Суть Времени 2013 № 21 (27 марта 2013)

Ну, хорошо — подорвали авторитет Дзержинского. Мол, садист, убийца и так далее. Но с кого-то юноша должен делать жизнь? У него должен быть идеальный герой, на которого он хочет походить? Если убиты все авторитеты, значит, таких героев не может быть вообще. А что тогда есть? На что обрекают юношу?

А еще Кристева, как утверждает ее учитель Барт, подрывает авторитет монологической традиции. Какой традиции? Во имя чего?

Да, Просвещение (оно же Модерн) подрывало устои традиционного общества. Но одновременно оно закладывало устои общества современного (Модерна). А если под видом подрыва традиции подрываются все устои? И ничего не создается? Что тогда? Тогда формируется то, что мы называем «Зоной Ч» — никаких традиций, никаких устоев. Как писал Салтыков-Щедрин, «ни бога, ни идолов — ничего». Тут ведь важно именно это «ничего». Если нечто меняется на ничего, то есть ничто, то мы имеем дело с вторжением Тьмы. С буквальным вторжением Тьмы, ибо вторжение Ничто — это и есть вторжение Тьмы (читайте «Тошноту» Сартра).

А еще Кристева, если верить Барту, подрывает авторитет монологической науки. Что такое монологическая наука — это отдельный вопрос. Точнее, отдельный вопрос, как наука может не быть монологической. И понятно, как — отказавшись от претензий на истинность. Но останется ли при этом наука наукой? Истинность подорвана вслед за традицией и авторитетом — а наука осталась?

Но давайте подробнее разберемся, что такое подрыв монологизма — научного или любого другого. Потому что и Бахтин-то Кристевой интересен прежде всего благодаря его идее, согласно которой монологизм необходимо подорвать. Эта идея нашла отражение в книге Бахтина «Проблемы поэтики Достоевского».

Если монологизм — зло, то что есть благо? Известно, что. Благо — это диалогизм. Монолог — это плохо, диалог — это хорошо. Вроде бы все в порядке. Но только диалог для Кристевой и Бахтина — это совсем не то, что знакомо читателю по его обычной жизни. Это не спор между двумя людьми. Это некое состояние сознания. Сознание должно быть диалогизировано, понимаете? И тогда монологизма не будет.

Для того чтобы сознание было диалогично, в нем одновременно должен присутствовать и тезис, и антитезис. Они должны одновременно присутствовать в каждом слове, в каждом образе и так далее. Ну что ж — это очень опасное, но очень перспективное состояние сознания.

Чем оно опасно — понятно. Если одновременно присутствуют и тезис, и антитезис, то сознание раздвоено. А если и тезис, и антитезис тоже диалогичны, то сознание раздроблено. И это уже чревато шизофренией. Да-да, шизофренией, а не каким-то особым суперперспективным типом открытости сознания.

Суперперспективность же существует только тогда, когда в сознании одновременно с тезисом и антитезисом есть синтез. То есть диалогизм является переходной фазой — от осознания проблемы к ее решению. Или от возникновения мысли к ее разрешению. Как говорил герой любимого Бахтиным Достоевского, брат Иван «из тех, кому не надобно миллиона, а надобно мысль разрешить». Так ведь РАЗРЕШИТЬ!

Значит, сначала в твоем сознании возникает мысль или, точнее, проблема. И не абы какая мысль, не абы какая проблема, а великая мысль, проблема огромная и предельная. Потом ты понимаешь, что разрешить такую мысль, не переведя сознание в диалогическое, то есть расщепленно-бурлящее состояние, ты не можешь. Ты переводишь сознание в это, как говорит Бахтин, пороговое состояние. Но у тебя внутри кипящего тезисно-антитезисного бульона есть синтез. Если его нет, то конец. Если нет синтеза как особого ингредиента, помещенного внутри тезисно-антитезисного бульона, то кончиться это все может только нарастающим безумием, переходящим в полный коллапс.

И Достоевский об этом писал! Но только Бахтин это из своего описания мира Достоевского изъял. Многое он описал в мире Достоевского, а об этом умолчал. Возникает вопрос — почему?

Представьте себе не философско-филологическую, а конкретно психологическую ситуацию — ведь мы, как-никак, занимаемся информационно-психологической войной. Вы, как психолог, переводите сознание человека в диалогическое состояние, но забываете имплантировать в это сознание синтез. Что вы делаете с сознанием? Вы его беспощадно разрушаете. Вы превращаете человека в корчащееся, беспомощное существо.

А если вы проделываете такую операцию не с сознанием отдельного человека, а с общественным сознанием, то вы беспощадно раздавливаете общество. Зачем? Подчеркиваю — вы не переводите общество из одного состояния в другое. Вы фиксируете его в некоем пороговом состоянии, в котором оно будет корчиться вплоть до полного самоуничтожения. А вы будете любоваться этим.

Какой там граф Монте-Кристо! Он любовался муками отдельных негодяев, обрекших его на погибель. А Бахтин, Кристева и другие любуются муками так называемых переходных обществ. Если в сознание этих обществ поместить тезисно-антитезисный диалогизм и полностью изъять из сознания синтез, то эти общества будут корчиться и умирать.

Итак, экспериментатору нужно убедить жертву в том, что она должна диалогизировать свое сознание. Ибо иначе она проблему не решит. Да и вообще, монолог — это плохо («мизерно», как говаривал герой Достоевского). А диалог — это хорошо. А как диалогизировать сознание? Его надо лишить целостности. Целостность надо обозвать монолитностью. И сказать, что монолитность — это ужасно. «Какой вы мизерный, батенька! У вас грубое, монолитное сознание!» А нужно обзавестись другим.

Позвольте, а разве целостность — это всегда грубый монолит? Разве не может быть тонкой, сложно организованной целостности? Уравнивание целостности и грубой монолитности — это мошеннический прием. Предположим, что вы клюнули на него — что дальше?

А дальше вам говорят, что монолитность сознания надо избыть во имя диалогизма. Вам вот так красиво формулируют предложение. А если сформулировать его без мошеннических прикрас, то вам предлагают просто расщепить сознание. Но если вам скажут: «Превратите монолитное сознание в расщепленное», — вы откажетесь. А если вам скажут: «Превратите монологичное сознание в диалогичное», — вы с радостью согласитесь. Между тем, это одно и то же предложение, упакованное в разные словеса.

Итак, вам предлагают шизофренизировать сознание, называя это диалогизацией. Как, наверное, догадывается читатель, больше всего меня здесь интересует общественное сознание, которому объявлена информационно-психологическая война, упакованная в изящную оболочку диалогизации. Впрочем, и когда такие фокусы проделываются с отдельным сознанием — дело дрянь. Перечитайте «Записки из подполья» Достоевского и ощутите, что такое шизофренизация сознания под видом его диалогизации.

Вот только не надо интерпретировать мои рассуждения как огульные поношения диалогизации сознания. Повторяю: диалогизация сознания — это очень сильное и опасное средство. Но для того, чтобы оно не погубило, а спасло, подарило открытие, ответ на мучительный вопрос, принципиально новую мысль, в нем должен присутствовать… код целостности… ген целостности… В общем, целостное начало. Если же это целостное начало изъято — тогда конец. Тогда диалогизация сознания превращается в уничтожение этого сознания — крайне беспощадное средство ведения информационно-психологической войны.

Бахтин консультировал Андропова. А Кристева — кого консультировала она? Если верить многочисленным свидетельствам, продавала она на западном, еще точнее — французском рынке свою ненависть к тому, что покинула… скажем так, к советской Болгарии. Могла ли она при этом не взаимодействовать с Константином Мельником — тем самым, который работал на разрушение Красной Церкви в СССР? Могла ли она не взаимодействовать с Раймоном Ароном?

Мне скажут, что Мельник и Арон — это правое поле, а Кристева была левой — и марксисткой, и маоисткой, и много кем… Ну, и что? И маоисты, и краснобригадовцы, и многие другие были активно задействованы для разрушения советского жизнеустройства. Запрос во Франции на знание тонкой структуры советского жизнеустройства, на подрыв этой структуры как структуры квазицерковной мог исходить только от очень узкого круга людей. И во Франции эти люди замыкались на Арона и Мельника. Монополизировав эту тему, они монополизировали и коммуникации.

И что же получается? Что по одну сторону железного занавеса — Бахтин, вмонтированный в андроповскую систему, а по другую сторону железного занавеса — Кристева, вмонтированная в систему, окормляемую, скажем так, «кругом Мельника — Арона». Между Бахтиным и Кристевой — некий мост. А между Андроповым и Мельником с Ароном — тоже?

Константин Мельник как-то рассказал в интервью, что когда он впервые встретился с Леонидом Шебаршиным (которого он характеризует как «одного из самых блестящих разведчиков»), то сразу же по фотографиям узнал его. А Шебаршин, узнав, в свою очередь, Мельника, тут же сообщил ему: «Я вчера читал книгу вашего прадеда С. П. Боткина о русско-турецкой войне в 70-х годах». А когда Мельник поинтересовался, почему он читает такие книги, сказал: «Потому что я читаю книги до русского несчастья». Заинтригованный Мельник уточнил, а когда же начинается русское несчастье? «И — что удивительно для начальника КГБ — он мне ответил: «17-й год».

И это говорит руководитель советской разведки? Член парткома, борец с «чудовищным Западом», подчиненные которого шли на предельный риск во имя коммунистической идеи? Сознание — сломано. Использовались ли в этом конкретном случае рецепты Бахтина и Кристевой, не знаю. Но то, что данный слом адресует нас к любимому Бахтиным Достоевскому с его диалогизацией сознания — это точно. Фраза Шебаршина вполне достойна «подпольного человека» Достоевского.

Впрочем, таких отдельных эпизодов недостаточно для существа дела. Устройство упомянутого нами моста мы обсудим детально в следующих статьях.

Классическая война

Доктрина Великой войны. Анатомия агрессии


Являясь частью нового, очень тонкого и нетривиального общества, советская армия выдержала удары противника, реально обладающего многократным преимуществом. А советское общество включило такой потенциал, который создал и военно-промышленное, и военное чудо


Юрий Бардахчиев

В русском лагере для немецких военнопленных на стене висит политическая карта. Немецкий солдат подходит к ней и спрашивает

— Что это такое маленькое коричневое в центре Европы?

— Это наша Германия.

— А вот это огромное розовое до Тихого океана?

— Это Советский Союз.

— А фюрер видел эту карту, когда посылал нас сюда?

Немецкий анекдот 1946 года.

Следуя линии на последовательное и более или менее хронологическое описание хода Великой Отечественной войны, я намеревался в этой статье перейти к анализу драматической Московской битвы. Но перечитав предыдущие статьи (а также получив на них несколько откликов), понял, что надо сделать остановку. Для того чтобы еще раз проговорить, как была устроена немецкая военная машина, почему она побеждала всех, с кем сталкивалась, — кроме Красной Армии.

Немцы разработали стратегию блицкрига («план Шлиффена») для Первой мировой войны. Согласно плану, Францию предполагалось захватить за полтора — два месяца, и тут же переключиться на Россию. Этим Германия избегала затяжной войны на два фронта, в которой она неминуемо проигрывала.

Однако произошло именно то, чего немцы опасались больше всего — французские и бельгийские войска выдержали первый натиск и навязали немецкой армии траншейную войну. Русская армия в это же время совершила стремительное наступление на Восточную Пруссию. Итогом стала война на два фронта.

То есть в Первую мировую стратегия блицкрига не выдержала испытания практикой или, точнее, не смогла себя показать. Однако новая мировая война дала еще один шанс — и уж Францию, во всяком случае, немцы сокрушили в полном соответствии со всеми его правилами.

Конечно, за годы между двумя войнами серьезно улучшилась военная техника, возросли возможности тылового обеспечения (появились мощные грузовые автомобили, заправщики и многое другое). Именно поэтому среди западных военных историков распространилось мнение о преимуществе немцев в бронетехнике, боевой авиации и другом вооружении современной маневренной войны. Но на самом деле можно уверенно утверждать, что во Второй мировой войне решающее преимущество вермахту дала именно военная доктрина, а не технологии.

С конца 1920-х годов немецкие стратеги упорно искали новую тактику, чтобы снова не попасть в безвыходную ситуацию вязкой позиционной войны 1914–1918 годов. В этом им, помимо всего прочего, помог Шарль де Голль, тогда еще полковник, который в изданной в 1934 г. книге «Vers l'armee de metier» («Профессиональная армия») предложил сделать основной упор на мобильные моторизованные части. Вместо наступающих пехотных колонн, с трудом преодолевающих 15–20 км в день, вместо артиллерийской перестрелки противоборствующих армий, от которой приходится зарываться в землю как кротам, вместо неподвижной линии фронта — скоростной бросок на 100 и более километров, окружение и разгром лишенных коммуникаций, тылов и подвоза боеприпасов армий противника.

Немецкие военные, тщательно проработав общую стратегию де Голля, успешно применили ее как раз для разгрома Франции. Среди наиболее известных теоретиков танковой войны вермахта были Гейнц Гудериан (один из создателей танковых войск как отдельного рода) и Эрвин Роммель, подчеркивавший важность прорыва и выхода в тыл противнику на предельно возможной скорости и с использованием фактора внезапности.

В результате сложилась стратегия молниеносных действий, ключом к которой была тактика прорыва мощными танковыми дивизиями («сжатым кулаком, а не раскрытой ладонью») в тесной координации с воздушной поддержкой. Координация достигалась благодаря использованию превосходной радиосвязи.

В немецком Генштабе и среди офицерского состава вермахта считалось неоспоримым, что скорость важнее численного преимущества, что выигрыш времени важнее обороны, что поддержание максимально высокого темпа дороже, чем осада и взятие укрепленных пунктов.

Технологически операции блицкрига проходили так.

Сначала в тылу противника разворачивала подрывную деятельность пятая колонна, собирая разведывательные данные, дезорганизуя действия тыловых служб, нарушая линии связи и т. д. Одновременно в тыл массово забрасывались тактические воздушные десанты и диверсионные отряды, просачивались группы автоматчиков.

Затем люфтваффе наносило массированные бомбовые удары, уничтожая военно-воздушные силы противника еще на аэродромах и в ангарах, выводя из строя коммуникации, транспортные и железнодорожные узлы, склады вооружений и горюче-смазочных материалов. Самолеты шли волна за волной, с воем сирен и специальных усилителей шума. Затем наносились бомбовые удары по скоплениям войск противника.

И только после этого в бой вводились мобильные подразделения — моторизованная пехота, легкие танки (обладающие наибольшей скоростью и максимальным моторесурсом) и самоходная артиллерия. Вслед за ними в атаку шли тяжелые танковые подразделения. И только в конце при поддержке полевой артиллерии в бой шла регулярная пехота.

Все это сопровождалось массовой (порой беспорядочной) стрельбой, психическими атаками мотопехоты и танков, ударами авиации по любому скоплению людей. Расчет был простой — вызвать растерянность и панику, ощущение, что враг везде вокруг, что обороняться бесполезно.

В ходе французской кампании в целом французы дрались довольно упорно, но были эпизоды, когда французские командиры настолько поддавались панике, что, получив отрывочные сведения о форсировании реки немецкими танками, в растерянности отводили свои войска. Паника действовала и на французских солдат в такой степени, что командиры не могли их остановить и были вынуждены «подчиниться ситуации», т. е. беспорядочно бежать вместе с ними.

Танковая дивизия была основной ударной единицей немецкого блицкрига. Она почти никогда не наступала на обороняющегося противника в лоб: либо в стыки между оборонительными линиями (их находила разведка, в основном, воздушная), либо в обход. Через разрывы и промежутки в обороне наступающие танковые подразделения быстро обходили опорные пункты и узлы сопротивления, блокировали или окружали их. Если по каким-то причинам не срабатывала разведка, танковые подразделения самостоятельно, как свора гончих, «прощупывали» оборону противника, ища любые слабые места. И как только такое место бывало найдено, танковая дивизия мгновенно перестраивалась и устремлялась в прорыв.

Тактика действий была достаточно разнообразной. Использовался великий тактический принцип, открытый еще древнегреческим стратегом Эпаминондом — неравномерное распределение сил по всему фронту. Это делалось, чтобы в случае необходимости войска можно было быстро сосредоточить на направлении главного удара.

Обязательным было комбинированное применение двух — трех родов войск: танков и артиллерии, танков и авиации, танков, авиации и пехоты.

Тактические приемы, использованные еще Ганнибалом против римской армии в сражении при Каннах, получили в блицкриге стратегическое развитие. Сильные фланги при относительно слабом центре позволяли охватывать боевые порядки обороняющейся армии, окружать ее и затем при помощи подошедшей пехоты уничтожать.

Правилом также было выделение резерва, который мог быть направлен на любой участок, где грозил прорыв. В ходе блицкрига резерв стал не только важным средством решения исхода боя, но и тем источником, где можно было черпать людей и технику для продолжения безостановочного наступления.

И, конечно, классикой блицкрига была тактика внезапных молниеносных ударов, глубоких танковых клиньев. С помощью этих и сходных тактических приемов вермахт неизменно одерживал победы в предыдущих кампаниях. Ставка делалась на силу огня и брони, на мощь ударов с воздуха.

Я рассматриваю все эти наиважнейшие подробности для того, чтобы вновь подчеркнуть общий тезис. Когда специалисты, сравнивая потенциалы двух армий, сопоставляют только количество боевой силы и техники, они существенным образом недоговаривают. Спору нет, это важно. Но еще важнее, как задействуются живая сила и техника.

Если вы научились почти одновременно вводить на главных направлениях стратегического удара всю имеющуюся у вас живую силу и технику, а ваш противник вводит ее по частям, то — при равном количестве боевой силы и техники — вы имеете двух-, а то и трехкратное преимущество.

Если ваш организационный и кадровый потенциал — при равном количестве боевой силы и техники — втрое больше, чем у противника, то ваше преимущество становится десятикратным.

А если вдобавок вы задействуете совсем новые принципы, сочетая эту новизну с высоким уровнем организационной готовности личного состава, его профессионализмом, его детальной технической оснащенностью, то ваше преимущество становится многократным.

А если учесть, что ваш противник из оправданных политических соображений боится отмобилизоваться, а ваша мобилизация идет на всю катушку, то…

Словом, когда приходится читать о некоем исходном равенстве сил у нас и у немцев, то тут уместно процитировать Грибоедова: «Я правду о тебе порасскажу такую, / Что хуже всякой лжи…»

Правда о равенстве в живой силе и технике — это правда, которая хуже всякой лжи. Потому что эта правда основана на тупой оценке количества живой силы и техники. А нужны тонкие оценки, в которых будет и качество живой силы и техники, их динамический потенциал, их квалификационные характеристики, и способность армии отмобилизоваться, предопределенная политикой, и временной параметр и многое другое.

С учетом этих тонких оценок придется признать, что немцы обладали реальной возможностью уничтожить нас за шесть месяцев. И что в том, что они нас не уничтожили, есть не закономерность, а великое чудо. Конечно же — рукотворное чудо, связанное с невиданной способностью советской системы к мобилизации, а советского общества — к принесению беспримерных жертв на алтарь победы.

Ни эту жертвенность, ни эту способность к мобилизации, ни эти организационные механизмы немцы не учли. А ведь все это взялось не из воздуха. Оно было наработано мучительным трудом, умом и подвижничеством в период с 1917 по 1941 годы.

Советская Россия училась по-новому работать, по-новому мобилизоваться и организовываться, по-новому любить страну и общенародные завоевания. И все это новое удалось сочетать с традиционным, извечно присущим народу, культуре, социуму.

Став индустриальным, советское общество не потеряло традиционность. И за счет этого обрело неслыханный потенциал. Гитлеровские аналитики не совершили грубых ошибок в оценке потенциала советской армии. Но гитлеровские советологи полностью провалились при анализе потенциала советского общества. А гитлеровские стратеги так и не поняли, что фраза «Народ и армия едины!» не пустые слова. Что речь идет о тончайшем синтезе, наработанном в советскую эпоху и воплощавшем в себе то лучшее, что существовало в эпоху досоветскую.

Являясь частью нового, очень тонкого и нетривиального общества (которое оценщики свели к банальным выжимкам из коммунистического догмата и банальной белогвардейской клевете), советская армия выдержала удары противника, реально обладающего многократным преимуществом. А советское общество включило такой потенциал, который создал и военно-промышленное, и военное чудо.

Отдельный вопрос — о сопоставлении духовных потенциалов двух армий — фашистской и советской.

Сводить духовный потенциал фашистской армии к элементарному немецкому националистическому подъему, помноженному на страх перед гитлеровской карательной машиной, — значит совершить грубейшую ошибку.

Еще раз хочу подчеркнуть, что эта ошибка основана на совершенно неверном представлении о Гитлере и его окружении. Расхожие штампы о «бесноватом фюрере» и его тупых соратниках не позволяют увидеть масштаб и трагизм ситуации, выявить ее историческую специфику, понять ее беспрецедентность.

В самой сердцевине этой ошибки находится представление о неталантливости, а точнее даже — негениальности абсолютного зла. Рассуждение, чаще всего, неявное, но иногда и достаточно отчетливое, строится таким образом: «Гитлер — это абсолютное зло! А раз это абсолютное зло, то оно должно быть лишено гениальности, ибо, как сказал Пушкин, «гений и злодейство — две вещи несовместные». А раз так, то либо — либо! Либо он не злодей и гений (и это неофашистская версия, версия наших врагов). Либо он злодей и тогда не гений.

Вот и все! Это принцип. И рамка, которую этот принцип с неизбежностью порождает, в том, что фюрер может быть только бесноватым, а его нацистские соратники — только тупыми мясниками. Кроме того, это и советский подход, наследниками которого мы являемся. Так что за работу, товарищи историки!»

Об ошибочности такого подхода — в следующей статье.

Реальная Россия

Аристократы дельфиньего духа

При таком отношении к сложившейся при советской власти системе образования, основное направление реформы может быть только одно — разрушительное. Именно его мы и наблюдаем

Юлия Крижанская, Андрей Сверчков

Белоленточные «дельфины» нашли себе новое «дело». Они заняты тем, что выискивают плагиат в диссертациях чиновников, депутатов, членов «Единой России», находят его и потом громко и долго возмущаются с криками «Доколе?». Причем ищет плагиат (то есть делает хоть какую-то работу), понятное дело, сугубое меньшинство, а подавляющее большинство — копипастит их находки во всех соцсетях и подконтрольных СМИ (полагая, видимо, что нажатие кнопки «репост» — это их неоценимый вклад в смертельную борьбу с «кровавым режимом»).

Казалось бы, дело хорошее. Почему, действительно, не вывести на чистую воду всех этих липовых «кандидатов в доктора»? Тем более что и в самом деле, что-то развелось их в последнее время видимо-невидимо. И нет никаких сомнений, что большая часть их диссертаций — липа, состряпанная исключительно с целью получения более высокого статуса. Но что-то мешает радоваться тому, что, дескать, белоленточники занялись, наконец, чем-то полезным. Это «что-то» включает несколько моментов.

И первый из этих моментов — да простят нас коллеги — удивление по поводу предмета возмущения «борцов против плагиата». Плагиат ведь — это банальное воровство, присвоение себе чужого (на либеральном языке это называется «приватизация»). Этим, как все знают, у нас занимаются (или хотят заниматься) многие, и либералы-белоленточники — в первых рядах. Причем тырят приватизируют все подряд, что под руку попадется: деньги, вещи, заводы-пароходы, славу отцов и дедов, историческую память, идеалы и ценности (не только материальные, но и духовные). Спрашивается, почему украсть у населения триллион рублей, совокупно накопленных на капитальный ремонт жилья, — это хорошо и правильно, а украсть страницу текста у какого-то никому не известного человека — это ужас-ужас-ужас? Почему украсть у людей бесплатное качественное образование и такую же медицину, заменив их дорогущими подделками под образование и медицину — это достойно, а списать у кого-то пару-тройку страничек — нет? Почему украсть чужих детей и потом продать их заграницу (как это делают ювенальщики) — это честно и законно, а выдать чужую диссертацию за свою — нечестно и незаконно? Почему украсть деньги под видом оплаты за услуги ЖКХ — это нормально, а украсть диссертацию — преступление? Почему приватизировать (то есть опять же украсть) советские НИИ и потом торговать краденым наработками сотен советских ученых за границей — это «просто бизнес», а приватизировать чей-то персональный научный труд — это моральное падение? Как-то не просматривается во всем этом логики.

Но это только на первый взгляд. А на второй все становится понятно. Потому как воровать можно и должно — у анчоусов. А вот у своих — креативных — нельзя. Самое смешное, что уже найдены случаи плагиата, так сказать, второго и третьего порядка — когда диссертация списана с другой диссертации, которая, в свою очередь, тоже списана с другой, которая… тоже не написана самостоятельно, а бодро, с чувством собственного достоинства приватизирована у кого-то. И ведь все эти «научные труды» — это «креатив» дельфинов (потому как кто у нас пишет диссертации? — не анчоусы же!). А у дельфинов воровать нельзя! — можно только у анчоусов.

Думаете, мы передергиваем? Ничего подобного! Мы просто обнаружили тут одну книжку и идейно подковались. Вооружились, так сказать, современным знанием. Книжка — аж 2007 г. То есть написана задолго то всяких Болотных и Сахарова. Однако дельфины к нам приплыли оттуда. Называется книжка «Постчеловечество». На обложке крупными буквами (крупнее, чем название) написано: «Под научной редакцией М. Ходорковского» (напоминаем: М. Ходорковский с 2003 г. находится в заключении, то есть он оттуда «научно редактировал»). В предисловии научный редактор пишет о возникающем глобальном «новом неравенстве». Которое имеет не социальную, а биологическую природу: оно возникает между людьми, способными и неспособными к творческому труду (угадайте с трех раз — кто «равнее»?). В информационном обществе, дескать, только творческие способности особо востребованы. И неравенство теперь — между теми, кто наделен ими, и теми, кто обделен. Первые — вырабатывают смыслы, идеи, проекты, а вторые — «только» воплощают их в жизнь. Первые право имеют, вторые — твари дрожащие. В общем, дельфины и анчоусы (до этой прогрессивной терминологии авторы книжки не додумались, но теория-то живая — последователи постарались).

В книжке этой есть большая статья В. Иноземцева. Когда его представляют в наших СМИ, то лепят из него большого ученого. Выглядит это примерно так: «Владислав Иноземцев — известный экономист, доктор экономических наук. Основатель и научный руководитель автономной некоммерческой организации «Центр исследований постиндустриального общества» (Москва). С 2003 года — главный редактор журнала «Свободная мысль», с 2002 года по начало 2006 года — председатель научно-консультационного совета журнала «Россия в глобальной политике». Автор более 300 печатных работ, опубликованных в России, Франции, Великобритании, США и Китае, в том числе — автор 13 монографий, четыре из которых переведены на английский, французский, японский и китайский языки». И вот этот большой ученый — под научным руководством М. Ходорковского — написал статью «On modern inequality. Cоциобиологическая природа противоречий XXI века», которая, по сути, может быть охарактеризована как манифест дельфинов нашего времени.

Не можем сказать, что «научная часть» статьи, ее аргументация производит хоть какое-то впечатление. Скорее, наоборот. Однако разбирать мы ее сейчас не будем: в данной статье для нас важны всего несколько моментов.

Во-первых, в статье провозглашается, что новым господствующим классом, о котором так долго говорили большевики грезили либералы, будет креативный класс, то есть они сами: «главным объектом собственности, дающим представителям этого нового класса основания занимать доминирующие позиции в обществе, являются… информация и знания, которыми обладают конкретные люди… Эта страта… не есть аристократия, хотя представители этого нового класса в большинстве случаев оказываются выходцами из состоятельных слоев общества и имеют целый ряд серьезно сближающих их черт».

Во-вторых, объясняется, что господствовать они будут совсем не потому, что креативные такие, а потому что они уже находятся вверху пирамиды: «влияние данной группы определяется прежде всего ее доминирующим положением в соответствующих социальных иерархиях — бизнесе, армии, политических институтах, научных учреждениях; при таком подходе правительственная бюрократия, профессиональные и академические эксперты и техноструктура, то есть лица, так или иначе причастные к управлению и стоящие у начала информационных потоков… В силу переплетенности различных социальных институтов попасть в класс… можно отнюдь не только на основе способности человека усваивать информацию и генерировать новое знание…»

В-третьих, констатируется, что с приходом этого креативного класса к господству над обществом о такой демократической ценности, как равенство, можно будет забыть: «новое общество может стать — и de facto становится — менее эгалитаристским… складывающееся… социальное устройство может быть только пародией на демократию…»

Наконец, главное — постулируется, что способности, определяющие попадание человека в ряды господствующего класса дельфинов, — генетически заданные: «принадлежность к новому высшему классу определяется способностями: человек относится к управленческой или научной элитам прежде всего из-за наличия у него таланта к усвоению информации и превращению ее в новое знание. Однако очевидно, что… эта способность не может быть приобретена ни мгновенно, ни в ограниченные сроки, а в определенной мере заложена на генетическом уровне… Таким образом, по мере того, как новый высший класс будет вбирать в себя особо достойных представителей иных слоев общества, потенциал оставшихся будет снижаться… Имеются веские основания предположить, что общество XXI века будет жестко поляризованной классовой структурой, которая вызовет к жизни противоречия более острые, нежели те, какими были отмечены предшествующие ступени общественной эволюции». Надо сказать, что по книжке порхает то тут, то там выражение «новая раса»… Новая раса!

Поскольку конфликт дельфинов и анчоусов неминуемо будет нарастать, то большое значение будет иметь позиция государства, которому дается следующий совет: «Мы полагаем, что выход из складывающейся в настоящее время ситуации может быть только эволюционным; государству следует обеспечить все условия для ускорения «революции интеллектуалов» и в случае возникновения конфликтных ситуаций, порождаемых социальными движениями «низов», быть готовым не столько к уступкам, сколько к жесткому следованию избранным курсом, ибо только он ведет к выгодному в конечном счете всем быстрому росту общественного богатства».

Ну, вы поняли? Поддержка «революции интеллектуалов» и жесткое следование избранным курсом! Это вот «жесткое следование» должно было, по всей видимости, произойти прошлой зимой. Но… сами знаете.

Вернемся к диссертациям. И заранее просим не обижаться всех тех, кто занимается наукой и пишет или уже защитил диссертации, — мы не о них; наш объект исследования — белоленточно-креативный класс, которого наука совершенно не интересует, а волнует только то, что какие-то анчоусы посягают на их бесценные творения. И это очень важно — во всей развернувшейся кампании по поискам плагиата ни разу никто ничего не сказал про науку и научную ценность хоть каких-то работ — неважно, списанных или оригинальных. Потому что для наших «оппозиционеров» диссертация — это только способ получения звания и корочек, о содержании никто и не вспоминает. А звание и корочки — это своего рода пропуск в креативную элиту, или хотя бы к ней в предбанник. Именно поэтому они так и истерят разволновались: к ним в предбанник залезли чужие.

Итак, как явствует из изложенного выше манифеста «новой расы», диссертации — это продукт жизнедеятельности начинающих дельфинов и одновременно — доказательство наличия у них «таланта к усвоению информации и превращению ее в новое знание». Наряду с айпадами, айфонами, норковыми шубками и пр. атрибутами «настоящих людей». И конечно, не дело, если кто-то будет защищать диссертации «на халяву»! Это все равно что покупать титул — фу! Как можно!

Мы понимаем эти дельфиньи страдания. Но разделить их не можем. Потому что находимся в плену пережитков и считаем, что должна быть справедливость, и раз можно воровать у граждан чувство человеческого достоинства — то можно и у дельфинов диссертации.

А еще — за науку обидно. Потому что большинство диссертаций, о которых идет речь — и более сворованные, и менее сворованные, — это какое-то издевательство над наукой. В единственном (который удалось найти в сети) отзыве об этой кампании про плагиат, в котором хоть как-то обсуждалось содержание диссертаций, можно прочесть следующее: «Вот сейчас в блогах живая тема: воровство диссертаций и плагиат. Да, наверно плохо списывать, точнее неэтично, но давайте обратимся к первоисточникам. Вот диссертация, с нее позаимствовала материал некий депутат. Зеленский Юрий Борисович. «Механизм стимулирования инвестиций в промышленное производство», 1998 г.

Человек защитился, а смысл? Помните 1998-й? Было промышленное производство в 98-м? Или это были сопли? И в чем новизна? Да и вообще, в чем практическое применение?… То, что я сейчас встречаю в верхах крупных компаний не на порядок ниже [советских выпускников МГУ, которых автор ругает], а даже не знаю, как охарактеризовать. Зато много кандидатов и докторов наук, только науки-то в этом никакой нет и смысла нет».

Но может быть, мы чего-то недопонимаем? И такие бессмысленные диссертации защищают только чиновники, депутаты и члены «Единой России»? А настоящий креативный класс — защищает настоящие диссертации?

Что ж, давайте проверим. Заодно составим себе представление о его (креативного класса) интеллектуальном и ином потенциале.

Для исследования мы выбрали диссертации, защищенные в последние годы в «Высшей школе экономики». Во-первых, потому что этот вуз — настоящий питомник креаклов: согласно социологическим исследованиям, на Болотной и Сахарова было огромное количество и студентов, и преподавателей «Высшей школы экономики».

Во-вторых, потому что «Высшая школа экономики» — это новый вуз, появившийся уже после перестройки и при этом сознательно позиционирующий себя как прогрессивно-либеральный: его бессменным научным руководителем (и одновременно президентом фонда «Либеральная миссия») является один из отцов перестройки Е. Г. Ясин, бывший министром экономики РФ в 1994–97 гг.; президентом ВШЭ является А. Н. Шохин — многократный вице-премьер в правительствах при Ельцине, вице-спикер Думы, член руководящих органов партий (последовательно) «Наш дом — Россия» и «Единая Россия»; а ректором трудится Я. И. Кузьминов, о котором стоит сказать отдельно.

В 1994 году Я. И. Кузьминов вошел в рабочую группу, готовящую программу Правительства России, в 1999–2000 гг. участвовал в подготовке так называемой программы Грефа. Начиная с 2000 года, входит в состав ряда Президентских и Правительственных комиссий, в 2000–2007 гг. член Коллегии Министерства экономического развития и торговли России.

В настоящее время Я. И. Кузьминов является:

— членом Комиссии по вопросам совершенствования государственного управления при Президенте Российской Федерации

— членом Правительственной комиссии по повышению результативности бюджетных расходов; членом Правительственной комиссии по проведению административной реформы;