Загадка Старого Леса

– Чертова хибара! – взревел он. – Погоди, уж я тебе задам! Несладко придется и паршивцу, что спрятался внутри!

Он снова взял разбег, и снова настал миг ожидания, который, казалось, тянулся целую вечность. И опять вдалеке загудело, ветер приближался, гул превратился в свист, хижина застонала, забилась в судорогах. Бенвенуто вскрикнул еле слышно, умоляя Маттео смилостивиться. Стены вынесли и этот удар.

Маттео налетал на хижину три, четыре раза – всё бесполезно. На пятый раз его напор ослабел. А на шестой силы Маттео иссякли.

– Неужели я остался цел? – пробормотал мальчик, потихоньку приходя в себя.

– Плохо ты знаешь Маттео. Вот увидишь, – ворчала хижина, – он еще не то сотворит. Шутка ли: он снес дамбу, словно играючи, – и после этого ты хочешь, чтобы я с ним тягалась? Да он просто забавляется, решил поиздеваться и вконец измотать нас. На самом деле ему ничего не стоит прикончить меня, для него это – раз плюнуть. Ох, ну и беды свалились на меня по твоей вине!

– Мы спасены, уверяю тебя, – сказал мальчик. – Ты что, не слышишь? Он выдохся, устал до смерти.

Порывы ветра, и правда, становились все слабее, в них уже не было прежней ярости. Хижина поскрипывала тихонько и жалобно. А где-то через четверть часа солнечные лучи, которые просачивались сквозь щели, перестали метаться по полу. Снаружи еще доносилось злобное бормотанье Маттео, но было ясно, что он устал.

– Сдается мне, что ты прав, – сказала хижина. – Опасность миновала, слава Богу. Да, оказывается, Маттео сдал за эти годы, сил у него явно поубавилось, вот в чем дело. Двадцать лет, говорят, просидел в заточении. Такое не проходит бесследно… Иначе как объяснить сегодняшнюю неудачу?

Но Бенвенуто уже не слушал ее болтовню. Бояться больше было нечего, он открыл дверь и выскочил на залитый солнцем луг.

– Маттео! – крикнул он. – Ответь же!

Ветер молчал. Увидев на пороге мальчика, Маттео, униженный и злой, полетел прочь, проклиная все на свете.

Глава XV

Было, однако, другое обстоятельство, которое отравляло Маттео душу гораздо больше, чем случай с Бенвенуто. На следующий вечер, проносясь над Нижним Долом, он встретил чужой ветер, и притом могущественный.

– Ты что тут делаешь? – дерзко и заносчиво обратился к нему Маттео.

– Видишь ли, я ветер этой долины, – ответил тот, – и зовут меня Эваристо.

Освободившись из пещеры, Маттео еще не успел войти в курс дела и не знал, что, пока он сидел в заточении, ему на смену пришел другой ветер, который и стал властвовать в Нижнем Доле. Никто не осмеливался открыть ему это, опасаясь гнева Маттео; молчали даже камни. И вот он узнал горькую правду от собственного соперника.

Стоит заметить, что жители долины были довольны Эваристо. Он, конечно, тоже вел себя не безупречно. Но все-таки за двадцать лет ни разу не причинил серьезного вреда и, хотя был довольно ленив, почти всегда отзывался на просьбы крестьян, когда те, устав от засухи, устраивали в поле молебны о дожде. Эваристо стряхивал с себя сонливость и нагонял тучи – не заботясь, правда, о том, чтобы выбрать почернее да потяжелее, – но и тех хватало с лихвой, и на измученные сушью поля проливался дождь.

Маттео вернулся, однако Эваристо, как вы понимаете, совсем не собирался уступать ему Нижний Дол, властью над которым он так гордился и где сумел завоевать славу и признание. В тот день, когда Маттео велел ему убираться подобру-поздорову, Эваристо ответил, что не потерпит несправедливости: вопрос о том, кому достанется долина, пререканиями не решишь, нужно устроить поединок и выяснить, кто сильнее.

Маттео вмиг сообразил, куда клонит Эваристо и что на самом деле скрывается за его предложением помериться силой: очевидно, и Эваристо думал, что Маттео уже не тот, каким был прежде – грозным, своенравным, внушающим страх. Задетый за живое, Маттео вспылил, начал сыпать угрозами и на редкость грубыми ругательствами.

– Ты, наверное, забыл, с кем имеешь дело, – шипел Маттео. – Ну что ж, с удовольствием напомню тебе. Завтра в это же время [4] я устрою в долине бурю, какой никто еще вовеки не видывал. Помешай мне, если сможешь.

– Ты не учел, что с годами мы не становимся моложе, – ответил Эваристо, который по-прежнему сохранял самообладание. – Не задирай нос и смирись с тем, что ты тут больше не хозяин. Твое имя еще заставляет всех трепетать, ты в почете, в долине помнят о твоих подвигах, а коли завтра ты проиграешь в поединке, то потеряешь даже это. Рано или поздно все вынуждены покориться судьбе, хотя для одних время летит быстро, а для других ползет медленно – по сути, разницы никакой, в конце всех ждет одно и то же. Берегись, Маттео, и смотри не промахнись в своих расчетах. Не вынуждай меня говорить тебе обидные вещи. Забудь о гордыне, пока тебе не пришлось раскаиваться в своих поступках!

Но Маттео унесся прочь, сыпля проклятиями. Он бросил вызов и был не намерен брать свои слова обратно.

Весть о поединке вмиг облетела долину благодаря таинственным, неподвластным человеческому разумению импульсам. И 26 июня 1925 года жители, предусмотрительно заперев на засовы дома (поскольку ожидалась гроза), все до единого собрались на вершине горы, чтобы наблюдать за схваткой. Внизу, в самой долине, не осталось ни души, ведь именно там должна была разразиться буря. Дряхлых стариков перенесли на носилках в места с наилучшим обзором. Пришли даже звери – те, кто мог, – и притаились на склонах, где побезопасней.

Из домов Нижнего Дола выскакивали кошки, тому были свидетели; они карабкались по отвесным скалам, лишь бы не пропустить зрелище.

Зайцы, белки, а некоторые утверждают, что и кроты тоже, спешили на гору. Внизу все словно вымерло, затихло; не было слышно птичьих трелей. В поселке остался только звонарь, который в случае серьезной опасности начнет бить в большой колокол, призывая на помощь из соседних деревень.

Издалека было видно, как на горных склонах – там, где их не покрывала растительность, – копошился народ. Все напоминало бы праздник, если б лица светились радостью. Но в глазах людей были страх и тревога. До некоторых уже дошел слух о проделке Маттео, до смерти напугавшего Бенвенуто, однако ее считали пустячной. Зато вспоминали о дамбе, которую снес Маттео, о том, как он переломил пополам дерево, словно щепку, о разрушенном мосте, о коровах, загнанных в овраг.

На что был способен Эваристо – об этом никто толком не знал, хотя он хозяйничал в долине вот уже двадцать лет. Эваристо прослыл флегматиком, весьма ленивым, тяжелым на подъем и слишком дорожившим своим спокойствием. Ну что, в конце концов, можно сказать о ветре, который дни напролет кружит среди развалин старой церкви?

Эваристо, и правда, облюбовал древний готический собор, громадный, величественный – Сан Грегорио, прозванный собором Ящериц из-за несметного числа этих пресмыкающихся, которые ползали по растрескавшимся стенам. Он стоял посреди леса, в безлюдном, тихом месте, возвышаясь над Нижним Долом метров на восемьсот. Уму непостижимо, почему специалисты по истории искусств никогда не обращали внимания на эту мощную, уникальную в своем роде постройку, а между тем стоило бы приглядеться к ее архитектуре и заодно исследовать окрестности, где, несомненно, нашлось бы много любопытного.

День выдался ясным и прохладным, хотя лето было в разгаре. Три-четыре крохотных облачка, держась своего привычного курса на северо-запад, проплыли над долиной и одно за другим скрылись за зелеными вершинами гор. Лишь к четырем часам пополудни в воздухе началось движение; судя по всему, это Эваристо наматывал круги в ожидании соперника.

Старожилы, которые в таких делах знали толк, приметили, что, к счастью, погода была не на руку Маттео. В нижних слоях атмосферы царил покой, и, стало быть, Маттео придется гнать тучи издалека, на это он потратит силы и явится на поле боя уже подуставшим.

И действительно, к половине пятого Маттео еще не отыскал ни одного облака. В смятении и тревоге он носился над хребтами, набрав приличную высоту, чтобы окинуть взглядом не только долину, но и земли, лежавшие за ее пределами. Но повсюду горизонт был чист и прозрачен.

Он уже собрался было возвращаться, проклиная судьбу, когда его завывание услышал могущественный ветер, который управлял погодой над целыми континентами, – сила его была огромна, и летал он на больших высотах. Это был знаменитый ветер-разбойник, с давних пор благоволивший к Маттео. Выслушав жалобы Маттео, он, хотя и торопился, решил во что бы то ни стало помочь товарищу, который был слабее его. С быстротой молнии он помчался к большим скоплениям облаков и через считанные минуты вернулся, волоча за собой плотную облачную массу, нагромождение туч, которые вскоре заполонили все небо. Это были тяжелые свинцовые тучи, отборные, крупные – словом, то, что надо. Для Маттео их оказалось даже чересчур много.

Заметив, что Маттео крайне взволнован и изнурен напрасными метаниями по небу в поисках туч, ветер захотел подсобить ему и протащить громадный облачный ком до самого Нижнего Дола. Маттео несся следом за ним, подбирая – впрочем, в этом не было необходимости – растерявшиеся по пути клочки облаков.

Со всеми этими проволочками Маттео опоздал к условленному часу. Люди стали думать, что он не явится вовсе; кое-кто, беззаботно насвистывая, уже спускался обратно в долину, а Эваристо (правда, мало кто знал об этом) решил, что удача улыбнулась ему. Однако где-то в четверть шестого с юга начала надвигаться серебристая гряда туч.

Благодаря стараниям могущественного союзника Маттео облачная громада в мгновение ока достигла устья долины. Маневр получился быстрым и ловким, но, надо признать, не слишком продуманным. Ветер хватал облака в неистовой спешке, и масса вышла недостаточно плотной.

Над долиной нависла мрачная тень, и все-таки в тучах зияли прорехи, сквозь которые пробивалось солнце. При таком раскладе устроить бурю было невозможно.

Однако все это произвело на собравшихся сильное впечатление. У людей сердце замерло, женщины упали на колени и принялись креститься, из поселка поплыл густой колокольный звон.

Но Эваристо остался невозмутим. Дать тучам отпор и вытолкнуть их из долины было бы не под силу даже ветру позначительнее его. Эваристо сразу сообразил, что нельзя терять ни минуты. Если Маттео удастся залатать дыры между облаками и снова сбить их в тяжелый ком – тогда все пропало, битва проиграна.

Проворно, но без суеты Эваристо взялся за дело, он пытался разметать тучи по небу, отогнать их подальше друг от друга, пробить широкие бреши там, где в облачном покрове были разрывы, и рассеять самые черные тучи, кружась вокруг них и отщипывая кусочки. Ничего другого ему не оставалось.

Эваристо пожалел, что вообще ввязался в это дело, он уже не надеялся сладить с огромной стаей облаков, но вскоре воспрянул духом, обнаружив, что Маттео не сопротивляется.

Над долиной грохотал гром, и все же облака редели и мало-помалу таяли. Снизу, из толпы, доносились ободряющие крики.

На выступе скалы стоял Симоне Дивари, инженер, следивший за дамбой в О., – именно он много лет тому назад разгневал своими словами Маттео. Когда рушилась дамба, Дивари серьезно пострадал и теперь ходил на костылях.

Затаив дыхание, он наблюдал за поединком между двумя ветрами. «Значит, ты вернулся, да? – кричал он, потрясая кулаками. – Злосчастный ветер! Но Бог не без милости, настал и твой час, получи-ка по заслугам. Я тотчас догадался, что время потрудилось над тобой на славу. Проклятый старикан, вот ты и сам убедился, что гроша ломаного не стоишь. Теперь ты мне не страшен, и я могу во весь голос заявить, кто ты есть на самом деле: ветошь, мерзавец, ничтожество».

И поверьте, за ревом, свистом и раскатами грома, в разгар ожесточенного сражения Маттео расслышал те язвительные насмешки. Не долго думая он устремился на голос и стал искать среди сотен людей, облепивших склоны, своего врага.

И в результате потерял драгоценное время. А Эваристо носился между облаками, разрежал, трепал их, увеличивал прорехи. По горам расползались пятна солнечного света. Тучи, что поначалу были чернее черного, поблекли и висели в небе вылинявшие, жалкие. Люди ликовали. С перевала грянул духовой оркестр.

Полчище туч было разбито. Маттео, вконец обессилевший, продолжал свирепствовать, но все напрасно. Его порывистые, гневные атаки встречали уверенный, спокойный отпор со стороны Эваристо. На глазах у толпы народа, который уже в открытую высмеивал его, осыпая колкостями, Маттео продолжал бессмысленную борьбу, хотя чувствовал, что изнурен.

Когда солнце склонилось к закату, от темных туч, заполонивших было небо, не осталось и следа – вернее, осталось лишь легкое облачко, которое снизу казалось не больше ореха, маленькое золотистое облачко, покоившееся на высоте около восьмисот метров, до смешного одинокое посреди чистого, бескрайнего и бездонного неба.

На последнем издыхании, Маттео уцепился за него. Битва проиграна, но Эваристо не должен утащить у него из-под носа это крошечное напоминание о грозной армии туч. Он носился, точно вихрь, вокруг облачка, готовый защищать его от Эваристо.

И тогда случилось неожиданное. Небо было ясным, однако – это видели все – из облачка выскочила огромная сверкающая молния. Над долиной прокатился гром.

Молния зигзагом рассекла небесную гладь, метнулась к кровле древнего собора и пробила ее, перекрытия рухнули, над обломками поднялись клубы желтой пыли. Небо осталось чистым и спокойным.

Жителям долины, которые только и ждали поражения Маттео, было ничуть не жаль разрушенного собора. Напротив, они вовсю потешались над таким комичным финалом. Раздался хохот – он перескакивал с одной вершины на другую и в конце концов накрыл всю долину. А птицы снова стали выводить свои напевы, посылая последний привет заходящему солнцу.

Глава XVI

Там, где заканчивается Старый Лес (за Рогом Старика, самой высокой точкой горной цепи), скалы круто обрываются, нависая над узким ущельем с растрескавшейся глинистой почвой. Это Сухой Дол, который соединяется с Нижним Долом в шести километрах от поселка. Когда-то по дну ущелья текла река, вода размыла горную породу, образовались глубокие балки. В этих местах часто случаются обвалы и оползни, шорох осыпающегося щебня и грохот камней не смолкают ни днем, ни ночью.

На вершине обрыва растут ели, примыкающие к Старому Лесу. Иногда глыбы скатываются в ущелье, таща за собой комья земли вместе с целыми деревьями, которые так и остаются гнить внизу. Выудить оттуда ствол непросто, да и не стоит труда.

В тот вечер Маттео укрылся как раз в Сухом Доле, ему хотелось побыть одному. Когда он пролетал над ущельем, по отвесным красным скалам зашуршали струйки каменной крошки, и казалось, этому шуршанию не будет конца, – так же неумолимо бежит песок в клепсидре.

Здесь, где не встретить ни души, Маттео горестно стонал и выл, наедине со своим стыдом. И если прежде в лесу он пробуждал целый каскад прекрасных созвучий, то теперь над Сухим Долом раздавались приглушенные стенания, которым вторили сыплющиеся вниз камни.

По правде говоря, это было совсем неподходящее место для оплакивания утраченного могущества. Из глубины ущелья, где не было заметно никаких признаков жизни, подкрадывались сумерки. Маттео скреб красные глинистые откосы, и под его напором порода покорно осыпалась, бормоча какие-то невнятные слова.

Мимо пролетала зеленушка, которая припозднилась и еще только возвращалась в свое гнездо. Услышав жалобные всхлипыванья, она решила покружить немного над ущельем и узнать, что же происходит. Но никого разглядеть не удалось, вокруг было пустынно, как и всегда в этих местах. Тогда птичка догадалась, что плачет Маттео, и, удовлетворив свое любопытство, улетела прочь.

Единственный свидетель, маленький красный паучок – нам, правда, неизвестно, к какому виду он принадлежит, – рассказывал потом, что никогда еще Маттео не пел так прекрасно, как в ту ночь. Красный паучок, это стоит отметить, хорошо разбирался в музыке и слыл тонким ее знатоком.

«Маттео был бесподобен, на него снизошло вдохновение, – говорил он. – Когда Маттео пел в лесу (давайте уж будем откровенны), он частенько фальшивил. Деревенщина с ума сходила от восторга, с этим не поспоришь, но вряд ли то можно назвать музыкой. Напрасное позерство, вот что это было. Страдание – необходимое условие для творчества. А раньше Маттео был слишком весел, слишком доволен жизнью и уверен в себе. Лишь в тот вечер, потерпев поражение, он достиг небывалых высот. В Сухом Доле не растет деревьев, которые, шелестя кронами, обволакивают звуки приятным рокотом, сглаживают шероховатости и делают огрехи солиста менее заметными; растрескавшаяся земля, голые скалы – ну о какой акустике тут можно говорить? Если музыкант ни на что не годен, это видно сразу, ведь в таких условиях ничего у него не получится, слукавить невозможно. И все-таки Маттео превзошел самого себя, пел до утра песни редкой красоты под скромный аккомпанемент сыплющихся камней, и слушал его я один, даже досада взяла, что никого вокруг нет. Я не плакал, конечно же плачущий паук – это ведь нелепо, но клянусь, любой другой, окажись он на моем месте…»

Глава XVII

Маттео явился к полковнику только наутро. Шел дождь, Себастьяно Проколо сидел у себя в кабинете, изучая старые карты. Окно было распахнуто.

Услышав приближение ветра, полковник даже не повернул голову. Он положил на карты что-то тяжелое, чтобы они не разлетелись, и сказал:

– А я-то думал, ты серьезный, суровый ветер. И вот пожалуйста: врываешься ко мне, весь благоухая, точно из стихов какого-нибудь поэта. Это изысканно, слов нет.

– Всё из-за дождя, – стал оправдываться Маттео. – Лесные запахи пристают ко мне, и невозможно от них избавиться.

И замолчал.

– Славное я провернул дельце, – сказал чуть погодя полковник. – Славное я провернул дельце, освободив тебя… Сражу всех твоих врагов, только пожелай, уверял ты, устрою бурю или разгоню тучи, приказывай… Пустые слова, бахвальство, постыдись, у тебя же больше ни на что нет сил.

– Не говори так, полковник, – обиделся Маттео. – Меня подкосило долгое заточение. Этот проныра Эваристо, педант, расчетливый и хитрый, умудрился-таки одолеть меня!.. Я ослаб, вот в чем беда. Однако не торопись с приговором. Двадцать лет в пещере способны сломить кого угодно, иным это наверняка стоило бы жизни. Мне просто нужно время. Вот увидишь, через пару-тройку месяцев Маттео вновь станет прежним.

– Знавал я одного разбойника, – сказал Себастьяно Проколо, – и этого разбойника приговорили к девяти годам тюрьмы. Отбыв срок, он вышел на волю и был полон надежд. Я постарел, это верно, говорил он, однако подожди: вот пройдет шесть или семь месяцев, и ты меня не узнаешь, я заткну за пояс любого. В общем, он произносил те же слова, что и ты. Сущий вздор все это, милый мой. Выдохся бедняга, его песенка спета. Потом мне часто доводилось встречать того разбойника. Вот отдохну еще чуток, уверял он, и тогда смогу горы свернуть. Но с каждым днем он только чахнул.

– Так происходит с людьми, но мы, ветры, устроены иначе, – возразил Маттео. – Скоро сам убедишься.

– Даже Бенвенуто одурачил тебя…

– О, не бери это в голову, полковник. Я улажу дело. Днем раньше, днем позже – разницы для тебя, в сущности, нет… Дай мне время, чтобы набраться сил…

– Днем раньше, днем позже – так и проходят годы… Правда, если задача тебе не по плечу, справлюсь в одиночку. Шутить с ребятишками я мастак, вот увидишь. Бенвенуто приезжает сюда на каникулы, он вроде уже сегодня должен явиться…

Именно в этот момент – точно так и происходит во всяких старых сказках – дверь кабинета открылась. На пороге стоял Бенвенуто с чемоданом в руке.

– А вот и он. – Полковник обернулся. Последовало долгое молчание, слышен был только тихий посвист Маттео, который кружился в оконном проеме, да щебетание какой-то птицы вдалеке под дождем.

– А вот и он, – повторил полковник. – Батюшки, до чего же бледный и худой, кожа да кости, ты только посмотри. Однако удирает по ночам из пансиона и шастает по лесу…

– С кем ты разговариваешь? – спросил Бенвенуто.

– С Маттео, с ветром Маттео, он, наверное, знаком тебе не понаслышке. Ты ведь тогда здорово перепугался, а?

– Ну, разве что самую малость…

– Без вранья! – оборвал его Проколо. – И кстати, усвой две вещи. Мы, Проколо, никогда не лгали и ни разу в жизни не струсили. Впрочем, в тебе же течет совсем другая кровь. Ты не из нашей породы.

Бенвенуто стоял в дверях и внимательно слушал полковника. Лицо мальчика было серьезным.

– Каникулы проведешь у меня, – продолжал Себастьяно Проколо. – Ветторе проводит тебя в комнату. Если что-нибудь понадобится, обращайся к нему. И не забывай, что ты тут должен заниматься: в пансионе ты отнюдь не блещешь знаниями. А ведь на моей совести и твоя учеба тоже.

Вошел Ветторе, взял у Бенвенуто чемодан и отвел мальчика в приготовленную для него комнату, беседуя с ним ласково и по-дружески.

Полковник и Маттео остались наедине.

– Ну что, видел? – спросил полковник.

– Да, видел, – ответил Маттео. Потом он пересек лужайку перед домом и медленно полетел восвояси. Дождь перестал, сквозь облака пробивалось солнце.

На камень выползли две старые ящерицы и подставили спины этим скупым лучам. Маттео прошелестел мимо.

– Эй, Карло, – обратилась одна из ящериц к другой, – уж не Маттео ли это?

– Маттео? – усомнилась та. – Не смеши меня, это какой-то легкий ветерок. Разве не слышишь, он совсем бестелесен. А у Маттео была мощь…

Маттео услышал, что о нем говорят. Он насторожился, сбавил высоту и принялся оглядывать луг как раз неподалеку от камня, который облюбовали ящерицы.

Ящерицы быстро отвернулись друг от друга и застыли в неподвижности, притворившись, что им ни до чего нет дела.

Некоторое время Маттео выжидал, пытаясь выяснить, кто же разговаривал. Голоса были тонкими, слабенькими, как у совсем маленьких существ. Он посмотрел на ящериц, но, заметив, что они сидят не шелохнувшись, точно окоченели, успокоился и продолжил путь.

Глава XVIII

Вечером Бенвенуто лег в свою новую постель, погасил свет и уже начал было засыпать, когда услышал, что в углу кто-то скребется.

Затаив дыхание, он зажег лампу и увидел большую мышь, которая ковыляла прямо к его кровати, прихрамывая на заднюю левую лапу.

– В чем дело? – сказала мышь тонким гнусавым голосом. – Кто тут разлегся на моем месте?

Ошеломленный Бенвенуто молчал. Мышь, которую переполняло чувство собственного достоинства, была вынуждена объясниться. Она считалась самой старой мышью в доме и главой мышиного сообщества; с полковником Проколо, утверждала она, мы друзья, и именно с его разрешения, если ночью разыграется буря, я прихожу сюда и устраиваюсь внутри матраса. Электрические разряды в атмосфере пугали мышь, и только в этом укромном месте ее ничто не тревожило.

– Но сейчас грозы нет, – заметил Бенвенуто.

– Пока нет, однако скоро будет. В таких вопросах я хорошо разбираюсь, – стояла на своем мышь. – Но так и быть: если не хочешь уступить мне кровать, разрешаю тебе остаться. Я все равно залезу внутрь матраса. Только подвинься немного, а не то раздавишь меня.

Бенвенуто, смущенный, примостился на краешке постели, а мышь между тем забралась в матрас через дырку, очевидно давным-давно прогрызенную, и принялась ворошить подсолнечную шелуху, которой он был набит.

Раза два или три Бенвенуто удавалось задремать, но вскоре его будил шорох под боком.

– Вот уже несколько дней мучаюсь от бессонницы, – жаловалась мышь, – а теперь еще ты мне мешаешь, стало чересчур тесно, прежде я ведь одна тут спала.

– А что, разве здесь каждую ночь случается гроза?

– Почти каждую ночь, – ответила мышь. – Вот поживешь тут, сам увидишь. Да и вообще, предусмотрительность никогда не помешает.

– Значит, ты всегда будешь приходить по ночам?

– Понятия не имею. Если ты не освободишь кровать, попрошу полковника выделить мне другой матрас. Так дело не пойдет, сплошные мучения.

– Неужели ты думаешь, мой дядя даст тебе матрас?

– Хмм… Признаться, он не слишком любезен, даже грозился прибить меня. Но я образумила его. Знаешь, отчего умер Морро? Он убил мышь, мою кузину. И накликал беду. Он принял это близко к сердцу, полковник-то, чистую правду говорю. Так что теперь он меня не тронет, бояться нечего.

Гроза прошла стороной, а Бенвенуто не сомкнул глаз до самой зари: внутри матраса беспрестанно ворочалась и копошилась мышь.

Лишь когда рассвело, мышь поплелась в нору, ворча, что из-за мальчишки так и не смогла уснуть.

Утром, спустившись на первый этаж, Бенвенуто пошел к своему дяде, чтобы попросить его устроить мышь на другой кровати.

Полковник, однако, заявил, что не намерен потакать мышиным капризам, и прибавил, что Бенвенуто уже достаточно взрослый и в состоянии выпутаться сам. Если мышь мешает спать, пусть прибьет ее. Чем меньше в доме мышей, тем лучше.

– Но разве это не плохая примета – убить мышь? – спросил Бенвенуто.

– Верить таким небылицам – просто срам, – ответил Себастьяно Проколо. – Всё вздор, бабьи сказки.

Вечером, улегшись в кровать, Бенвенуто приготовился дать отпор: он вооружился башмаком, которым решил запустить в мышь, если та появится снова. Он не стал закрывать ставни, чтобы в комнате было не так темно. Вскоре послышался знакомый шорох. Затем по светлому еловому полу скользнула тень.

– Опять он здесь! – возмутилась мышь, подразумевая Бенвенуто. – Хорошо устроился, нечего сказать!

Изо всех сил Бенвенуто швырнул башмак. Раздался глухой стук, башмак шлепнулся обо что-то мягкое – явно попал в цель. Но мышь, похоже, отделалась лишь испугом. Громко голося, она медленно побрела прочь.

– Болван! – кричала она. – Ты еще пожалеешь об этом! Сломал мне лапу! Вовек не прощу, так и знай.

Мышь скрылась в темном углу, и настала тишина.

Глава XIX

Пора наконец рассказать о событии, которое произошло в начале июля 1925 года: Себастьяно, желая гибели своего племянника, повел его в лес, замыслив бросить там.

Он приказал Маттео держаться подальше от мальчика; Бернарди в тот день было велено освободить духов от сбора хвороста и запретить им покидать свои деревья: пусть вообще не смеют показываться в чаще. Так никто не сможет прийти Бенвенуто на помощь.

Полковник сказал мальчику, что ему нужно сделать кое-какие замеры в Старом Лесу, и предложил отправиться туда вместе. Бенвенуто хотелось поиграть с товарищами по пансиону, как обычно, но у него не хватило смелости отказать дяде.

Полковник попросил Ветторе приготовить четыре бутерброда, положил в сумку фляжку с водой, полевой бинокль и компас. Через лужайку он прошел в лес, шагая быстро и широко. Бенвенуто еле поспевал за ним.

У кромки Старого Леса они обнаружили хворост, аккуратно сложенный в большие кучи. Духи каждый день собирали сухие ветки и бревна, выполняя обещание, данное полковнику, а торговец из долины, с которым Проколо заключил договор, отправлял в лес маленький грузовик, чтобы забрать все это.

Полковник и Бенвенуто углубились в чащу и направились к Рогу Старика – в той стороне были места самые дикие, безлюдные и неизведанные. Деревья, казалось, становились все чернее, выше и толще, мрак – все гуще, птицы пели где-то далеко, на самых макушках елей. День выдался пасмурный, небо было плотно затянуто облаками.

Путь оказался нелегким – Проколо вел мальчика в гору, склон был крутым, под ногами мешались сломанные ветки; поваленные деревья преграждали путь, воздух отравляли гнилостные испарения, и дышалось тяжело; чем выше они взбирались, тем угрюмее, темнее и враждебнее становился лес.

Так шагали они три часа, потом подъем закончился. Судя по всему, они вышли на плоскогорье, над которым возвышался Рог Старика. Но где они находились, понять было сложно: вокруг стеной стоял лес, и не открывалось никакого обзора. Полковник наверняка проходил здесь, когда освобождал из пещеры ветер Маттео. Однако он не узнавал этих мест.