Этот неистовый русский

Они сидят за столом, обжигаясь, глотают крепкий душистый чай.

Пожалуй, никому уже давно Аркадий не был так рад, как этим неожиданным гостям. Ведь Ильин понимает его, он же не похож на этих снобов из училища!

Засиделись за полночь. Говорили о Смоленске, о живописи, об общих знакомых.

— Ну что же, — Ильин взглянул на часы, — мне пора. У меня к вам вот какая просьба, Аркаша: пусть Алексей у вас несколько дней поживёт, ему домой идти нельзя.

— Почему?

— Об этом он вам сам расскажет. Так можно?

— Господи, конечно! Я сейчас к хозяйке.

Упрашивать добрейшую Алевтину Петровну долго не пришлось. Конечно, если нужно, пусть этот милый юноша пробудет здесь сколько нужно.

Ильин ушёл, товарищи остались вдвоём.

— Тебе, конечно, интересно, Аркаша, почему я не могу идти домой. Но там меня ждут, видимо, для того, чтобы арестовать.

— Значит, ты…

— Да, я работаю для народа. Ты, конечно, помнишь наши споры о долге, призвании, служении людям. Я выбрал свою дорогу.

Аркадий молча мерил шагами комнату, потом открыл шкаф, достал папку с акварелями, с карандашными набросками, молча положил перед товарищем.

— Смотри.

Проговорили до самого рассвета. Они ещё и сами не понимали, какая огромная ответственность легла на их плечи. Ответственность за будущее Родины.

Через три дня Алексей ушёл. Жизнь пошла своим чередом. Училище, выступления в цирке, поездки по окраинам. Всё казалось было таким же, но вместе с тем всё удивительно изменилось. Вечеринки художников в мастерской, театральные премьеры и поэзо-концерты на какое-то время заслонили от него самое главное, без которого не может жить ни один честный человек.

Он вновь вспоминал свой первый московский день. Вспоминал дома на Пресне, разбитые снарядами. Ему, конечно, было ещё трудно разобраться в этой политической обстановке, которую переживала Россия. Он с трудом разбирался в программах многочисленных партий. Но знал он одно — его судьба неразрывно связана с судьбой народа и место его среди тех, кто борется за светлое будущее всех трудовых людей.

Аркадий не знал адреса Алексея. Из последнего разговора он понял, что его друг перешёл на нелегальное положение. А именно Алексей был необходим ему сейчас. Только он мог бы ему помочь разобраться в происходящем.

Это случилось в апреле. Алевтина Петровна ушла на базар — приближалась пасха. Аркадий оставался в квартире один.

Внезапно в прихожей забился колокольчик. Аркадий открыл дверь.

— Алёшка! Каким ветром?

Алексея узнать было нелегко. Он был в щеголеватом пальто с воротником шалью, массивной тростью в руках, на голове вместо студенческой дворянская фуражка с красным околышком.

Рядом с ним офицер с погонами поручика.

— Не удивляйся, Аркаша. Это мой друг, зовут его товарищ Сергей. Мы к тебе по очень важному делу.

— Заходите, заходите, я совсем один в квартире.

Поручик, звеня шпорами, прошёл первым, небрежно скинул шинель, за ним Алексей.

— Аркаша, у нас к тебе вот какая просьба, мы решили издать несколько листовок — обращений к рабочим. Хорошо, если бы ты помог как художник — нарисовал карикатуры на фабрикантов.

В эту ночь в комнате Харлампиева долго не гас свет. Никогда ещё Аркадий не работал с таким подъёмом и радостью.

Свет в окне господина живописца почему-то очень беспокоил невысокого господина в просторном пальто и котелке, надвинутом на глаза. Он мерил шагами противоположный тротуар, дымил дешёвой сигаретой, позёвывал в ладонь. А утром его сменил другой господин в таком же пальто и котелке и с такой же вонючей сигарой. А тот, первый, крикнул извозчика и назвал адрес «Гнездниковский переулок».

Извозчик внимательно взглянул на седока: «Из сыскного». Он в сердцах сплюнул, значит, поедет на шермока, их брат денег не платит.

Помощник начальника Московского охранного отделения Евстратий Павлович Медников, рыжеватый, человек, стриженный скобочкой, был больше похож на купца-старообрядца, чем на начальника всей агентурной сети империи. Он не курил, пил только домашние наливки, одевался как чиновник средней руки.

Рабочий день Медников начинал с разбора рапортичек. Утром сменные филёры доставляли в сыскное результаты наблюдений.

Так и есть, опять его ребята зацепили бывшего студента-технолога Алексея Певенцева, а вместе с ним неизвестного, проходившего по агентурным донесениям.

Улов был серьёзный, и поэтому Медников приказал вызвать к себе филёра, следившего за ними. Тот осторожно вошёл и вытянулся, не доходя до стола начальства.

— Ну, что скажешь, голубь?

— Евстратий Павлович, взяли на Тверской, в кафе Филиппова, довели до Гранатного переулка, там они вошли в дом нумер шесть.

— К кому, к кому?

— Доподлинно знаю, что посещали квартиру вдовы бывшего военного фельдшера Алевтины Никитиной, там у неё живописец из Смоленска проживает — Харлампиев Аркадий.

— Ходили-то зачем, голубь?

— Не могу знать.

— А Харлампиев кто?

— Студент, живописец, не пьёт, платит исправно за квартиру. Выступает в цирках Никитина и Соломонского, говорят, что человек со средствами.

— Эх ты, голубь. В цирках выступает, эка невидаль! Ты слышал, господин Зубатков что говорил? Борода и Корнет типографией подпольной занимаются. Смекай, зачем им живописец нужен. Глаз не спускать. Упустишь, голубь, морды разворочу.

* * *

Цирк был полон. Артистов несколько раз вызывали на «бис». Особенным успехом пользовались атлеты. Аркадию несколько раз приходилось повторять номер. Он очень устал. В уборной сел к столу, посмотрел на себя в зеркало. Так перегружаться нельзя, тем более он несколько дней не тренировался. И Алексей пропал куда-то, не пришёл за рисунками.

Дощатая дверь уборной отворилась без стука.

— Аркашенька, — заглянул в уборную клоун Бим, — тут тебя господин дожидается.

Аркадий накинул халат, вышел в коридор. У лестницы стоял Ильин.

— Аркаша, вам надо уезжать. Срочно. Алёшу и Сергея взяли, за домом вашим слежка. Помните, говорили о том, что вы хотите учиться в Париже?

— Да.

— У вас есть деньги?

— На год хватит.

— Поезжайте, я достал вам рекомендательные письма к ректору Школы изящных искусств. Уезжайте, Аркаша, мало ли что… Только спокойнее, не волнуйтесь, мы с вами в Париже встретимся.

* * *

Щеголеватый пристав с гвардейскими усами протягивает ему заграничный паспорт.

— А позвольте полюбопытствовать, господин Харлампиев, что заставляет вас, студента-выпускника Училища живописи и ваяния, уезжать в Париж?

— Я, господин капитан, еду продолжать образование в Школу изящных искусств.

— Значит, у вас есть средства или… — пристав глубокомысленно проводил пальцами в воздухе.

— Нет.

— Ну что ж, добрый путь, — офицер недоуменно развёл руками.

А потом был Брестский вокзал, и крик паровоза, печальный и резкий, и к чувству радости от скорой встречи с Парижем примешивалась боль за тех, кто остался в Москве.

Поезд набирал скорость…

СОЛНЦЕ НАД КРЫШАМИ

Раньше всего солнце приходит сюда, под крыши, в мансарды. От него невозможно спрятаться, оно занимает всё окно. Значит, пора вставать. Аркадий никогда не просыпался так охотно, как здесь, в Париже. Здесь не чувствовалась обыденность бытия. Не было ощущения ненужности, когда заводишь часы на новые сутки.

Правда, у Харлампиева давно уже не было часов. Заложены. Увы, не хватало денег. Но разве это главное! Ведь из окна его комнаты был виден Париж. Крыши, море черепицы, похожей на зыбь, струйка дыма и Эйфелева башня.

В комнате умывальник, кровать, стол, скрипящие стулья, шкаф, ровесник якобинцев, и мольберт. И главное, красок много. Значит, можно работать.

Солнце сбрасывало его с постели. Часы были не нужны. Лёжа, он безошибочно определял время. Если солнце в правом верхнем углу окна, значит, скоро шесть. Гимнастика, недолгий туалет, и он бежит вниз по лестнице.

На первом этаже гремит совком сухонькая консьержка мадам Николь.

— Бонжур, мадам! — Харлампиев улыбается ей, солнцу, Парижу.

— Са ва, мосье Аркадий!

Мадам Николь опускает веник и глядит ему вслед, покачивая головой.

Ох уж этот русский! За душой ни гроша, в комнате мольберт и краски — всё богатство. А в кармане, конечно, последние сантимы. О-ля-ля, ещё один будущий Гоген или кандидат в самоубийцы. А впрочем, она любила этого весёлого крепкого парня. Он был аккуратен, трудолюбив и исправно платил за квартиру. А кто как живёт, — разве это главное в Париже?

Аркадий уже чувствовал себя настоящим парижанином. Шутка ли, полгода он живёт в этом городе, похожем на картину волшебного фонаря. Город кружил людей, уводил их в глубь своих улочек. По ним можно ходить без конца. Они выгибают булыжные спины, втискиваются между домами и выбрасывают вас под сияние фонарей на Больших Бульварах.

Особенно хорош Париж после дождя. Блестящие очертания полукруглых графитных крыш. Смотрят оттуда в туманное небо мансардные окна. А выше — трубы, трубы, трубы, дымки. Прозрачный туман над городом, раскинутым чашей, будто выстроенным из голубых теней. Воздух влажен и нежен; пахнет ванилью, деревянными мостами, дымками жаровен и каменных труб, бензином и духами — особый воздух вечного города.

Харлампиев полюбил его сразу, сойдя со ступенек Северного вокзала. Париж поразил его. Он оглушал пестротой, разноголосицей, шумом. Аркадия толкали, наступали ему на ноги, но никто не извинялся. Люди улыбались ему и проходили мимо.

Наконец он с трудом залез в омнибус. Купил билет за 15 су и поднялся на империал. Казалось, что омнибус заблудился в городе. Он плутал по улицам, пересекал площади, взбирался вверх по крутым улицам и обрушивался вниз в шум маленьких уличных оркестров и чад жаровен.

Аркадий добрался до квартала Сен-Дени. Именно здесь посоветовал Ильин найти недорогую комнату. А потом там живёт много весёлых людей — поэтов, художников, музыкантов.

Аркадий снял комнату на маленькой улочке Горинет, рядом с церковью Сэнэ-Кёр, недалеко от монмартрского кладбища. Наплевать что дом пользовался сомнительной репутацией, чёрт с ним, что грязно и шумно, главное — вид на Париж! Из его мансарды город был виден весь, с бульварами, зеленью парков, синим ожерельем Сены, мостами.

Глядя в окно, Аркадий чувствовал себя хозяином города, он здесь, рядом, под его ногами. Хочешь, — смотри долго-долго, а хочешь — рисуй!

Часами гулял по его улицам, набережным, паркам. Он много работал. В Парижской школе изящных искусств все были увлечены ипрессионизмом, до хрипоты спорили на выставках Гогена, Сера, Сеньяка. Первые дни художники подшучивали над его слишком тщательным французским языком, над его костюмами и пальто. А потом привыкли. Вернее, привык Аркадий. Сменил одежду. Он теперь, как и все, носил просторную блузу, рубашку «апаш», шляпу надевал только в дождь.

Наступило и это утро. Аркадий шёл по улице. Город просыпался. Цокал по мостовой фургон булочника. На козлах хозяин — мосье Лессак, толстый, добродушный, любитель перно.

— Бонжур, мосье Лессак!

— О, мосье Аркадий, бонжур, бонжур мон ами, я жду вас вечером, есть возможность заработать!

— Прекрасно, буду ровно в семь.

Какой молодец этот толстяк! Даёт заработать. Хоть немного, но даёт. Прекрасно, значит, хватит денег ещё дня на три.

Ещё рано, все спят. Только зевает на углу ажан в каскетке и пелерине.

— Как всегда рано, мосье Аркадий?

Он вежливо подносит два пальца к козырьку.

— О да, мосье, такова жизнь.

Из подвала даже через дверь чувствуется крепкий запах кофе. Три ступеньки вниз, и он в бистро. Несколько рабочих, прислонясь спиной к цинковой стойке, пьют аперитив. Над ними царствует хозяйка — мадам Жаклин. Важная дама, пудов этак на пять. Она убирает стойку, протирает стаканы, разливает вино в бутылки.

Завтрак скромный. Стакан кофе и пара бриошей. И снова к себе под крышу. Пока светит солнце, надо успеть дорисовать, надо не упустить этот единственный момент дня, когда на городские крыши улеглось отдохнуть солнце. Через час оно спустится вниз, на улицы. А пока оно здесь, совсем рядом, хоть рукой коснись.

И он рисует крыши, Эйфелеву башню и солнце над Парижем. Рисует, смотрит. Нет, не то. Совсем не то, что хотелось. Не хватает той неуловимой точки, пятнышка, которые в одно мгновение оживят полотно, придадут ему завершённость. Но ничего, лето только начинается, и ещё будет много солнца. Ещё есть время. Кстати, о времени.

Из угла окна солнце переместилось в центр. Значит, скоро девять, пора на занятия.

Аркадий идёт по Парижу. Нет, омнибус ему не нужен, а фиакр не по карману. Он спешит по вечному городу, начавшему свою привычную, веками сложившуюся жизнь. Обычный гражданин Парижа, как и все. Ведь здесь, чтобы стать парижанином, нужно совсем немного: хороший характер и бесконечный оптимизм.

Ох уж эта Школа изящных искусств! Здесь каждый второй — гений. Здесь каждый — Сеньяк. Здесь каждый метит в Гогены.

Учитель Аркадия — метр Арну. Седой, элегантный, с точёным римским профилем и осанкой наполеоновского кирасира. Он молча глядит на этюд и, пережёвывая ароматный сигарный дым, говорит:

— Слава — это непрерывное усилие, — так сказал Жюль Ренар. — Идите и попишите до боли в глазах, до боли в пальцах. Из вас получится толк, тем более, что вы русские очень упорные.

Аркадий берёт этюдник и уходит на берег Сены.

Он рисует портрет букиниста. Человека, в ком ум философа уживается с характером бродяги. Харлампиев давно задумал этот портрет: стёртые плиты набережной, куча книг, старик с трубкой. Лицо в морщинах. Покой и мудрость. Словно само время расписалось на этом лице.

Где-то за стенами домов шумит город. Щели улиц наполнены грохотом омнибусов и рёвом уличных оркестров, а здесь тишина.