Хлеб наемника

Я не помню, как и в каких словах просил прощения. Но стоило разрыдаться, как конь вдруг сам подошел и положил мне голову на плечо…

С тех самых пор и до сей поры у меня нет ни плетки, ни шпор… А с Гневко мы обходимся уздечкой без мундштука.

Когда я стал драбантом «королевы полей и болот» — тяжелой панцирной пехоты его величества короля Рудольфа, первое время переживал, что не стал кавалеристом. Пехтура, она вроде бы «второсортные» войска… Ни тебе красоты атаки, ни азарта рубки и треска ломающихся копий. Таскаешь тяжеленный панцирь, месишь грязь или поднимаешь пыль. Скукота. То ли дело — кавалерист! «Мечи — вон! Пики — склонить! В атаку — марш-марш!» Не рыцарская конница, но — близко! Красиво! И передвигаешься не на своих двоих, а на чужих четырех. Особенно удобно, если приходится удирать. И еще — кавалерист получал не пять талеров в месяц, а восемь.

Повоевав с месяц, радовался, что забочусь только о себе и голова не должна болеть о том, где разыскать сено, если вокруг жгут траву? Как напоить коня, если воды едва хватает самому? И какая сволочь сперла новехонькое седло, за которое я еще не рассчитался?! В бою, когда в брюхо коня недобитый кнехт вонзает кинжал, скакун падает, придавливая меня своей тушей… А болото, из которого мало вылезти самому, но еще и вытаскивать лошадь? А ночью, когда одним глазом дремлешь, а другим посматриваешь, чтобы не увели именно твоего коня? Три талера, что составляли разницу между жалованьем пехотинца и кавалериста, уже не казались большими деньгами…

Еще хуже было другое — солдат, погибших в бою или умерших в дороге, всегда стараются похоронить. Неважно, будет ли это братская могила, фамильный склеп или одинокий холмик на обочине. Погибшие лошади становятся добычей падальщиков, указывая своими костяками пути, по которым шла армия… А раненые кони, которых никто и никогда не будет лечить?

Первым человеком, которого я вздергивал на виселицу, был «чесночник». Один из тех, кто сеял «чеснок» — металлические шипы. «Чесноковинка», брошенная на землю, падала так, что один из шипов торчал вверх. За каждого изувеченного коня полагался целый талер!

Изуверы отчитывались за работу отрубленными ногами! Впопыхах они даже не добивали коней… За месяц можно было накопить целое состояние — два, а то и три десятка серебряных монет. Правда, не все могли воспользоваться деньгами. Если кого-то из этой швали ловили, солдаты не разбирались, кому служит «чесночник».

— Скажи хоть, куда тебе столько еды? — доброжелательно поинтересовался я. — На талер вашу банду можно целую неделю кормить.

— Так я и брал на неделю, с запасом. А еще велел матери Вилли отнести. Отец у него года два как умер, а у него мать и две младших сестренки. Вилли, хоть и маленький совсем, но грамотный, и почерк красивый… Ему секретари из суда и из ратуши пергаменты писать поручали. Бывало, по пять фартингов зарабатывал! Вот как они теперь без него-то будут? — вздохнул Эдди.

— Жалко, — кивнул я, стараясь, чтобы выглядело убедительно.

Всех жалеть — жалости не напасешься. Если матушка Вилли еще хороша собой, сумеет заработать на хлеб телом. Нет — будет подрабатывать стиркой, шитьем, ну чем там еще? Девчонки подрастут, будут помогать матушке. Как-нибудь проживут.

— Ты знаешь одноногого Жака? — спросил я адъютанта.

— К-какого Жака? — испуганно вытаращился парень.

— Того, что стоит у входа на рынок, — терпеливо пояснил я. — У него еще нога деревянная. Ну, знаешь?

Испуганно захлопав ресницами, Эдуард неуверенно кивнул. Странно… Думал, что парень не испугается и тоффеля в ботфортах!

— Передай Жаку, чтобы ждал старого друга. Понял?

— П-понял, — слишком поспешно закивал мальчишка.

— Постой-ка, — остановил я парня, крепко взяв его за плечо: — Ты что, боишься?

Эдди старательно замотал головой, но глаза говорили обратное.

— Вот, значит, как… — удивленно воззрился я на парнишку. — Значит, воевать тебе не страшно, а поговорить с одноногим нищим — страшно?

— Это не нищий. Это… — буркнул Эдди и, немного помявшись, сказал: — Я видел, как он одного мальчишку костылем убил…

— Было за что?

— Было… — неохотно согласился Эдуард. — Крысятничал. Старшина его предупреждал, чтобы долю сполна отстегивал, а он утаил. Решил, что никто ничего не узнает, а у Жака везде глаза и уши. Я маленький был, милостыню собирал. Старшина нас всех собрал и сказал — глядите, мол, что бывает с теми, кто налоги не платит! Мальчишку ударил, костылем нажал, и — дух из того вон. Как вспомню — мороз по коже… Я тогда с рынка сбежал.

— А сейчас чем промышляешь? — поинтересовался я.

— Да так, когда чем… — неопределенно протянул мальчишка. — Только, — поспешно добавил он, — мы не в городе…

— Стало быть, купеческие обозы щиплете?

— Лодки, — уточнил Эдди.

— Обезьянки! — улыбнулся я, вспоминая жалобы купцов, возивших товары по рекам. Во время ночлегов к их судам подплывали маленькие и юркие лодки с такими же маленькими и юркими гребцами. Мальчишки баграми вытаскивали тюки с товаром и молниеносно исчезали. И лодки, и мальчишек прозвали обезьянками. Поймать злоумышленников было трудно, но коли их ловили, то не щадили.

— А что такого? — возмутился Эдди. — Все лучше, чем милостыню просить или у пьяных по карманам шарить. Купцы — они богатые, с них не убудет.

— Ладно, не горячись, — успокоил я парня, положив ему руку на плечо. — Беги к Жаку. Что ты должен ему передать?

— Господину Жаку следует назначить место для встречи со старым другом! — отбарабанил Эдди и, немного успокоившись, убежал.

Человек не бессмертен. Каждому (кому-то лучше, кому-то хуже!) известно, что рано или поздно за нами придут: будет ли это старушка с косой, ангел или большой журавль с перламутровыми крыльями, неизвестно. Но разве наше знание мешает нам жить? Есть, спать, праздновать свадьбы и рожать детей?

Осажденный город — это маленький слепок с нашей большой жизни! Несмотря на войско, стоявшее за стенами, Ульбург продолжал жить. Из домов, узких и высоких, как клинок, раздавались голоса. Вот тут, кажется, семейная ссора — муж упрекает жену в тратах, а та огрызается, призывая на его голову кары небесные. Тут — нестройный хор детских голосов учит вслух катехизис. А в этом доме плачет маленький ребенок, а нежный женский голос поет ему колыбельную песню. А здесь слышны пьяные женские голоса и довольное оханье мужчин, словно бы занятых нелегкой, но важной работой…

Я шел не спеша, стараясь растянуть время. Давно собирался пройтись вот так, не торопясь, но все не получалось. Возможно, когда в следующий раз буду так же идти, то из домов будет слышен лишь женский плач, стоны и голос кюре, читающего заупокойную молитву.

Начинало темнеть, но улицы были полны народа. То тут, то там проходили ремесленники, тащившие на собственных плечах и катившие на тачках нужные вещи — мешки с песком, камни и бревна, что будут сбрасываться со стен на головы нападавших. Проехала повозка, груженная черпаками на длинных рукоятках. Лить кухонными поварешками горячую смолу — несподручно… Женщины, попадавшиеся на пути, тоже что-нибудь да несли — корзины с продуктами, кувшины с молоком и просто какие-то узлы. Стало быть, городской рынок работает, поэтому жители спешат закупаться впрок. Скорее всего, продавцы избавляются от скоропортящихся продуктов. Обычно торговцы бывают самыми чуткими к изменениям. То, что может понадобиться во время долгой осады, очень скоро будет не купить даже за очень большие деньги.

Трое пожилых мужчин, набранные из цехов вместо латников, занятых на стенах, старательно, но неумело отсалютовали мне алебардами и нестройно прошагали дальше.

— Господин Артакс, постойте! — услышал я голос и топот ног.

Обернувшись, увидел, что меня настигает коротконогий мужчина — герр Кауфман. Очень забавный человечек, однако на его животе колыхалась серебряная цепь с городским гербом, что означало — он из руководства Городского Совета. А если точнее — третий бургомистр, отвечавший за благоустройство улиц, работу золотарей, качество продуктов и еще много за что.

Коротышка отчаянно замахал руками и, отдуваясь, спросил:

— Господин Артакс, что делать с покойниками?

— С покойниками? — удивленно переспросил я. — С какими?

— С погибшими от руки предателя, с отравленными… — начал перечислять Кауфман. — Ну а также… — замялся толстячок, — с зятем господина Лабстермана.

— А что вы с ними раньше делали?

— Как и положено, хоронили на третий день, после отпевания.

— А я уж думал, что вы их сжигали или съедали, — саркастически отметил я.

— Да что же вы такое говорите, — всплеснул руками Кауфман.

— Господин бургомистр… — начал я злиться, не понимая, что же он от меня хочет. — Кажется, мы с вами уже обсудили этот вопрос.

Вопрос мы действительно обсуждали. Коль скоро будет война, будут и трупы. Но кладбище Ульбурга находится за городской стеной, а во время осады выход будет закрыт. Стало быть, нужен участок для погребений. А это не так просто, учитывая тесноту города. Городской Совет с трудом нашел подходящее место.

— Господин Артакс, проблема вот в чем, — заторопился третий бургомистр. — Когда могильщики вырыли яму, то обнаружили, что в ней вода. — Предупреждая мою реплику о том, что на многих кладбищах вода, и ничего, Кауфман сообщил: — Ниже участка находится запасной колодец. Если закапывать трупы, то…

— Я понял, — перебил я третьего бургомистра. Ситуация… А ведь я должен был это предусмотреть!

— Так что же делать? — не отставал Кауфман. — Может быть, вы разрешите открыть ворота? Не сегодня, разумеется, а послезавтра. Когда похороны закончатся — закроем их обратно. А? — просительно уставился он. — Это же совсем быстро. А потом мы что-нибудь придумаем.

— Нет, господин Кауфман! — покачал я головой. — Ворота открывать нельзя. Единственное, что могу посоветовать, — на время осады складывать трупы в какой-нибудь глубокий прохладный подвал. Осада не может длиться вечно.

— Но где нам взять свободный участок? Или свободный подвал? — недоумевал Кауфман. — У города не так много собственности…

— Доннер веттер! — выругался я. — Вы — как младенец. Возьмите любой пустующий подвал, погреб с ледником. Ну не может быть, чтобы их не было. Мясники, рыбники. Кто там еще?

— Но как же хозяева? — поинтересовался Кауфман, по глазам было заметно, что коротышка уже продумывает варианты.

— А никак! — беспечно отозвался я. — Объясните им, что город находится на военном положении, а когда идет война, то помимо городского права действуют еще и законы военного времени. А по этим законам Городской Совет может реквизировать любое помещение, если оно необходимо для важной цели! Поняли?

— Понял! — радостно ответил окрыленный толстяк и убежал.

Тьфу ты, от суконного языка, которым приходится говорить с бюргерами, — скулы сводит!

Я заметил — народ в Ульбурге толковый. Только вот какой-то… непуганый, неинициативный. Пока носом не ткнешь да в морду не дашь — будут стоять и думать, думать и стоять, размышляя — как это вяжется с духом и буквой закона?! А вообще, за последнее время тысяча талеров перестала казаться такой уж большой суммой. Знай я, что мне придется решать вопросы, которые должны решаться без меня, то трижды бы подумал, прежде чем взяться за оборону города. Нет уж, в следующий раз лучше наймусь к герцогу Фалькенштайну и помогу ему захватить этот город. Пожалуй, соглашусь за пятьсот талеров. А еще лучше — за пять талеров в месяц пойду простым наемником…

Но это так, эмоции. Коли уж взялся сохранить этот город, куда я денусь?

Когда я подошел к рынку, ко мне подскочил Эдди. Мальчишка, зыркнув глазами по сторонам, заговорщически прошептал: «На том же месте, но с парадной стороны».

«Жак, хренов заговорщик…» — усмехнулся я.

Кому надо, те уже давно знают, что комендант города знаком с нищим по имени Жак. Первый бургомистр был бы дураком, если бы не имел на городском дне осведомителей, а Лабстерман таковым не выглядел.

В таверне я сразу же попал в растопыренные руки хозяина, который торжественно провел меня через зал, набитый горожанами. При моем появлении народ притих, уважительно перешептываясь.

Всегда был неравнодушен к почестям. Для полного счастья не хватает лишь аплодисментов, лаврового венка и раба, который будет монотонно бубнить: «Помни о смерти!»

Боюсь, недели через две ко мне будут относиться не так радушно. Трактир к тому времени будет заполняться едва ли на треть, и, скорее всего, именно я буду виновен в гибели родных и близких, в недостатке еды, а также в том, что герцог Фалькенштайн вообще стоит около ворот города…

Трактирщик сиял, словно меняла, увидевший мешок цехинов, на которые ему предстояло обменять медь. Извиваясь, как уж, перегревшийся на солнце, жестами изобразил, что такой важный гость, как я, просто обязан принимать пищу в отдельном кабинете. Изгибаясь, словно одногорбый верблюд, открыл передо мной дверь и проворковал:

— Пожалуйста, господин комендант, проходите! Присаживайтесь. Сейчас подадут ужин и лучшее вино. Все угощение — за счет заведения! Вот, — горделиво обвел он рукой комнату, — такого вы не увидите ни в одном трактире нашего города…

Номер был хорош. Стены отделаны панелями из красного дерева, украшены восточными коврами, а оконное стекло настолько прозрачно, что я не поленился и проверил — а есть ли оно вообще? Пожалуй, подобный кабинет был единственным не только в Ульбурге, но и во всей Швабсонии. Кто бы додумался обустраивать комнату в трактире на манер женского будуара и устанавливать в ней двойные двери?

Видимо, в «угощение» входила и смазливая девица, втащившая поднос с яствами. Девушка поставила поднос на стол и так соблазнительно выгнулась, что шнурки на корсаже стали развязываться сами собой, а я невольно напрягся, ожидая ее дальнейших действий.

К моему огорчению, девушка выпрямила стан, отошла к стене и… поскребла по ней ноготками. Одна из панелей отошла в сторону, а в образовавшееся окно на меня уставился довольный Жак Оглобля:

— Ну как?

— Нет слов… — покачал я головой. — Тебе бы в тайной полиции служить.

— Иногда лучше перестраховаться, — хмыкнул Жак и пояснил: — То, чего другие не знают, тебе не повредит. Народ сейчас думает, что ты с Анхен развлекаешься, — пусть думает. Чужих глаз и ушей вокруг много, но в каждую дырку их не воткнешь… Место тут надежное, проверенное. А при Анхен можно говорить спокойно. Девка хорошая, послушная, а сказать ничего не скажет — немая она от рождения. Ну разве что на передок слаба, так это и хорошо. Анхен это дело без слов понимает…

— Подумаю, — кивнул я.

— А чего тут думать? — удивился Жак. — Я ее сам пробовал — знаю. Давай-ка выпьем.

Посмотрев на поднос, я слегка загрустил — трактирщик из лучших побуждений поставил на поднос две бутылки хорошего вина, но позабыл, а то и вовсе не знал о пристрастиях гостя.

Жак, понявший все без слов, усмехнулся, передал мне кувшин, а сам, вскинув бутылку, как горн, припал к горлышку.

Я налил Анхен вина и чокнулся квасом с недоумевающей девицей. Как хорошо, что девка немая, иначе и ей бы пришлось объяснять — почему же я не пью!

Хотел поговорить с Жаком о лазутчиках, но разговор сам собой перешел на события минувшей ночи.

— Капитан, а зачем зятю бургомистра было предавать? Что бы он получил у герцога? Деньги? У бургомистра их больше. Титул?

— Титул… — задумался я. — Нет, титул он получить не мог. Герцог Фалькенштайн, насколько я знаю, имеет права возводить во дворянство, но титулы он раздавать не вправе. А хоть бы и имел — зачем зятю бургомистра титул?

— Зачем-зачем! — усмехнулся Жак. — Не все же такие как ты, что от титулов в наемники сбегают. А я ведь тот герб хорошо запомнил. Герольду как-то его описал, тот челюсть отвесил, а потом отбарабанил — чей это род и какие титулы.

Я кисло улыбнулся. Помнится, еще во время службы в наемниках кто-то из нашей десятки, нет-нет да и напоминал мне о карете с гербами. Потом мои парни разбрелись, а другие очевидцы — кто где… Но мне и тогда не хотелось, да и сейчас не хочется вспоминать ни о своем титуле, ни о гербе. Да и лишили меня, наверное, всех титулов…

— Щит наемника должен быть гладким… — перебил я Жака, пытавшегося сказать что-то еще: — Давай-ка лучше о деле. Силы у герцога большие?

— Чего мои люди не могли определить, так не могли. Они ж, понимаешь, не солдаты, а воры да убийцы. Но, судя по всему, тысяч пять.

— Вот ведь хренятина какая! — не удержался я. — Пять тысяч… Так они же нас как крыс перебьют!

— Перебьют, — согласился Жак. — Если навалятся в одном месте да ударят, то ополченцы оборону не удержат. Эх, командир, тебе бы на стены да сотен пять наших, «псов войны»…

— Сам уж об этом думал, — грустно признался я.

— Что делать думаешь?

— Что тут думать — всех на стены выгоню. И нищебродов твоих — тоже! Ну, кроме тебя, разумеется. Я твоим жуликам уже и место на стенах присмотрел.

— Я сам пойду. Кто ими командовать-то станет? — спокойно ответил Жак, вытягивая из окошка руку и хватая с моего подноса нетронутую бутылку: — Можно подумать, что ты кого-то другого поставишь?

— Да я в тебе и не сомневался… Встанете возле второй башни. Ну та, под которой речка течет.

— У нас ее так и зовут — Речная башня, — кивнул старый друг. — Кстати, ниже ручья подземный ход есть. Если уж совсем кисло станет — мы через него на волю и уйдем…

— Жак! Твою… — чуть не выматерил я друга, но вспомнил, что он, как-никак, «король»: — Что же ты раньше мне не сказал… зараза…

— А зачем? — невозмутимо сказал Оглобля, выковыривая пробку и делая глоток. — Я ведь тоже не знал, будет осада или — нет. Теперь вот и говорю.

— Ты уверен, что никто не знает про ход? — засомневался я.

— Никто! — уверенно повторил Жак. Осушив бутылку почти до половины, он удовлетворенно потер живот: — Может, я и сам бы не узнал. Но там, неподалеку от башни, — уточнил он, — мой склад стоит. Решил я подвал углубить. Нанял людей, а они копали-копали, а потом бегут — ход, мол, подземный. Ну ход этот мы почистили. Кстати — через него мой человечек, что новости собирал, и пришел. Фалькенштайн все кругом перекрыл — ни пройти ни проехать…