Листопад в декабре. Рассказы и миниатюры

— А у меня уже кончается.

Приплывают издали тревожные, печальные звуки вальса. Они звучат то громко, то еле слышно, и Ефиму опять делается не по себе, словно что-то потерял или хочется куда-то ехать.

Он отрывает цветок сирени, тяжелый, точно из резины, заталкивает за хлястик на кепке, подкручивает усы сразу обеими руками и внимательно смотрит на Варвару.

— Пройдусь, посмотрю, что да как. Спасибо за угощение.

Опять всюду напевают. Тихонько смеются, слышен шорох шагов. «Эх, молодежь!» — вздыхает Ефим, и ему своя жизнь кажется постылой, одинокой.

На знакомой полянке, среди алычи, он снова застает парочку. По привычке набирает полную грудь воздуха и хочет разразиться руганью, но задумывается, выпускает длинно и шумно, как проколотая шина, воздух и машет рукой: «Пускай себе, никому не мешают…»

Неделю Варвары не было в парке — прихворнула. Ефим удивленно заметил, что все похаживает вокруг скамейки, на которой они ели картошку. Покачал головой, усмехнулся. А когда появилась Варвара, снял с ее черных волос зеленого червяка — опустился на паутинке с дерева — и сказал:

— Долгонько не видно было, а мы уж тут соскучились.

Ефиму кажется, что Варвара ходит и двигается красиво. Он чувствует себя рядом с ней корявым, как сухое дерево, неуклюжим и стыдится самого себя. Он старается двигаться «аккуратнее, вежливее», как определяет сам.

Насвистывая, Ефим идет по парку, и впервые деревья нравятся ему. Он удивленно рассматривает их, нюхает. И чувствует Ефим, что любит парк и эти ночи, и, наверное, они лучшие в его жизни. Уже не хочется кричать на парочки, неприятно, что Варвара слышала его ругань. «Лаялся, как пес, — думает он смущенно, — а чего, спрашивается? Темнота!»

В июле трава в парке вымахала по пояс. Сторожа Ефима вызвал директор парка и садоводства Косячков.

— Товарищ Вакутин, я прошу вас — займитесь травой. Скосите, — произносит он слабым и тихим голосом, сидя за столом. Он как-то бережно и ласково смотрит на Ефима светлыми глазами, которые привыкли всю жизнь смотреть на цветы. — А то, сами знаете, перестоит, засохнет, весь парк испортит да еще вдобавок нашего Пегашку оставим без сена.

Косячков удивительно тихий и скромный. Он не умеет приказывать, он всегда просит, боясь обидеть человека.

— Только, знаете, я прошу вас… Как бы это сказать… в порядке общественной нагрузки, что ли… Нет у меня денег на оплату косаря, не предусмотрено по смете…

Ефим мнет в руках кепку, смотрит в окно на луг, на кучу граблей, на поле алых роз и решительно говорит:

— Возни много. Платите — скошу, а так — расчету нет.

— Видите ли, дорогой, у нас всегда это делают сторожа.

— Я косарем не нанимался.

Косячкову почему-то становится стыдно за Ефима.

— Ну, что же… ладно… жаль, — смущенно говорит он, сдвигая тонкие брови.

Ефим уходит. В соседней комнате сидит Варвара. Она укоризненно качает головой.

— И как вы могли такому человеку отказать? Неужели какие-то полсотни дороже нашего парка? — удивляется она.

Ефиму делается неудобно и досадно на себя.

— Да ведь, знаете, наш брат прежде ляпнет… скажет, а потом подумает, — тихо говорит он.

…Хорошо, привольно махать косой на полянках, забросанных цветами и залитых солнцем. В траве хоронилось много маленьких серых зайчат. Они попадали под косу, гибли, и, как Ефим ни оберегался, к вечеру их набиралась целая кучка.

Ефим сушил траву, сгребал, сметывал в стожки. Пахло молодым сенцом, а с гор наносило запах снега…

Однажды Ефим пришел на дежурство в новом пиджаке, выбритый.

В парке пусто — близится гроза. Над горами поблескивают молнии. Становится душно. К луне подползают пухлые тучи. Листва висит не шевелясь. Сладко и приторно пахнет цветами, они заполонили весь парк. Он в темноте представляется глухими дебрями. Сочные листья, как мокрые, мерцают лунными пятнами. Трава глянцевито светится.

Ефим подтягивает голенища сапог и решительно направляется в угол парка, где сторожит Варвара.

Посередине гладко обритой полянки — стожок, рядом — темная, раскидистая ель, а под ней — Варвара.

Движения Ефима становятся нерешительными. Ему кажется: нельзя говорить о том, что переполняет душу. И нельзя прикасаться к Варваре, иначе испортишь то, что еще никогда не испытывал.

Ефим идет медленно, не сводя глаз с Варвары, идет словно по трясине, и ноги осторожно нащупывают кочки, чтобы не оступиться.

Еще не скошенная трава — по пояс. Она сухо звенит. Семена засохли, цепляются за брюки колючками, колосками, усиками. Ноги задевают стебли, и цветы осыпаются, пачкают желтой пыльцой, тоненько гремят горошками семян в маленьких коробочках.

Ефим несмело выбирается на обритую полянку. Варвара замерла, облитая луной: она не то спит с открытыми глазами, не то что-то напряженно слушает. Потом Ефиму чудится, что она плачет, — глаза сверкают, как в слезах. Затем он видит: она ласково улыбается.

— Уж больно на земле-то хорошо, — говорит она почти шепотом, — и помирать не хочется…

Ефим стоит задумчиво. Варвара слегка усмехается, пригибает колючую еловую лапу, держит ее между собой и Ефимом. Он неуклюже поглаживает по ветви и говорит голосом, который вдруг загустел:

— Ну вот, Варвара… — но больше ничего не говорит, как будто в душе испуганно попросили: «Не надо».

Он восхищенно и тоскливо смотрит на гордое, смуглое лицо Варвары.

Громыхнул гром. Обвисшие листья всплывают на волне ветерка, бормочут, шевелятся, в лицо шлепается несколько тяжелых ледяных капель, и опять все стихает. Грозы так и не получается. Молнии вспыхивают далеко, за горами.

Шумят кусты, вылезает лохматый пьяненький Биба.

— Милуетесь? Оце гарно! — хихикает он и ковыляет за тополевую рощу, где из открытого крана журчит вода.

«Вот леший, таскается здесь», — думает Ефим, робко трогает жесткую большую руку Варвары и тихо, боясь что-то испугать, уходит. Он ощущает руку Варвары в своей, как будто ведет ее за собой. Двигается по аллеям, разогнув спину, улыбается, проводит рукой по густым ветвям. Собственная жизнь ему кажется значительной, интересной, точно до этого ничего не видел вокруг и даже этого парка не понимал.

Ефим смотрит на небо, — оно похоже на гористую темную землю. Ефим смотрит на землю — она походит на звездное небо. В кромешной темноте трава кишит зелеными огоньками светляков. Ефим идет по траве, отставив руку, словно ведя кого-то, и светляки брызжут, как звездный дождь. Даже в усах Ефима горит звездочка.

Ефим останавливается: в черноте дупла старой липы светятся гнилушки, словно кошка смотрит. По всему парку пылают холодные огни — груды зеленых углей. Мягко взмывают летучие мыши. Душно. Беззвучные молнии все полыхают и полыхают вдали. Белеют на клумбах сугробы табака и пахнут далеко вокруг. Ефиму кажется, что и он пропах им.

Из глухой аллеи выходит навстречу Анна. Зашла с работы. Ефим опускает отставленную руку. Они садятся на скамейку.

Ефим поглядывает на жену и вспоминает ее девушкой. Она всегда смотрела на него слегка изумленно. Теперь все изменилось в ней, а вот большущие голубые глаза и выражение в них остались неизменными. Ефима внезапно поражает мысль: ведь у нее всю жизнь в душе живет такое же необыкновенное чувство, какое недавно поселилось и в его душе. И он никогда не понимал этого. Грубостью, сухостью обижал в ней то, к чему нельзя прикасаться. Ефиму жалко Анну, и он чувствует себя виноватым. «Мне бы гордиться, а я…» — думает он.

Она и работает и тащит на своих плечах хозяйство. Сына вырастила. Не было ей просвета. А он, Ефим, жил душой в стороне.

Ефим царапает подбородок и оглядывается, точно испугался, что кто-нибудь уличит его.

— Парк-то… Хорош парк, а? — спрашивает он смущенно и мягко.

Анна очень удивлена таким голосом.

— Не надышишься. Цветов, деревьев, — соглашается она.

— Пройдемся. Покажу тебе все.

Анна краснеет, одергивает линялую фуфайку. «Работает, работает, а я и не подумал справить ей хоть пару хороших платьев», — досадует Ефим, а сам охотно объясняет:

— Это вот дерево гингко. Вишь, какое мудреное название. Все деревья теперь, Нюра, не такие, как прежде. Ученые говорят, что они… Ну, как бы тебе объяснить? Переродились, что ли… Совсем изменились. А вот это самое гингко какой вид имело еще до появления человека на земле, таким сохранилось и до наших дней.

Анна идет рядом и слушает с интересом.

— Парк занимает ни много ни мало, а двести гектаров… Такого, пожалуй, по всей стране не сыщешь.

Походили с часок. Анна собралась домой.

— Не боишься одна?

— Ничего, добегу.

— Ты не возись больше с дровами, я вот приду утром и наколю.

Анна быстро уходит. И долго еще бледные вспышки далеких молний выхватывают из темноты ее фигуру. Ефим думает о том, что хорошо сделал, приласкав жену, и хорошо, что промолчал с Варварой.

— Я вас! Держи их! Лови! Стреляты буду! — орет Биба, свистит в свисток и топает на месте, изображая бег. Какая-то парочка шарахается от ели. — Хи-хи-хи, — трясется Биба, и в голове его тарахтит. Любит он подкрадываться к парочкам, подсматривать за ними и пугать.

— Зачем ты их? — сердится Ефим.

— А чого воны тут ползають?

— Пускай гуляют. Ничего ты не понимаешь, трухлявый пень. А ведь они… Да ведь это… А! Чего с тобой толковать, гингко. — Ефим надергивает Бибе на нос шапку и уходит.

Варвара уезжала в колхоз.

Уже кончились августовские звездопады, пришел сентябрь. Часто небо сеет зерна дождинок. Парк пустой. Он шумит, шепчет в темноте, словно деревья тревожно совещаются, как быть дальше — подошла осень. Клумбы разграблены ею. Застучат скоро молотки, заколотят киоски, летнюю эстраду. И площадку для танцев заколотят. В «раковине» ветер гоняет бумажки. Пора промазывать и проклеивать окна, пора заделать щель в дверях. Но Ефиму не хочется этим заниматься. Тоска, тревога давят сердце.

Вспоминает Ефим знакомых, и все не такие, как он. Варвара стала садоводом, сосед Филимон, кустарь-сапожник, ушел на обувную фабрику закройщиком, а через год его имя стало известно стране: открыл какой-то способ закройки. Столкнулся Ефим недавно в парке с дружком детства Петром Елезовым. До Петра тоже рукой не достанешь: курсы окончил, трактористом стал. И только Ефим не живет, а небо коптит. Кроликами на базаре торгует.

Странное стало твориться с ним. С какой стороны ни глянет на себя, все морщится.

Ефим бредет среди парка. Одичавшая белая кошка шмыгает в чащу. Кусты бьются на земле, как подстреленные черные птицы.

Ефим потирает грудь, а в голове встревоженные мысли: «Живешь вроде этого Бибы. Болтаешься у всех в ногах. Зачем ты такой нужен Варваре?» Ефим поднимает воротник дождевика. Заходит в летний буфет — крыша на столбиках без стен. Стулья уже увезли. Столы сложены друг на друга ножками вверх. Болтается от ветра на шнуре пустой патрон: лампочку выкрутили. Пахнет размокшими винными пробками из корзины. Ефим снимает стол, садится на него и строго размышляет о своей жизни.

Из-за кустов появляется Варвара в пальто, в теплой шали. Ефим, соскочив со стола, торопливо протягивает руку.

— Полуночничаешь? — улыбается она. — Небось скучно одному-то?

Да ведь как сказать, конечно, несладко, — говорит взволнованно Ефим и, отвернув шуршащую полу дождевика, лезет за папиросами. — Уезжаешь, значит… И парк наш закрывается… — Голос его звучит глухо, отрывисто.

Они оба задумчиво молчат. Ефим теребит на дождевике большую пуговицу.

— Да-а… Неладно как-то вылепилась моя жизнь, — наконец нарушает он молчание, — видно, перекраивать ее нужно. Не на месте сердце.

Варвара, как бы изучая, всматривается в его лицо. Между ее бровями ложится морщинка. Варвара тихонько прикасается к его локтю.

Толстые пальцы Ефима крепко сжимают пуговицу. Ему кажется, что он сквозь брезент рукава ощущает тепло ее ладони.

— Учиться бы тебе, Ефим Михайлович, — осторожно советует Варвара, — учиться, а?

— Ну, куда уж мне… Годы не те… — усмехается недоверчиво Ефим.

— А что годы? — уже горячо возражает Варвара. — Шел бы вон на курсы садоводов. Нынче открывает Косячков. Хорошее дело, право!

— Смешно, поди… Не молодой ведь… — неуверенно и задумчиво говорит Ефим.

— Да и не стар еще, — улыбается Варвара и убирает руку.

Ефим опускает свою, не заметив, что пуговица осталась у него в кулаке. Он медленно крутит ус и думает. Потом, выронив пуговицу, трет жесткими ладонями лицо и бережно говорит:

— Спасибо тебе… за все… Уезжаешь, выходит.

Он жалобно смотрит Варваре в глаза.

Холодный ветер заламывает сырые черные ветви, со свистом стегает по воздуху.

— Счастливо тебе, — шепчет Варвара и быстро уходит.

Ефим долго смотрит ей вслед. И знает он, что больше никогда не увидит Варвару.

Он идет в другую сторону. Ему не хватает воздуха. Распахивает дождевик, глубоко дышит, подставляя лицо под реденький дождик.

Сырая, непроглядная ночь, и бушующий черный парк, и моросящее небо — все полно Варварой и поэтому на всю жизнь дорого.

Ефим в распахнутом дождевике, с палкой идет, как путник, снаряженный в далекую дорогу.

1954

Крылышко

Крылышко сквозь сон слышит незнакомый, хриплый голос:

— Что тебе нужно? Что ты мучаешь меня?

Как же попала в темную комнату чужая тетя? Когда Крылышко ложилась спать, за столом сидели только мама и папа. А теперь нехороший голос приглушенно выкрикивает:

— Уйду! Уйду!

Крылышко поднимается, но волосы зацепились за пуговицу наволочки. Крылышко отрывает волоски и садится. Свет не горит. В окна смотрят луна и таинственные белые деревья. Луна освещает половину маминой кровати, другая половина — в темноте; около стоит папа, он в одних трусах. Голова его лохматая, точно в меховой шапке. Мама сидит на кровати, поджав ноги. Длинные волосы засыпали ее лицо, плечи.