— Твоя религия, — говорит Антипод, — требует самоограничения, дисциплины духа, карабканья вверх, постоянных усилий сдерживать себя. Это не под силу рядовым людям. Людям легче плыть по течению и падать, чем идти против течения и карабкаться вверх. Падение есть тоже полет — вот в чем дело. Время падения достаточно велико, чтобы прожить целую жизнь.

Дab день — дай пищу

Как тунеядец, я мог бы отсыпаться до полудня. Но я встаю рано, собираю свою койку и прячу за шкаф. Бесшумно крадусь в туалет, чтобы не привлечь внимания соседей. Но тщетно. Соседи все равно как-то узнают о моих движениях и выражают свое негодование по поводу моего незаконного присутствия в квартире. Они не доносят об этом в милицию отнюдь не из человеколюбия, а потому что уже донесли. Но я дал взятку участковому милиционеру. Взятка мизерная. А так как таких, как я, в участке набирается порядочно, участковый имеет от нас на хорошую выпивку раз в неделю.

По этой причине милиция желаемых для соседей действий пока не предпринимает. Соседи же ежедневно напоминают хозяйке, что они могли бы донести на нее, но не делают этого из человеколюбия. Они же русские люди! Они же понимают, что на одну жалкую пенсию по старости не проживешь!

Деловая часть моего дня начинается обычно после обеда, а чаще — вообще вечером, когда у граждан кончается их рабочий день. Первую же часть дня можно рассматривать как чисто светскую. Сейчас я направляюсь к ящикам, наваленным к тыловой стене продуктового магазина: вдруг встречу раннего пропойцу, и он пригласит разделить с ним свою жалкую, но щедрую трапезу. Так оно и есть! Еще издали мне машет' рукой знакомый забулдыга. Он мой бывший пациент. В прошлом году я снизил ему степень пьянства. Он был хроническим алкоголиком, а теперь лишь горький пьяница. Не смейтесь! Для него и его семьи это- великое благо. Спросите у его жены. Да и у него самого. Как хронический алкоголик, он не мог работать и подвергался принудительному лечению. Безрезультатно, конечно. А как горький пьяница, он работает, получает приличную зарплату, на хорошем счету в учреждении. Его там даже приводят как пример бывшего пьяницы, который «осознал и сумел взять себя в руки». Как хронический алкоголик, он валялся где попало и часто попадал в вытрезвитель. Как горький пьяница, он всегда добирается до дому на своих двоих. И таким он теперь будет до пенсии. Я его вылечил от алкоголизма в три сеанса. Наша медицина безрезультатно лечила его пятнадцать лет. Как мне это удалось? Дело в том, что алкоголизм есть явление в сфере физиологии, а горькое пьянство- в области духа. Я просто слегка изменил «разворот его мозгов». Услыхав это мое объяснение, врачи больницы, лечащей от алкоголизма, только посмеялись. Ну что же, это их дело. Но десятки бывших алкоголиков, ныне- горьких пьяниц, бродят по городу как неопровержимые аргументы правоты моих методов.

Потому я. иду на детскую площадку и занимаю позицию, удобную для наблюдения за подъездом, из которого должна появиться Богиня. На колени ко мне забирается чья-то или ничья кошка. Я ее глажу. Она блаженно мурлычет. Я начинаю клевать носом. Ничего страшного в этом нет, появление Богини я замечу в любом состоянии… Вот Она! Я аккуратно беру кошку на руки и делаю несколько шагов по направлению к Ней, чтобы Она заметила мое присутствие и мое внимание к Ней.

Из подъезда напротив вырывается Чарли — неопределенной породы пес. Он мчится ко мне, разинув в радостной улыбке пасть. Кошка стремительно удирает с моего плеча, вырвав клок из бороды. Чарли кидается мне на плечи. Лижет нос, руки. Из окна раздается недовольный голос хозяйки Чарли. Она считает меня неподходящей компанией для ее Чарли, а тот изо всех живых существ нашего дома предпочитает меня. Лишь после третьего сурового оклика хозяйки Чарли неохотно покидает меня. На пути к подъезду он несколько раз оглядывается. Когда говорят, что собака — друг человека, выражаются неточно, ибо собака последний друг человека.

Впрочем, и мне пора. У книжного магазина меня ждет известный спекулянт, снабжающий труднодоступными, редкими, заграничными и запрещенными книгами городскую интеллигенцию. Он мне дает сумку с книгами и список адресатов, которым я должен доставить книги и содрать с них условленную сумму. За это я имею один процент с выручки. Это немного. Но на обед и на мелкие «карманные» расходы хватит. Во время этих походов я часто приобретаю себе клиентов. Все люди чем-нибудь больны. Мне достаточно взглянуть на человека, чтобы заметить в нем какую-нибудь болезнь, которую я мог бы вылечить. Но люди неохотно расстаются со своими болезнями. А если ты можешь вылечить их сразу, они не считают это за лечение. Они предпочитают месяцами и годами ходить по больницам, торчать в очередях, платить огромные деньги всякого рода «частникам», «гомеопатам» и «целителям». Иногда я демонстрирую им свои лечебные способности. Они удивляются, но воспринимают это как нечто такое, в чем нет никакой моей заслуги. И не платят. Они тратят большие деньги на бесполезное лечение, но жалеют заплатить даже мелочь за очевидный результат. А ведь часто это образованные люди. Однажды я сказал об этом одному интеллигенту, которого я избавил от радикулита.

— Но вам же это ничего не стоило, — сказал он.

— Вы ошибаетесь, — сказал я, — это мне стоило гораздо больших усилий, чем тем врачам, которым вы платите немалые деньги. Я человек не злой и не мстительный. Но вас я хочу проучить. Пусть ваш радикулит вернется к вам обратно!.. — После этого он брел за мной, хватаясь за поясницу, и умолял вылечить, обещая по сто рублей за сеанс.

Заработав на обед и пообедав, я иду на бульвар — отсыпаться на скамейке. Сейчас тепло. Таких отсыпающихся в этом месте бульвара полно. Милиция к ним привыкла и не трогает. Меня тут знают, уступают место, приглашают в компанию.

Популярный в свое время в городе, а ныне опустившийся гитарист уступает мне половину пальто. Судьба гитариста — типичная судьба самобытного русского таланта. Когда он был ребенком, о его музыкальных способностях знали многие, но никто не приложил усилия помочь развить их. Он вырос и самоучкой овладел гитарой. Появление его было сенсацией. Ему сулили великое будущее. Его считали даже конкурентом лучшим гитаристам мира. Этот успех и сгубил его. Окружающие дружно, не сговариваясь, но удивительно согласно начали убивать его: умалять его талант, замалчивать, спаивать.

— Ты думаешь, я не вижу того, что сделали со мной мои сограждане? — говорит он. — Вижу. Вижу все до мелочей. Они думают, что я страдаю. Конечно, страдаю. Но не от того, о чем думают они. Я жажду недостижимого совершенства, зная заранее, что оно недостижимо: я хотел бы так сыграть, чтобы после этого можно было спокойно умереть с сознанием, что ты достиг Абсолюта.

Мы засыпаем, тесно прижавшись спинами. Мне нужно сегодня отдохнуть как следует и быть свежим для вечернего сеанса. Молодой ученый будет рассказывать в частной компании о новых веяниях в парапсихологии, иллюстрируя кое-какие идеи на мне. Сегодня я буду через стенку угадывать цвета предметов. Если буду в настроении, буду угадывать слова, написанные, присутствующими на бумаге, и сдвигать без прикосновения легкие предметы. За это меня покормят ужином и, возможно, дадут немного денег.

Поздно ночью я тихонько проберусь в «свою» комнатушку, разложу койку, произнесу мою молитву на сон грядущий и усну сном праведника. Во сне ко мне придет моя прекрасная Богиня. Она будет танцевать волшебной красоты танец, а я буду во тьме не способный сделать шаг к ней и совершенно безгласный. А танцевать она будет непременно вальс. Широкий, плавный, вольный вальс. Вот так: раз-два-три, раз-два-три! Боже, как мало нужно для счастья, и эту малость труднее всего получить. Кажется, что уж проще: оставить на время дела, вымыть лицо и руки, одеть праздничные одежды, взяться за руки и сделать хотя бы три оборота вальса. Вот так: раз-два-три, раз-два-три… И все мигом преобразится. Мужчины станут кавалерами, женщины — дамами. Исчезнут морщины. В глазах появится радостный и шаловливый блеск. Лица расцветут улыбками надежды и обещания. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два…

Но люди забыли танцы радости. Они изобрели подобие танцев- дерганье до отупения и потери человеческого достоинства. И волшебное видение исчезает. Приходит тьма и пустота. Приходит сон без снов- тренировка на предстоящий вечный сон. А потом — холодный и беспощадный вывод: самые фантастические мечты людей сбываются, но самые простые и, казалось бы, самые легкодостижимые никогда.

Бессонная ночь бесконечною кажется. Но стоит лишь веки зажать, сны безнадежные петлями вяжутся. Хочешь — не можешь бежать. Бесследно теряется жизнь скоротечная. Страсть догорает зазря. Как же ты тянешься, ночь бесконечная! Что не восходишь, заря?!

Антипод

— Допустим, — говорит Антипод, — душа важнее для человека, чем все остальное. Пусть тело служит для души. Но ведь и душа нужна для тела. Ладно, оставим эту сторону дела без внимания. О душе надо заботиться. Ее надо хранить. Как? Согласен, есть особые приемы. Ты учишь им. Но суть дела в том, что они хороши лишь на словах, а не на деле. На деле, чтобы сохранить душу и укрепить ее, надо поступать так, что в результате приходится убивать именно душу. Это противоречие неразрешимо в рамках твоей религии. А в жизни такие логически неразрешимые проблемы решаются постоянно. Как? Колебания, смятения, взлеты, падения, насилие, гибель, грязь, слезы, кровь, комедия, драма, подлость, обман — вот средства решения логически неразрешимых проблем.

И других средств нет. Душу и вообще все добродетели можно сохранить только одним путем: убивая их. Так стоит ли овчинка выделки? Не лучше ли вообще обойтись без твоей души с ее мучительными проблемами? Не лучше ли холодная и расчетливая идеология, делающая жизнь проще, легче?

Проблема номер один

Как я уже говорил, товарищ Гробыко хочет, чтобы «все было по-честному». Поясню на примерах, как он это понимает. Подъезжает, например, товарищ Гробыко на своей черной «Волге» к школе, в коей обучается Балбес. Навстречу вылетает бледный и трясущийся директор. Берет товарища Гробыку под локоток и сопровождает в свой кабинет. На столе уже приготовлена «легкая закуска», достойная высокой персоны.

— Ты меня этим не покупай, — презрительно кивает товарищ Гробыко на стол, — я тебе сам таким г….м всю твою паршивую богадельню завалить могу. Хотя от рюмашки не откажусь. Садись! Потолковать надо.

— …Так вот в чем капуста, — говорит товарищ Гробыко, сожрав и выпив все, что было на столе, и ковыряя грязным ногтем в зубах. — Мой Балбес решил по дипломатической линии податься. А для этого, сам знаешь, подготовка какая нужна! Наши дипломаты — это тебе не хухры-мухры. Так вот, если Балбес не закончит школу с медалью, пеняй на себя. На то вы тут и учителя, чтобы…

Директор бормочет что-то невразумительное, изображая всем своим видом готовность и понимание.

— За мной дело не станет, — говорит товарищ Гробыко, — Я в долгу не останусь.

Директор лепечет что-то насчет улучшения жилищных условий.

— Заметано, — говорит товарищ Гробыко, — Велю поставить тебя первым в списке очередников на улучшение.

Обрадованный директор вызывает в кабинет по очереди классного руководителя Балбеса, учителя математики, учительницу английского языка и прочих лиц, занятых делом государственной важности — обучением и воспитанием Балбеса. Разговор короток и ясен: подтянуть Балбеса до медали, иначе «пеняй на себя», «я в долгу не останусь». Учителю математики за дополнительные занятия (читай: за завышенную отметку) обещается дачный участок, учительнице английского языка — устройство дочери в закрытое ателье обкома партии.

В решение главной проблемы области оказался вовлеченным и я. Разговор товарища Гробыки со мной был тоже по-партийному короток, ясен и категоричен.

— Ты, Лаптев, говорят, самому Сусликову мозги вправляешь, — сказал он, Так вот тебе боевое задание: надо моему Балбесу мозги вправить. Учителя пустое место. Отметки они поставят, а научить — не надейся. Шкурники! Им лишь бы урвать кусок пожирнее. Судить мало мерзавцев. А мне нужно, чтобы все было по-честному. На дипломатической службе дураков не держат. Так что действуй. Выправишь парня — озолочу. Нет — пеняй на себя. Тогда я сам тебе мозги вправлю так, что вовек не забудешь.

И я взялся за Балбеса. Но не из страха за свою судьбу, а из чисто спортивного интереса: а почему бы не подготовить из провинциального дебила дипломата мирового… я хотел было сказать «класса», но вовремя опомнился… мирового сорта! И эта сверхзадача захватила меня.

Не смысля в деле ни бельмеса, Я все же поздно или рано Из заурядного балбеса Дам миру супер-Талейрана.

Я и Антипод

Часто наши споры превращаются в чисто словесные выкрутасы.

— Что лучше, — спрашивает он, — быть мертвым королем или живым рабом?

— Живой раб, — говорю я, — тоже станет мертвым рабом. Дело не в этом. Проблема — как прожить то, что отпущено тебе, как распорядиться богатством жизни, кто бы ты ни был — король или раб.

— Счастье, — говорит он, — А что это такое? Состояние, когда человек добивается желаемого, особенно того, чего нет у других. Потом — улучшение жизни, гарантии, перспективы, уверенность, успех… Короче говоря — обычные жизненные вещи, за которые идет борьба. Кто лучше может научить людей этомуты или я?

— Хорошо, — говорю я, — Пусть так. Но ведь общество распадается на группы с различным уровнем жизни и различными шансами на счастье в твоем понимании. Ну, а если человек всего этого лишен? Как ему жить, как жить несчастному, неудачнику, униженному, бесперспективному? Мы не конкуренты. Мы для разных слоев населения и для разных случаев жизни. Мы союзники.

— До поры до бремени, — говорит он, — Чтобы мы хорошо делали свое дело каждый в своей области, нужно, чтобы наше дело доминировало над всем прочим. Мы союзники, но мы непримиримые враги.

Суть христианской революциИ

Можно осуществить реконструкцию фактического учения Христа, подобно тому как по остаткам костей палеонтологи восстанавливают вид целого животного, жившего миллионы лет назад. Но для этого надо иметь строгую теорию для явлений такого рода, как высказывания Христа. В силу особенностей этого предмета это должна быть та абсолютно полная и совершенная Религия, о которой я уже говорил. А чтобы установить, какой фрагмент этой Религии развивал Христос и в какой форме, нужны еще такие допущения, надо допустить условия, аналогичные тем, в которых живет большая часть людей у нас сейчас. Надеяться не на кого и не на что, всякие политические проекты и программы бессмысленны, выбиться в привилегированные слои невозможно. Остается одно —.твое собственное поведение, твоя собственная ориентация в чужом и враждебном тебе мире. Надо изменить всю ориентацию сознания людей так, чтобы возникла новая система ценностей, независимая от официальной. Именно это и делал Христос — он оставлял совершенно без внимания данный ему мир (он не нарушал законы его!), но изобретал такой новый разрез жизни в рамках этого мира, который означал максимально глубокую революцию в образе жизни людей. Он изобретал новый мир для людей! Конечно, он должен был считаться с обстоятельствами, должен был как-то приспосабливаться, должен был описывать изобретаемый им Новый Мир в терминах и образах тогдашней религии и идеологии. Это естественно. И это повлияло на историческую форму его Великого Открытия. Но суть его открытия, повторяю, очевидна. Люди! Не ждите ничего! Не надейтесь ни на кого! Все дело в вас самих! Царство Божие (новый поворот жизни) уже здесь, я пришел установить его. Оно в вас. Изменим ориентацию смысла жизни в себе, и мир пойдет иным путем! Но и мы живем в условиях господства определенной идеологии.

Так что, реконструируя учение Христа, я должен буду изобрести свое собственное учение, использующее термины и образы идеологии нашего общества. Я тоже хочу повернуть мозги людей в ином направлении. Но это суть мозги идеологически обработанных людей нашего общества.

Суета сует

Екклезиаст, сын царя и царь, сказал: «Суета сует, все — суета и томление духа».

— Я, — говорит этот человек, — всю жизнь пытался идти против человеческой натуры. Я был прям и откровенен, не унижался, держал слово, не обманывал, не лицемерил, жертвовал собой… А итог? Я потерял друзей, семью, положение. Потерял веру в человека, в себя самого, в свой идеал. Пришло полное опустошение, одиночество и отчаяние.

Я потерпел поражение. Против человеческой натуры идти нельзя. У человека должны быть все мыслимые пороки. Положительный человек без пороков — урод, дурак или страдалец. Я это понял, но слишком поздно. Некого предать. Некого обмануть. Некого обидеть. Поздно, брат! Я уже не могу причинить никому зла вот до какого уровня падения я докатился.

Все-суета

Он импотент. Он занимает высокий пост. У него есть дети, не они не от него. Он страдает от этого, как он сам выразился, «морально». Ему невдомек, что мораль тут ни при чем, что он существо совершенно безнравственное, что видно из его же искренних признаний. Опять-таки оговорки нужны. Человек, говорящий правду, не всегда искренен. И человек, говорящий ложь, может быть вполне искренним. Искренность есть душевное состояние, к ней неприменимы понятия истины и лжи.

Но это тема особого разговора. Этот человек хочет хотя бы раз испытать радость полового удовлетворения и породить на свет «свою собственную плоть и кровь». Я ему говорю, что могу научить, как удовлетворять женщину, испытывая от этого «моральное» удовлетворение, причем последнее может быть сильнее чисто полового. Я лечу душевные недуги, а не органические. Что касается детей, то «своя плоть и кровь» бывает часто хуже чужой. Но он уперся на своем. Он платит деньги!

Я говорю ему, что деньги у него могут отобрать жулики-целители. Он уходит к ним: он предпочитает потерять деньги за ложную надежду, которую подадут ему жулики.

Так кто из нас Бог? Тот, кто подает большую ложную надежду, или тот, кто осуществляет на деле маленькую?

И томление духа

Все свои теоретические открытия я делаю сам, — Бог в этом отношении есть самоучка. У кого ему учиться? Потому мои открытия фрагментарны и бессистемны. Я их делаю по какому-нибудь житейскому поводу, от случая к случаю. Так что пока я порождаю идейный хаос. В отличие от библейского Бога, которому Хаос был дан изначально, я сам создаю и этот изначальный Хаос. Потом я буду наводить в нем порядок. Но сначала я должен его породить.

Вот сейчас я покинул интеллигентное общество, в котором шел ожесточенный спор о преобразовании общества с целью облагодетельствовать граждан. Какие только проекты не выдвигались! Одни другого умнее, научнее, обоснованнее. Были упомянуты имена всех величайших мыслителей прошлого и настоящего. В ход были пущены новейшие научные и технические открытия и идеи. Но не было в этих умных проектах одного: хотя бы маленькой крупицы здравого смысла. Один из прожектеров сделал неосторожный шаг: спросил мое мнение о его замечательном проекте. Он спросил мое мнение не с целью узнать мое мнение, а с целью показать великую ценность своего собственного мнения, поставив его рядом с таким недостойным внимания ничтожеством, как я. Он снизошел до меня, заранее предполагая, что я стушуюсь перед его величием.

— Прекрасный проект, — сказал я, — Замечательный проект! Но вот я Бог. Я даю вам всю полноту власти в осуществлении вашего проекта. Действуйте! Что вы будете делать конкретно завтра утром, придя в Кремль или в здание ЦК на Старой площади? Действуйте! Отдавайте распоряжения! Произносите речи! Выдвигайте лозунги! Действуйте!

После этой моей реплики наступило неловкое молчание, и я понял, что мне пора уходить. Уходя, я слышал (у меня феноменальный слух, между прочим), как они прохаживались на мой счет. И они были правы! Для них этот разговор и есть цель их разговора, есть начальный и конечный пункт их бытия. А я взглянул на него как Бог — как творец и реформатор бытия. А у Бога иные критерии в оценке слов. Бог знает и понимает все, и в том числе возможные последствия хороших проектов и преобразований. Бог знает, что если проект хорош в словесном выражении, он не стоит выеденного яйца в реальном исполнении.

Политические программы в наше время в нашем обществе столь же нелепы, как были бы нелепы идеи французских просветителей восемнадцатого века в годы, когда проповедовал Христос. В тех условиях ничто не могло принести решения всех житейских проблем, кроме идей Христа. Потом люди убедились в этом. Правда, через триста с лишним лет. И ценой каких жертв! Сколько лет потребуется людям, чтобы понять мои идеи? И какую цену они за это заплатят?

Парадокс антипода

— Принципы твои хороши, — говорит Антипод, — но нужны еще принципы, благодаря которым можно было бы следовать этим хорошим принципам. Как научиться это делать? Научить людей этому нельзя. Их надо заставить силой вот в чем дело. А тогда они перестают восприниматься как хорошие.

Я и Христос

Порою, однако, для меня более существенным кажется мое отличие от Христа. Судите сами.

— Поклоняйся лишь Богу своему, — призывает Христос.

— Не поклоняйся никому, ибо ты сам и есть Бог, — призываю я.

— Не клянись, — говорит Он.

— Поклявшись, держи слово, — говорю я.

— Не противься злому, — говорит Он.

— Сопротивляйся, — говорю я.

— Прощай людям их грехи, — говорит Он.

— Никакой грех не простителен, — говорю я.

— Не собирай сокровищ на земле, собирай их на небе, — говорит Он,

— Собирай сокровища в себе самом, — говорю я.

— Просите, — говорит Он.

— Не просите, — говорю я.

— Во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, — говорит Он.

— Поступайте с людьми соответственно вашим принципам, но не ждите от них того же, то есть чтобы они поступали с вами соответственно вашим принципам, говорю я.

— Входите тесными вратами, — говорит Он.

— Входите любыми вратами, — говорю я, — ибо входящий не зависит от врат.

— Не здоровые имеют нужду во враче, но больные, — говорит Он.

— Здоровые нуждаются во враче в первую очередь, — говорю я.

— Кто не со мной, тот против меня, — говорит Он.

— Не принуждай никого следовать за тобою, — говорю я.

— Доброе от доброго, злое от злого, — говорит Он.

— Оценка добра и зла не зависит от их причин и источника, — говорю я.

За все будет расплата после смерти, так можно понять Его идеи.

— Плата за жизнь есть сама жизнь, наказание за жизнь есть смерть, — говорю я.

— Царство Божие есть награда за праведность, — говорит Он.

— Праведная жизнь есть плата за твою праведную жизнь, — говорю я.

Бог есть твой высший судья, таков смысл Его идей.

— Ты сам высший судья твоих поступков, — говорю я.

Он звал следовать за Ним, я же говорю: пусть каждый идет своим путем, пусть наши пути совпадут, и я буду с вами. Я не вознесусь на небо. Я до конца останусь среди вас, безвестный и жалкий проповедник, который учит счастью других, будучи сам несчастен.

Богиня

И ко всему прочему у Христа не было Богини. Если бы мне пришлось выбирать одно из двух — мировое признание меня в качестве творца новой религии или хотя бы одну ночь обладания моей Богиней, — я бы выбрал второе.

Проблема номер один

— Первым делом, — сказал я Балбесу, — будущий выдающийся советский дипломат должен научиться по-русски пить. Пить что угодно, когда угодно, в любом количестве, в любых комбинациях. И при этом не терять трезвость. Вернее, терять трезвость можно, но не до такой степени, чтобы искривлять прямую генеральную линию партии и правительства. Пьяней, но в духе последней политической установки. Ясно?

— Гы-ы-ы-ы! — заржал от радости Балбес, — А где взять деньгу на это?

— Папаша оплатит, — успокоил его я.

Обучение умению высококвалифицированно пьянствовать входит в мою систему. Тут есть свои приемы, как пьянеть от малого количества спиртного, и, наоборот, как не пьянеть от большого, как впадать в игриво-шаловливое, юмористическое или в мрачное состояние. Полный курс обучения проходится за два месяца. Но Балбес оказался талантливым учеником, и нам хватило двух недель. Что с ним творилось в это время, лучше не говорить. Мать Балбеса пришла в ужас и хотела дать указание арестовать меня как диссидента. Но отец строго-настрого запретил ей вмешиваться в процесс воспитания ребенка. Через две недели мы с Балбесом, закупив пару поллитровок водки и дюжину бутылок пива, заявились в кабинет Гробыки. Балбес на глазах у изумленного папаши выдул бутылку водки и шесть бутылок пива (остальное выпили мы с родителем). После этого он, не качнувшись, прошелся по прямой линии из конца в конец кабинета.

— Здорово! — резюмировал отец, — Если бы сам не увидел, ни в жизни не поверил бы. Ты (это мне), парень, голова! Вот, держи за труд. Бери, бери! Честно заработано!

Богиня