней мере, должна существовать натуральная геометрия, то есть учение о том, какие из указанных в аксиоматике соотношений реально осуществляются в физическом мире.

В настоящее время аксиоматика доказала, что логически возможно построение геометрических систем, соответствующих трем видам пространств. А именно: возможно пространство с отрицательной кривизной (Лобачевский, Болиан), возможно пространство плоское (Эвклид) и пространство с положительной кривизной (Риман). Геометрия этих трех пространств более или менее разработаны аксиоматикой. Теперь очередь за натуральной геометрией показать, какая из этих геометрий осуществляется в физическом мире, то есть, вооружась данными теории, исследовать физическое пространство.

— Какая же из геометрий, по вашему мнению, имеет вероятность успеха? — спрашивает оппонент.

— Эйнштейн показал, что в общем наше пространство Риманово, — отвечал Виктор, — но с очень малой положительной кривизной, а поскольку оно приблизительно похоже на плоское, его называют квазисферическим. Вблизи тяготеющих масс кривизна увеличивается, вдали уменьшается. Все это, конечно, область натуральной геометрии, являющейся частью физики.

Постепенно оппоненты превращались в слушателей, которые были не прочь узнать новое в интересующей их отрасли науки.

— Таким образом, — заключил Виктор, — аксиоматика, то есть учение о геометрических отвлеченностях есть часть математики. Натуральная же геометрия как приложение аксиоматики есть часть физики.

Признать, как это делает Фосс, что геометрия — прикладная наука, значит признать, что геометрия является частью физики. Но мы видели, что аксиоматика не может быть ни в коем случае частью физики, ибо физика есть наука о неорганизованной природе, а в аксиоматике ничего из природы нет.

Вы знаете, — продолжал Виктор, — что Фосс рассматривает как преувеличение знаменитые слова Лапласа: «Ум, который в определенный момент познал бы состояние всего материального мира, сумел бы при помощи вспомогательных средств математического анализа сразу обнять прошлое и будущее мира. Течение космоса вполне регулируется системой дифференциальных уравнений, которые вплоть до определенных времен предуказывают течение прошлых и будущих событий».

Я лично думаю, что сто лет, прошедшие со времен Лапласа, укрепили шаг за шагом истинность и достоверность этого положения.

Сестра решила осторожно посоветоваться с матерью, приехавшей в Ленинград 20 ноября с младшим сыном Левончиком:

— Мама! Я часто беседую с Виктором, наблюдаю за его занятиями и вижу, что он очень много работает. Откровенно говоря, меня это не беспокоит. Он увлечен наукой, это научный энтузиазм, о котором — помнишь! — не раз говорил папа. Меня беспокоит другое. Ведь у него учеба занимает едва ли треть его времени и внимания. Остальное он отдает целиком и полностью науке: берется за очень сложные дела, знакомится с различными учеными Ленинграда. По-моему, учеба и научные занятия должны бы занимать у Виктора время, по крайней мере, поровну.

— Я не очень сведуща в ваших делах, Гоарик, — отвечала мать, — но я давно опасаюсь, что Виктор нещадно расходует свои силы и преждевременно переутомляет себя научными занятиями. Надо осторожно поговорить с ним тебе самой. Или пусть товарищи поговорят. А скоро приедет отец. Впрочем, — спохватывалась Рипсиме Сааковна, — отец едва ли нам поможет. Как бы не получилось наоборот!

А Виктор, подобно тяжелоатлету, свободно владеющему штангой, находил удовольствие в трудных учебных и научных занятиях. Не ожидая, пока придет ходатайство о допуске в Пулковскую обсерваторию, он работал в другой, случайно обнаруженной им астрофизической обсерватории.

На правах несовершеннолетнего он продолжал посещать Кружок молодых мироведов. И однажды в беседе с товарищами по кружку со вздохом сожаления высказал мысль, что хорошо бы поскорее получить доступ в обсерваторию.

— Зачем же ждать! — воскликнул однокашник, давно разгадавший уже, что их друг из Армении серьезно интересуется астрономией. — Разве ты не знаешь, что в том самом здании, где помещается наш благодетель — Российское общество любителей мироведения, есть такое учреждение, как Институт имени Лесгафта. Это не учебный, а чисто научный институт. В нем несколько отделений: анатомическое, ботаническое, зоологическое, микробиологическое, физиологическое, химическое, экспериментальной патологии, физического образования… Имеется еще и астрофизическое отделение с астрофизической обсерваторией, которой ведает известный тебе Гавриил Адрианович Тихов. Понятно?

Вскоре Виктор встретился с Тиховым. Он, конечно, знал, что это крупный ученый, который еще в 1909–1910 годах применил светофильтры к изучению Марса и открыл избирательное, или, как говорят, селективное, межзвездное поглощение света. Знал и то, что Тихов основатель новой науки — астроботаники, что им разработана шкала для оценки интенсивности и цвета околосолнечного ореола. Ко всему этому ученый оказался общительным человеком. Он подробно расспросил Виктора о его работе в Тифлисской обсерватории у Судакова.

— Этот опыт вам здесь пригодится, — заметил профессор. — А теперь — немедленно за работу. Вот статья моя «Метод призматического спутника в фотографической фотометрии звезд». Затем вы должны будете определить постоянную призматического спутника по фотографии Плеяд, полученной при помощи бредихинского астрографа в Пулкове. Запишите, пожалуйста: «Пластинка № 2278».

Когда Виктор прочел статью, ему дали пластинку, лупу с подставкой для пластинки, карту и каталог Плеяд. Юноша работал два часа. Они надолго запомнились. Еще бы: он выполнял важную работу в стенах ленинградского научного учреждения. Ощущение, что это сближает с большой наукой, было необычайно бодрящим.

Тихов подошел и сказал:

— Все идет хорошо! Полученные данные вы можете взять домой для дальнейшей обработки, а через неделю представите нам. Согласны?

«…Сегодня был в институте имени Лесгафта, — с радостью сообщал родителям юный астроном. — Работал по определению яркостей звезд Плеяды. В настоящее время в Институте ведется большая работа по точному фотометрированию различными способами 300 звезд Плеяды. Одним из способов определяю яркости и я. Таким образом мне надо сделать 300 измерений. Я уже сделал 70 измерений. В лаборатории даже удивляются, как я сразу перешел на такую большую работу. Вычисление затмений подвигается медленно. Пока вычислил всего 10 затмений».

Прошел месяц. Начались морозы. По утрам бывало пятнадцать градусов. Молодой южанин терпеливо привыкал к суровому климату, который, казалось, щадил юношу. Дни были безветренные, морозы переносились легко.

В один из таких ноябрьских дней свершилось долгожданное: Виктор побывал в Пулковской обсерватории. Еще на Варшавском вокзале, откуда он должен был ехать на пригородном поезде до станции Александровская, он испытывал сильное волнение от предстоящей встречи с астрономами.

С самого момента своего основания Пулковская обсерватория вышла вперед среди других и заслуженно считалась астрономической столицей мира. Лишь в конце прошлого века в Америке стали возникать обсерватории с новейшим оборудованием, главным образом для астрофизических исследований. Гарвардская обсерватория славилась наблюдениями в области астрофотометрии и астрографии; обсерватория на горе Вильсон — изучением Солнца и туманностей; Ликская — планет и так далее. В первом десятилетии нашего века директор Пулковской обсерватории Баклунд решил открыть отделения на юге — в Симеизе и Николаеве, где были отличные природные условия. В Англии заказали новейшее оборудование, но оно начало поступать лишь после гражданской войны и восстановления дипломатических отношений.

«Итак, сегодня я увижу эту обсерваторию!» — думал Виктор, бодро шагая по заснеженной дороге.

Профессор Сергей Константинович Костинский принял юного астронома очень любезно и, так как было уже позднее время, уговорил остаться ночевать:

— Никуда не пустим на ночь глядя. А с утра осмотрим обсерваторию.

Вечер прошел за разговорами, потом вместе с другими Виктор слушал доклад директора обсерватории Иванова, вернувшегося из заграничной командировки. Очень хотелось узнать о последних достижениях зарубежных астрономов.

Профессор Иванов сказал, что ему пришлось знакомиться с несколькими научными объединениями. Там произошел раскол, и единого мирового центра не существует. Французские астрономы в силу неприязни к «бошам», сохранившейся со времени первой мировой войны, отказались сотрудничать в Международном астрономическом органе, издаваемом в Германии, в Киле. Вместе с бельгийцами они создали свой астрономический союз и журнал. Их примеру последовали англичане, а затем американцы. И все же наиболее солидным остается кильский журнал. Недавно вышел 5600-й номер. В нем участвуют астрономы Германии, Советского Союза, Швеции, Норвегии, Дании и других стран. Виднейшие астрономы двух веков — девятнадцатого и двадцатого — публиковали на страницах этого журнала свои труды. Начиная с Гаусса, в нем постоянно печатались Бессель, Целльнер, Фогель, Шейнер, Зелигер, Шварцшильд и другие иностранные ученые, а из русских астрономов братья Струве, Баклунд, Бредихин, Белопольский и многие другие.

«Вот он, знаменитый 5600-й номер», — подумал Виктор, увидев утром почтенное кильское издание в библиотеке обсерватории. Здесь было множество книг и журналов, за которые так и хотелось засесть немедленно, приобщиться к скрытой в них мудрости. На эту тему зашел разговор с Костинским. И кто знает, не тогда ли были глубоко осмыслены некоторые аспекты научной работы?

Профессор Костинский был обрадован, когда Виктор сказал, что внимательно прочитал книгу Петражицкого «Университет и наука».

— Вы, конечно, обратили внимание на советы автора молодым ученым? — спросил Сергей Константинович.

— Да! Они даже записаны у меня, — ответил Виктор, доставая толстую записную книжку.

Профессор, открыв записную книжку, стал читать вслух громко и назидательно:

— «Картину слишком раннего перехода к научно-продуктивным процессам без надлежащего рецептивного усовершенствования научного мышления и подчас очень поразительные печальные плоды этой ошибки приходится нередко наблюдать в университете (иногда и вне университета) в тех случаях, когда недоучившийся человек сам углубляется в самостоятельную научную работу и занимается этим более или менее продолжительное время. Это всего чаще случается именно с особенно даровитыми и талантливыми студентами, которые, увлекшись какой-либо отраслью проблем и чуя врожденную «богатырскую силу» ума, не укрепившись надлежащим образом в научном мышлении путем слушания лекций и чтения, пускаются в плавание по океану научного мышления в избранном направлении. Опасность усиливается тем, что именно талантливому по врожденным способностям недоучке чрезвычайно легко «открывать Америки», и это увлекает дальше».

Полезное предупреждение! Я отношу эту реплику к тем молодым людям, — сказал Костинский, — которые легкомысленно отправляются в полет по просторам науки… Разрешите, пожалуйста, прочесть дальше.

«Вообще для успеха и здорового влияния самостоятельного научного полета или попыток полета прежде необходимо поработать в достаточной мере рецептивно, усвоить в известной степени надлежащую технику мышления — под страхом напрасной растраты сил на бесплодные попытки вместо усвоения драгоценного капитала, достигнутого другими уровнями мышления, и даже под страхом прямой порчи и искажения типа мышления, так что потом иногда и исправить трудно».

Я сам погрешил этим в свое время, — доверительно сказал Костинский, — и знаю, что значат слова «потом иногда и исправить трудно». Особенно дорого пришлось заплатить за пренебрежение к иностранным языкам… Да, да, именно так у него и говорится:

«Для того, чтобы иметь свободный доступ к научной литературе указанного качества и пользоваться возможностью выбора, необходимо владеть соответствующим языком. Как в средние века без языка науки — латинского языка, так и теперь в мире науки трудно обойтись без немецкого языка. В некоторых областях науки более всего важен английский, в некоторых — французский…»

Очень советую вам изучить все три языка — немецкий, английский и французский, — добавил Костинский. — Вот и потратьте первые два года на основательное изучение языков, физики и математики. Только после этого, имея солидную подготовку, можно приняться за серьезное изучение астрономии.

«Полезный совет! Надо все это обдумать еще раз потом. А сейчас — все внимание астрономическим инструментам…»

Оснащение Пулковской обсерватории произвело сильное впечатление. Но общее впечатление сложилось несколько неожиданно. Виктор подумал, что инструментальные средства обсерватории сравнительно невелики, если вспомнить, какие задачи решены и решаются в Пулкове.

И он не один раз оглянулся на Пулковские высоты, когда шел пешком не к станции Александровская, а к Детскому селу, чтобы не мерзнуть в ожидании поезда, а заодно привести в порядок мысли и чувства, взбудораженные визитом в Пулково.

Говорят, что нужно побродить по Летнему саду или по островам, чтобы получить представление о ленинградской зиме. Нужно, говорят, увидеть в зимнем убранстве деревья на фоне ажурной решетки ограды, статуи, причудливо запорошенные снегом, иней, сверкающий в свете фонарей, а вдали — в морозной дымке — шпиль Петропавловской крепости, купол Исаакиевского собора и гладь льда на Неве.

Первая зима в Ленинграде была для Виктора богата событиями и переживаниями. Конечно, делались лишь первые шаги: и в научной работе, и в ученье. Занятия в Педагогическом институте шли как положено. Особенно охотно посещал Виктор лекции профессора Фихтенгольца.

Вся семья собралась наконец под одной крышей — в Ленинград приехал отец. Он подробно расспросил о делах учебных и научных.

— Это хорошо, что ты слушаешь видных профессоров, — заметил отец. — Я уверен, что ты вполне хорошо понимаешь, что значит «всестороннее, глубокое, научное образование». Быть ученым — не значит быть узким специалистом. Узость специальной подготовки сковывает познавательный процесс, заграждает путь к широкому научно-философскому творчеству. Функция познания требует большой эрудиции и широкой осведомленности, дабы творческие силы могли развиваться вширь и вглубь.

Современное миропонимание отличается синтетическим единством. Отсюда — настоятельная необходимость знания всех сопредельных с избранной специальностью наук. Мои советы таковы: по мере возможности прослушай все те дисциплины, которые так или иначе могут соприкасаться с избранной специальностью. В частности, тебе необходимо быть знатоком теоретической физики и всех разветвлений математики.

— Я согласен с тобой, папа, — отвечал Виктор. — До поры до времени я решил послушать все основные курсы по математике. Кроме того, постараюсь без пропуска посещать теоретическую физику, другие сопредельные дисциплины и все, что необходимо для студентов-астрономов.

Вообще, ты же знаешь, меня очень интересует космогония. В этой науке существуют целые ряды неразрешенных проблем. Не разрешенных вследствие слабости математического анализа. Трудности, которые тут приходится испытывать математическому анализу, Джинс называет «ужасными». Здесь переплетаются всевозможные комбинации труднейших задач, и величайшие математики пасовали. Необходимо подняться до самых вершин математических знаний, чтобы приняться за разработку этих проблем. Поэтому я так нагружаюсь математикой. Мне необходимо решением всевозможных задач научиться применять математику к различным проблемам.

Отец и сын частенько находили время для бесед. Одна из них была особенно памятной.

— Папа, — сказал Виктор, — у меня имеется самостоятельная математическая работа, изложенная в нескольких тетрадях. Мне бы хотелось показать ее кому-нибудь из профессоров математики. Что ты можешь посоветовать?

— Кому из профессоров ты хотел бы показать свою работу?

— Не знаю. Сделай это по своему выбору!

Отец тут же отправился к профессору Кояловичу.

— Профессор! Мой сын учится в Институте имени Герцена. Говорят, он не лишен математических способностей. Вот работа, выполненная им. Прошу посмотреть. Представляет ли она какую-либо научную ценность?

Профессор улыбнулся:

— Прекрасно! Посмотрю непременно.

Он тут же углубился в чтение тетрадей и вскоре сказал:

— Это работа о тригонометрических функциях. Конечно, сейчас я не смогу как следует рассмотреть и оценить ее. Но у вашего сына хорошая голова и большая начитанность, хотя он слишком молод. Оставьте работу у меня. Я основательно ознакомлюсь и сообщу свое мнение вашему сыну. Прошу направить его ко мне дней через пять.

Вернувшись домой, отец рассказал о визите к профессору. Виктор с нетерпением ждал назначенного срока и немного робел. Он возвратился поздно вечером в мрачном настроении.

— Не вышло? — понял отец.

— Коялович признал, что у меня все выполнено хорошо и изящно, но ничего не поделаешь, все это уже известно.

В студенческие годы у Виктора было несколько таких «осечек».

Отец в таких случаях говорил:

— В этих неудачах, умеряющих необузданность твоей мысли, постепенно закаляется сталь мышления. Ты приобретаешь осмотрительность, терпение и хладнокровие.

А сам Виктор вспоминал беседу с Костинским в Пулкове и советы Петражицкого из книги «Университет и наука».

Первый учебный год в вузе был богат поучительными случаями. В целом он был годом разведки и ориентировки. Виктору было ясно, что нужно перевестись из педагогического института в университет. В университете читали такие лекторы, как Тихов, Горшков. Здесь можно было получить основательные знания по теории вероятности, теории множеств, математическому анализу.

Новый учебный год Виктор начал как студент второго курса физико-математического факультета Ленинградского государственного университета. Стала студенткой университета и сестра Гоар. Налаживалась жизнь семьи в Ленинграде. В газетах прочитали, что секретарем одного из ленинградских райкомов партии является товарищ Саркисов.

— Я его знаю, и, вероятно, он меня тоже помнит, — воодушевился Амазасп Асатурович. — Пойду к нему поговорю о работе. Сидеть дома и заниматься только поэзией скучно.

Встреча состоялась, и вскоре Амазасп Асатурович поступил на работу в областной финансовый отдел, в бюро статистики.

В квартире Амбарцумянов можно было встретить друзей отца по его литературным увлечениям, однокурсников Виктора и Гоар. Но обычно, когда речь заходила о предметах, относящихся к гуманитарным наукам, особенно к философии, отец позволял себе излишнюю горячность и резкие выпады против «еще зеленых», «еще безусых» молодых людей.

Дмитрий Еропкин и Быстров в таких случаях явно обижались. И только Николай Козырев оставался почтительно внимательным и краснел, когда его уличали в незнании или неосведомленности.

Виктор решил серьезно поговорить с отцом.

— В чем причина подобной критики, папа? — спросил однажды он.

— Я могу тебе объяснить это лишь вкратце. Твои друзья тебя любят, это не вызывает сомнений. Но каждый из них и все они вместе взятые превосходят тебя в практицизме, в житейском опыте. В этом я вижу некоторую помеху для твоей творческой работы…

— Мне не совсем понятен ход твоих мыслей.

— Мой сын мог бы сделать в области научного творчества, несомненно, больше, если бы сила его познавательного дерзновения не отвлекалась другими занятиями.

— Извини, папа. Мне понятно твое беспокойство о том, чтобы мое внимание было предельно сконцентрировано в сфере научно-учебных интересов. Но ведь ты сам говорил об опасности замкнуться в избранной сфере. Помимо того существуют жизнь студенческой среды, интересы молодежи. Разве можно жить, отгородившись от них? Да и резкое обращение с людьми вообще недопустимо!

Виктору удалось отстоять права друзей. Они стали собираться чаще. Амазасп Асатурович заметил, что осью, вокруг которой вращаются их интересы, являются разговоры о солнечных факелах, об изменении их яркости. Сын чаще всего беседовал с Козыревым, этим невзрачным на первый взгляд юношей, и Матвеем Бронштейном, о котором говорили, что он очень знающий и способный студент, что он всю энциклопедию носит в голове и даже профессора время от времени опасаются вступать с ним в полемику.

Вскоре стало известно, что Виктор и Николай заканчивают совместную научную работу под названием «Метод определения высоты солнечных факелов по изменению их яркости». Отец и радовался, и тревожился. Было приятно сознавать, что его сын с помощью одного из своих друзей завершил первую научную работу на важную тему. Однако важную ли? Не получится ли так, как вышло с работой о тригонометрических функциях? Или с работой по теории чисел?

Незадолго до этого Виктор спросил:

— Папа, не знаешь ли ты, где живет академик Успенский, специалист по теории чисел?

— А зачем он тебе?

— Хочу показать ему одну свою работу.

Отец нашел адрес академика, и на следующий день Виктор отправился туда. Вернулся он разочарованным.

— И на этот раз можешь «поздравить» меня с неудачей. Это доказательство уже существует в науке.

«Конечно, хорошо, что неудачи не обескуражили Виктора и он продолжает научные занятия», — подумал отец. А вслух сказал:

— Да ты не огорчайся. Важно, что данная проблема тобой самостоятельно поставлена и правильно решена.

Однако вскоре ему суждено было получить иную весть о сыне. Он узнал подробности истории, прошумевшей на весь университет, в которой одним из главных действующих лиц был Виктор Амбарцумян.

Все началось с того, что в университете появилось броское объявление: «Начинает работать семинар по астрофизической теории индийского ученого, знаменитого математика и физика Бадичарака Рамазатвы». Профессора и студенты несколько дней искали в библиотеке университета, в публичной и академической, сведения о «знаменитом индийском ученом». Но все безрезультатно: литературы об этом не было. Тем больший интерес вызывал семинар. В назначенный час аудитория была набита до отказа.

Виктор Амбарцумян сказал несколько слов и начал писать на доске формулы. Когда доклад о «божественной теории» закончился, слушатели окружили Амбарцумяна, Козырева и Бронштейна. Их засыпали вопросами.

— Какие научные открытия можно ожидать от практического применения этой теории?..

Почти целую неделю в университете только и было разговоров о нашумевшем семинаре.

Лишь постепенно выяснилось, что история о Рамазатвой была шуткой. Автором ее оказался Матвей Бронштейн. Ему помогали Козырев и Еропкин. Виктор Амбарцумян должен был сочинить «теорию» и сообщить о ней на семинаре.

Отец переживал этот случай:

— Это некрасиво, неэтично. Что вы хотели сказать своей затеей?

— Мы решили немного позабавиться, подурачить студентов. И можешь себе представить, — оправдывался Виктор, — никто из присутствовавших не мог при анализе наших формул обнаружить в них неточности!