Старые друзья

— Ольга Николаевна, — входя, сказала Наташа, — вы можете думать обо мне все, что угодно, но я люблю Евгения Ивановича всем сердцем.

— Ты не оригинальна, девочка, его любили многие.

— Изобразила Казанову… — проворчал Евгений Иванович. — Наташа, чай еще остался?

— Лучше бы ты лег отдохнуть, — поднимаясь, сказала Ольга Николаевна.

— В самом деле, Женя, — задвигая дверь, услышала она горячий шепот. — Ну обними своего котенка, поцелуй вот здесь и здесь…

Ольга Николаевна прижалась пылающим лицом к холодному окну в коридоре. Ноги ее не держали, на глаза набегали слезы. Просидеть здесь до утра? Жаль, Надя будет встречать в Ленинграде, а то можно было бы сойти в Бологом. Или — перебраться в другой вагон? Смешно и глупо, беспорядочное бегство под аплодисменты торжествующего котенка, придется испить чашу до дна. Не взяла сигареты! Вот и пригодился капитан.

— Беспокойные у вас соседи, — поднося зажигалку, сказал он. — Не дают спать?

— Спасибо. Вам тоже?

— Терпеть не могу храпа, — признался моряк. — Привык к отдельной каюте. Впрочем, я вообще мало сплю.

— В наши годы, — подчеркнула Ольга Николаевна, — это вполне естественно. В молодости я спала, как сурок.

И подумала: если начнет сыпать комплименты — уйду.

— В молодости, — эхом повторил моряк. — Хорошее было время.

Они долго и молча курили. Чувствуя на себе его взгляд, Ольга Николаевна думала о том, что он, кажется, неплохой и очень одинокий человек, и если она пойдет навстречу, могут возникнуть отношения. Он интересен и умен, в его черной с золотом форме есть что-то траурное, возможно, он свободен, и отношения, если они возникнут, могут стать перспективными. Она мрачно усмехнулась: свободен или не свободен — обстоятельство, которое не удерживало еще ни одну женщину, какой бы мыслящей и благовоспитанной она ни была. Законы природы жестоки, выживает сильнейший, и женщина, поставившая перед собой цель завоевать мужчину, меньше всего на свете станет терзаться угрызениями совести. Сначала завоюет, а потом позволит себе чуть-чуть изобразить жалость и сострадание к проигравшей — сквозь сытое и плохо скрытое торжество победительницы. И вновь усмехнулась: чем не мысли старшей сестры котенка?

— Спасибо, — сказала Ольга Николаевна. — Все-таки — спокойной ночи.

Наташа, отвернувшись, лежала на верхней полке и читала книгу или делала вид, что читает. Евгений Иванович медленно и задумчиво пил чай, невидящими глазами уставившись в одну точку. В купе было душно, он снял куртку и расстегнул сорочку, и Ольга Николаевна заметила, что черные когда-то волосы на его груди поседели. И ее вновь окатила волна жалости к этому столь долгие годы самому родному ей человеку, изнуренному работой и поздней любовью, человеку, с которым ей суждено было стариться вместе и который выбрал другую долю. О чем он думает? Сама опустошенная, Ольга Николаевна стала уверять себя, что ей это безразлично, но очень быстро поняла, что пытается обмануть себя и что этот человек был и остается единственным, кто ей по-настоящему дорог, каждым прошлым днем своим и годом, каждой клеточкой тела.

Ложечка, которую он держал в руке, упала и звякнула, он вздрогнул и взглянул на Ольгу Николаевну, совсем по-другому, почти так, как когда-то, будто хотел сказать: «Мы оба проиграли, зверюшка, мы оба, и ты, и я». А может, он хотел сказать ей что-то другое, и сказал бы, если бы на верхней полке не лежала юная красавица, которая обрела над ним огромную и страшную власть.

Ты любишь и пока еще, возможно, немного любим, думала Ольга Николаевна, но рукоятка реостата уже неумолимо двинулась вниз, и лампочка будет светить все тусклее. А лет через пять, это по статистике, начнутся радикулиты и спазмы сосудов, потом еще что-то, и ты будешь лежать, седой и небритый, слушая, как в соседней комнате она хохочет с подружками, поет и танцует под видеокассету. Потом, такой день не может не наступить, ей станет тягостно смотреть на жалкое подобие того, кого когда-то покорила, и она разменяет квартиру и уйдет. И прошлое навалится на тебя с неудержимой силой, как сейчас оно навалилось на меня, так, что трудно дышать, и ты, наверное, очень захочешь, чтобы все это было тягостным сном и чтобы, проснувшись, ты увидел рядом с собой свою верную зверюшку. Но я тебе этого не обещаю, прости, родной, не обещаю.

— Нужно немного поспать, — сказала она. — Спокойной ночи.

СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ

Повесть

Дорогим братьям — Роберту и Эдуарду

II. РАЗРЕШИТЕ ПРЕДСТАВИТЬСЯ

Сегодня, 9 Мая, надел старую гимнастерку, нацепил медали, выпятил дугой грудь, отправился на Крымскую набережную и никого из полка не нашел. Вася и Птичка в заграничных командировках (вообще-то она Рая, но сызмальства для нас — Птичка), Костя-капитан на праздничной вахте — охраняет порядок и наш с вами покой, Володька-Бармалей приехать не смог — дела не отпустили, Серега Грачев куда-то исчез, а у шашлычной, где в Победу обычно собираются братья-славяне, не было ни транспаранта с полком и дивизией, ни славян. Вспомнилось «перебиты-поломаны крылья», убираемся понемножку из этого мира «в шар земной», как замечательно сочинил поэт-танкист Сергей Орлов. Скоро наши внуки будут здесь встречаться, если другого и более интересного дела не найдут, чем предков вспоминать. Но пока что довольно значительная масса ветеранов еще топает по Крымской набережной, сплошной звон от наград и особенно значков (в детство впадаем — значки до пупа!), все вокруг обнимаются, целуются, из одних песок сыплется, другие орлов-гвардейцев изображают, старушки — боевые подружки с глазами на мокром месте… Хуже нет, чем в такой праздник остаться без своих, шастал одинокий и никому особенно не нужный, кроме как двум мальцам, торжественно вручившим мне цветы… Накаркал! Лыкова Захара увидел, черт бы его побрал! Нужно ведь такое, в Победу — и одного-единственного Лыкова встретить… Словом, пошастал, пообнимался с кем-то, пожал чьи-то руки, вернулся домой и Минуту Молчания просидел перед телевизором один. Соседи стучались, но видеть никого не хотелось, выпил малость, когда зазвучали колокола рахманинского Второго концерта (вот уж действительно нечеловеческая музыка!), и, как всегда, стал вспоминать Андрюшку, не внука, а его деда, родного моего братишку. Моим же внук Андрейка стал по праву наследования, поскольку…

Чтобы вас не путать, позвольте представиться. Я, Григорий Антоныч Аникин, появился на свет в 1927-м. После фронта и госпиталя проучился три года на литфаке, откуда был справедливо изгнан за допущенные на семинаре политическую незрелость и недомыслие, так как на вопрос: «Ваш любимый писатель» — ответил, что таковым является Михаил Зощенко, а когда преподаватель тихо спросил, читал ли я товарища Жданова и известнейшее постановление, тупо заявил, что читал, но больше люблю читать Зощенко, Разоблаченный и разбитый наголову, пошел делать карьеру в народное хозяйство, где последовательно, а также по совместительству занимал ряд должностей: служил ночным сторожем, вахтером, почтальоном, прогульщиком (нанимался прогуливать детей — работа не пыльная и денежная) и завершил трудовую деятельность не где-нибудь, а лифтером в министерстве. Словом, как говорят, ответственный работник, перебрасывался из одной обоймы в другую. Теперь на пенсии, но когда страна просит: «Помоги, Антоныч, без тебя никакая перестройка не получается», разношу телеграммы.

Материальное положение: как инвалид войны получаю колоссальную пенсию плюс льготы плюс телеграммы, живу в сказочной однокомнатной квартире с видом на канал Москвы, одет, обут, сыт и нос в табаке, по праздникам выпиваю, с песнями, но без инцидентов.

Семейное положение: хотя после войны невест был широкий выбор, только одна Машенька, лапушка моя черноглазая, отдала мне свою ручонку, да через год попала под самосвал. Так что живу почти что один. Почти — потому, что брат Андрюшка в сорок восьмом женился, породил дочку Тоню, в пятьдесят втором отправился в места отдаленные и не вернулся, Катя от тоски сошла на нет и умерла от язвы, и Тоня досталась мне. Выучил я ее, выдал замуж (так она меня и спрашивала!) и заполучил в награду внука Андрейку, которого по пятницам забираю из детсада. Живем мы в одном микрорайоне, но врозь, поэтому зятя Степана, слава богу, вижу редко.

Внешность: мужчина я видный, рост метр девяносто, костляв, здоров как бык, лицо в шрамах и вытянутое, как лошадиная морда, вместо правой скулы вмятина, левой руки до локтя не имею, ступня на правой ноге отсутствует (протез). Зато со спины смотрюсь на диво: хотя слегка хромаю, но походка резвая, спина прямая, лысина в солнечный день сверкает, как генеральский сапог. Особые приметы: при волнении заикаюсь, но теперь уже не очень сильно; если смешно — ржу, опять же как лошадь, громко, долго и безудержно, что вызывает у одних веселье, у других возмущение.

Внутренний мир: музыку переношу без ущерба для здоровья (Минута Молчания не в счет), к живописи, особенно к не сегодняшней, отношусь с уважением, но предпочитаю книги, которых за жизнь проглотил тысяч пять штук. Я вообще на редкость везуч (наступил на противопехотную мину, которая должна была оставить от меня одно воспоминание, а отделался, можно сказать, сущими пустяками), но особой зависти достоин благодаря тому, что четырех-пяти часов сна мне хватает по горло. Так что половину ночи, пока весь мир храпит, я в тишине и спокойствии читаю книги и пополняю кладовку, о чем ниже. Только юмор по ночам не читаю, потому что ржу на всю пятиэтажку и нервный сосед Волков стучит в стенку и грозится вызвать милицию. Книги же мы с братом читали запоем с детства, как-нибудь расскажу как за начитанность получили благодарность от самого комполка.

Характер: человек я, в общем, покладистый, в склоках участия не принимаю, за редким исключением, не дерусь, люблю общение с друзьями и серьезный разговор, отсутствующими конечностями не козыряю, но, когда требует дело, бываю настырным и даже нахальным. Недостатки: люблю совать нос в чужие дела, к удовлетворению одних, к ущербу для других; прохвоста могу при случае оскорбить словом; от долгого разговора с дураком зверею. Словом, как писал Зощенко, из тех стариканов, каких по десять штук в каждом трамвае ездит.

Времяпрепровождение. Считается, что пенсионер свободен как воробей, но это относится к бездельникам, которые с утра до вечера гоняют в шахматы и забивают козла, да к бабулям, что круглый день торчат на скамейках и перемывают косточки жильцам. Эх, бабули, говорю им я, сестрички мои языкастые, лучше бы вы детей пасли или территорию от мусора расчищали, а вечером бы приоделись и на дискотеку, рок и брейк крутить. А то кто же к вам свататься будет, толстухи мои ненаглядные? Так им добра желаешь, а они тебя же облают за это. Лично я занят сверх головы, неделя вперед по часам расписана, как у старого кореша, сержанта Васи Трофимова, нынешнего заместителя министра. К слову, раза два в году он ко мне приезжает, он ко мне, а не я к нему, так как его Галина терпеть меня не может. Почему? А вы поставьте себя на ее место: муж — государственный человек, черная «Волга», гости — чуть не о каждом в газетах пишут, и вдруг среди них появляется хромое однорукое пугало в задрипанном костюмчике, с бандитскими отметинами на портрете, да еще могущее в самый неподходящий момент заржать, безо всякого удержу и до икоты. Столбняк! Шокинг, как говорили наши бывшие союзники-англичане.

Вы, конечно, вправе усомниться, чем же этот старый хрен так занят, что время у него по часам расписано? Как уже было сказано, в пятницу вечером я забираю Андрейку к себе, в субботу шкет целиком мой. А бывает, и. в воскресенье, когда Степан и Тонечка шастают по гостям или у себя шабаш устраивают. За два дня отчитался? Ну и в остальные дни дел хватает, вот что, к вашему сведению, записано на завтра-послезавтра: 1. Елизавета Львовна. 2. Генерал. 3. Телефон Мишки-пушкиниста, и еще много всего, не считая телеграмм. Ну а книги и графоманство не в счет, это по ночам.

Вот мы и подошли к кладовке. Первым из нас стал баловаться пером Андрюшка, один его рассказ даже в газете напечатали, а потом, особенно с уходом на пенсию, и я чуть не каждый день час-другой мараю бумагу. Понимаю, что нелепо, но за жизнь столько всего вместилось… Финскую бумагу поставляет мне Вася, шариковая ручка — тридцать пять копеек, время — оно вообще бесплатно, мозгов не жалко, вот и пишу. Иной раз перечитываю — ну, чистая графомания, а в другой раз — вроде ничего, полти как у людей. Умом, конечно, сознаю, что никто этого печатать не будет, но в душе этакий червячок: а вдруг? К тому же ни слава, ни деньги мне не нужны, выбросят в корзину — плакать не стану.

Прошла Минута Молчания, разнюнился и полез в кладовку, где в канцелярских папках полпуда рукописей, большей частью про нас с Андрюшкой, кое-что о других. Тридцать пять лет прошло, как его нет… Братишка мой младшенький, на полчаса позже родился. Внук — вылитый дед, за что я этого шкета и люблю. Эх, красиво мы пожили! Только уж очень мало, шрам на сердце из-за Андрюшки, боль куда сильнее, чем в госпитале болели челюсть, левая рука и правая ступня. Нет, что ни говори, красиво пожили! Чего мы только не вытворяли! Особенно в войну — когда, во-первых, выживали и, во-вторых, обманным путем прорвались на фронт. Вот сижу, листаю странички… Скажете, в сентиментальность впадает старый хрен, бьет на жалость? Ну, впадаю, ну, бью, я ведь пока что не в урне, а живой, с нервами и сердцем. Пока живой — значит, с недостатками, их только у покойников не бывает. Рассказать, как мы с Андрюшкой в войну выживали? Не интересно — можете пропустить, ваше дело, только я все равно не раз и не два об Андрюшке вспоминать буду.

III. НА ТОЛКУЧКЕ

(Взято из кладовки)

— «Беломор» три — пара, «Казбек» два рубля штука!

Толкучка бурлит, кричит и клокочет, разливается людским морем, вздувается пузырями — это когда народ сбегается на скандал.

— Оголец, давай десяток! — Ремесленник в замызганной гимнастерке и ботинках на босу ногу достает деньги.

— Пятнадцать целковых, — напоминаю.

— Держи.

Андрюшка и я — приметные на толкучке люди. Мы здесь с утра до ночи: торгуем папиросами, едим, ругаемся с милиционерами, деремся с конкурентами. Летом мы живем на толкучке, а домой ходим, как в ночлежку. Мы шныряем по толкучке, продираемся сквозь толпу — голодную, взволнованную ожиданием удачи, орущую толпу. Здесь все может быть: вдруг уходящий в армию работяга задешево продаст фуфайку или загулявший фронтовик, приехавший на побывку, отдаст за бутылку разливной водки трофейные сапоги, да еще банку свиной тушенки в придачу. Смотри в оба, не прозевай!

— Гришка, сюда! — кричит Андрюшка. Бегу к нему. У Андрюшки собачий нюх, снова угадал оптового продавца: пять больших пачек «Беломора» по сто штук в каждой. Торопимся рассчитаться, пока не набежали конкуренты, и прикидываем выручку. Это рублей двести пятьдесят чистого дохода — буханка пеклеванного хлеба, или полкило сахара, или две пары крепких чулок для мамы, мы давно ей обещали. Удача!

— «Беломор» три — пара, «Казбек» два рубля штука!

Торговля идет, деньги дешевые, весна сорок третьего!

Нечесаный детина с опухшей рожей продает хлебную карточку.

— Как же три недели без хлеба жить будешь? — жалеет его белая старушка, божий одуванчик. Мы слушаем — на толкучке редко жалеют.

— Не твоя печаль, мамаша, — хрипит детина, — похмелиться надыть.

— А кушать-то что будешь, глупая твоя голова? — скорбит старушка. — Постой, сынок, карточка-то иждивенческая… Неужто сынов хлеб продаешь?

Детина грязно ругается и уходит подальше. — Зверь, дикий зверь, — шепчет ему вслед божий одуванчик. — А я-то, дура, пожалела…

— Всех не пережалеешь, мамаша! — весело говорит молодой вихрастый инвалид на костылях. У него ослепительно белые зубы и бешеные глаза. — Война, мамаша, понимать надо. Пусть пьет, гадюка.

— Людям ногу свою простить не можешь? — сердится старушка.

— Фрицам, мамаша, а не людям, — беззлобно поправляет вихрастый. — Кому зажигалки?! Налетай, братва, наборные, с трофейными камнями!

— А-а-а!

Бьют вора. Бежим на зрелище, но поздно. Раньше подоспел милиционер, выхватил из толпы скрюченного огольца с разбитой мордой и поволок в дежурку. Это Витька Чекан, базарный вор и сволочь, у ребенка из рук лепешку может выхватить. Рядом бегут свидетели — не ускользнуть Чекану. Мы довольны: с ним у нас чуть не каждый день драки, он нас невзлюбил, но вдвоем с Андрюшкой мы — сила.

— Квас на сахаре — рупь стакан! Студеный квас, рупь стакан!

Солнце жарит разгоряченную толкучку. Доходная штука — квас.

— Врешь недорого берешь, тетка, сахаром и не пахнет!

— Какой там сахар, на сахарине, сынок! — признается тетка.

— «Беломор» три — пара!

— Давай пяток, — говорит старикан с пиджачишкой в руках, утирая пот. Пиджачишка дрянной, заплата на заплате, долго торговать будет.

— Семь пятьдесят, папаша.

— Скинешь целковый?

— Прокурор скинет.

— На, считай.

— Еще двугривенный, — уточняю.

— Дошлый, — ворчит старик, добавляя монету. С наслаждением закуривает. Косится на покупателя.

— Почем фрак, папаша?

— Три сотни.

— С царского плеча?

— А как угадал?

— Я, папаша, сызмальства смекалистый. Берешь любую половину?

— Давай две и таскай, сносу не будет.

— Держи, папаша, свою вещь поосторожней, заплаты потеряешь.

— Лады, гони полторы, — безнадежно кивает папаша.

— Гришка, Андрюшка!

Нас подзывает Петрович, безногий инвалид, одна из достопримечательностей толкучки. Он занял уютный уголок у забора, где никто не отдавит его культи. На мешковине перед ним лежат примусные иголки, ключи без замков и замки без ключей, шпингалеты и всякая прочая мура, на которую, однако, всегда находятся покупатели и которая кормит Петровича.

— Во-он баба с леденцами, купите одну штуку.

Я приношу Петровичу заказанного петуха на палочке.

— Сю-юрприз! — подмигивает он, сдвигая в улыбке сизый и страшный шрам на щеке.

Петровича любят, он — базарный философ. Возле него вечно кто-то торчит, чешет язык.

— Значит, хороша жисть? — допытывается очередной собеседник.

— Хор-роша! — улыбается Петрович.

— Неужто и тебе хорошо? Ног нет, жену разбомбили…

— Дубина ты стоеросовая, — ласково разъясняет Петрович, — думает-то мозг, а не ноги. И расходов на ботинки нет — чистая экономия. Жену, конечно, жаль, но Костик-то у меня остался. Костик-то — мой!

Рядом с Петровичем свернулся во сне полуголый человек лет трех-четырех, Костик, баловень толкучки, единственное на свете существо, которое привязывает Петровича к жизни.

— Ноги-то где потерял, Петрович? — в сотый раз спрашивают из желания угодить.

— Под Ельней фрицам оставил на закуску, — в сотый раз отвечает Петрович.

— А заплатили?

— Фрицы — народ аккуратный, за каждую ногу по полтанка отдали.

— Закури, Петрович, — Андрюшка протягивает папиросу.

— Спасибо, я потом, — Петрович прячет папиросу за пазуху. — На сон грядущий, чего ее тут переводить. Ну, кто там из вас Андрюшка, кто Гришка, когда, герои, за орденами поедете?

— Военком уже обещал, — врет Андрюшка. — Может, летом.

Ничего нам военком не обещал, гоняет как собак. Но Петрович считает, что шансы у нас есть. У него нарубашке «Отечественная война» I степени, за такой орден мы бы отдали по десять лет жизни.

— Кому баян? Э-эх!

По толкучке разливается залихватская мелодия.

— За сколько отдашь?

— Тебе — бесплатно, полтора куска. Бери, морская душа, сам играет.

Чубатый парень в тельняшке раздвигает мехи, зажмурясь, проходит по клавишам умелыми пальцами. Трех пальцев не хватает, да и рука у чубатого в локте чуть сгибается, но действует он ловко.

— Хорош струмент, да денег нет, — честно признается он. — Может, часы возьмешь?

— Анкер, цилиндр?