Гений войны Суворов. «Наука побеждать»

18 июня Г.А. Потёмкин, находившийся в постоянной переписке с императрицей, приступил к непосредственной осаде Очакова, подтянув к крепости лучшие силы своей армии. В тот же день из Севастополя вышла в поход русская эскадра адмирала М.И. Войновича. Эскадра состояла из двух линейных кораблей, двух 50-пушечных, восьми 40-пушечных, одного 18-пушечного фрегатов, 20 более мелких парусных кораблей и двух брандеров. Потемкин поставил перед Войновичем задачу перекрыть Гассану возможности для помощи гарнизону осаждённого Очакова. Также следовало не допускать движения турецкой эскадры к берегам Крыма. Сильные ветра не позволили достичь берегов Очакова — Кинбурна в сжатые сроки. Только 29 июня эскадра Войновича подошла к острову Тендре. Там-то русские и заметили сильную турецкую эскадру: 15 линейных кораблей, 8 фрегатов, 3 бомбардирских корабля и более двадцати мелких парусников. Утром 30 июня Войнович начал сближение с турецкой эскадрой, не решаясь, впрочем, на стремительное нападение. Русская эскадра приготовилась к бою, ожидая нападения турок. На расстоянии 3,5 километра от русской линии в боевую линию выстроилась и турецкая эскадра. Штиль помешал противникам начать атаку. После часа дня ветер усилился, русские пошли на сближение. Тогда турки, чьи корабли были быстроходнее, ушли к румелийским берегам, избегая боя. Войнович преследовал их, пытаясь занять наветренное положение.

Следующая встреча эскадр произошла 3 июня возле острова Фидониси (Змеиный). Турецкая эскадра сохраняла выгодное наветренное положение. Русская эскадра выстроилась контргалсом по отношению к противнику. Шесть часов эскадры выжидали. В два часа дня турки, пользуясь благоприятным направлением ветра, стали наступать двумя колоннами. Первая — под командованием Гассана — атаковала русский авангард, предводимый бригадиром Ушаковым. Вторая колонна угрожала корде-баталии и арьергарду. По замыслу Гассана, эти корабли должны были отрезать авангард от русской эскадры. Расстановка сил говорила о том, что авангард Ушакова будет уничтожен. Ушаков располагал двумя линейными кораблями и двумя 50-пушечными фрегатами; против каждого русского корабля Гассан выставил пять турецких. Корабли Ушакова вели огонь метко и быстро, что позволило отбить первоначальную атаку Гассана. Турки попытались отрезать и окружить два фрегата русского авангарда — «Борислав» и «Стрелу», но Ушаков, действуя расторопно и хладнокровно, не позволил этого. Прочувствовав момент, когда можно было действовать с суворовским натиском, он на флагманском корабле «Святой Павел» пошёл в контратаку, нарушая правила господствовавшей линейной тактики, по которой флагманский корабль должен был находиться в центре своей линии. Ушаков ринулся вперёд, показывая другим кораблям пример смелой атакующей тактики. В ближнем бою Ушаков повредил и заставил отступить флагманский корабль Гассана «Капудания». Другие корабли ушаковского авангарда поддержали атаку флагмана лавинным огнём, окончательно расстроив построение турецкой эскадры. В пять часов вечера турецкая эскадра с большими потерями оставила место сражения. Потери Ушакова были минимальны — пятеро убитых, двое раненых. Перестрелка второй турецкой колонны с остальными силами Войновича велась с солидного расстояния и носила вялый характер. Войнович не поддержал атаки Ушакова и не помог своему авангарду в преследовании панически отступающего противника. Так начиналась слава Ушакова, который завоёвывал репутацию морского Суворова . И Потёмкин, и Суворов высоко оценили подвиг авангарда русской эскадры. Бригадир Ушаков вскоре по представлению Потёмкина был произведён в контр-адмиралы.

У сражения при Фидониси был и эпилог: 5 июля турецкий флот вышел к Ак-Мечети, где был встречен русскими судами, принудившими турок к отступлению сначала к Херсонскому мысу, а с 6 июля — к румелийским берегам.

Теперь турецкий флот не представлял угрозы для Екатеринославской армии Потёмкина, осаждавшей Очаков и контролировавшей Кинбурн. Суворов был убеждён, что пришло время для штурма. Можно предположить, что после кинбурнской победы, осыпанный наградами и прочей царской милостью, когда казалось, что до фельдмаршальского жезла рукой подать, Суворов переоценил своё влияние на Потёмкина. После Кинбурна можно было поверить, что великий администратор Потёмкин считает Суворова, говоря условно, своим военным министром, который вправе навязывать собственную тактику. А Потёмкин — человек с немалым боевым опытом и сложившимися взглядами на стратегию и тактику войны. Личность амбициозная, он не выносил давления от подчинённых. И, возвышая до небес кого-либо из генералов после знаменательных побед, умел держать их на почтительной дистанции, зная свою цену второго человека в государстве.

Очаковская оплошность

Кинбурнская победа позволила Потёмкину приступить к более активным боевым действиям у стен Очакова, активизировав «осаду Трои», как иронически называл очаковское стояние отодвинутый в тень Пётр Александрович Румянцев. Под Очаков прибыл и Суворов, уже составивший для фельдмаршала Потёмкина план генерального штурма. Суворову вверили четыре гренадерских батальона на левом крыле русских сил: не более 2500 человек. Кинбурнский победитель приступил к учениям, готовил гренадер к штурму. С утра до вечера они оттачивали мастерство штыкового боя. К нему приглядывались и русские офицеры, и иностранцы: знаменитость! Но стоять под Очаковом Суворову пришлось недолго. В одном из докладов генерал-аншефа Потёмкину содержался по-суворовски эмоциональный эскиз продуманного штурма: «Осада Очакова. 1. Формальная. Траншеи (лутше назад), параллели, контрмины, бреши, штурм. Ложемент — материалы. 2. Бить брешь с флота в нижнюю стену. Успех, штурм. 3. Соединяя оба, лучше прежде занять ретраншемент. Но — елико можно, без траншеи, ложементом! Выручка. На неё корпус в поле, примечательной. Бить!» Этот план предполагал уничтожение главных турецких сил, которые стянулись бы к Очакову, и штурм крепости с моря и с суши. Перед дерзким штурмом ослабленный очаковский гарнизон не смог бы устоять. Но нужно было выманивать и бить турок, истощая их силы в бою, а не осадой. Доводы Суворова выглядели вполне убедительно, и через несколько лет, когда нужно будет во что бы то ни стало приступом брать Измаил, Потёмкин вспомнит о возможностях Суворова. Но в 1788-м командующий Екатеринославской армией не думал торопиться, вёл секретные переговоры с турками, надеялся, что османы дадут слабину, и на крайний случай ждал более благоприятных условий для штурма.

Длительная осада продолжалась, очаковский гарнизон уже ощущал угрозу голода. Потёмкин медлил с решительными действиями, Румянцев его высмеивал, да и Суворов терял спокойствие. Тут-то Александр Васильевич и попал в беду. Отражая вылазку двухтысячного турецкого отряда в русский лагерь, Суворов с фанагорийским гренадерским полком, нарушая планы главнокомандующего, ворвался в позиции турок, надеясь на поддержку других русских войск, на штурм Очакова. Казалось, близка победа, но поддержки Суворов не дождался, атаку фанагорийцев турки отбили, и герой покинул поле боя с тяжелой раной: в шее застряла пуля. Рана воспалилась, Суворов тяжело и долго болел: особенно болезненными были объяснения с Потемкиным, писавшим Екатерине об очаковском инциденте в откровенном личном письме: «…Перед приходом капитан-паши Александр Васильевич Суворов наделал дурачества немало, которое убитыми и ранеными стоит четыреста человек…» А в солдатской памяти осталось мужество раненого героя, стремившегося на поле боя, несмотря на боль. Об этом была сложена песня «Суворов ранен»:

Да лежал русской больно раненой, Вскричал да Суворов-князь: «Ай-я, вы слуги, вы слуги мои, Да слуги вы вот мои верные! Ай вот вы подайте, вы слуги мои, Да подайте пару вороных да коней!»

Полгода Суворов приходил в себя, залечивая раны, а в 1789 г. его перевели в армию фельдмаршала Румянцева. Вскоре Румянцев был отставлен, общее руководство осталось за Потемкиным, но Суворов продолжал отдавать рапорты и отставленному Румянцеву, проявляя ученическую верность и свободный дух.

Попытаемся восстановить перипетии этого драматического эпизода. Осадную дугу (окружить Очаков мешало море) Потёмкин разделил на три участка. Правым крылом командовал генерал-аншеф И.И. Меллер, который будет главным сподвижником Потёмкина в длительной осаде и штурме Очакова. Центр дуги контролировали войска генерал-аншефа Н.В. Репнина, а левым крылом командовал герой кампании 1787 г. генерал-аншеф А.В. Суворов. В ведении Суворова были четыре гренадерских батальона общим числом 2356 человек. В группировке Суворова действовал и казачий отряд полковника Петра Скаржинского, дежуривший ближе к стенам Очакова.

27 июля, в два часа пополудни турецкий отряд сделал вылазку из крепости и напал на казачий пикет. То были бугские казаки полковника Петра Скаржинского. Он располагал сотней спешенных казаков и шестью десятками конников. Из крепости на казаков вылетело полсотни всадников. Этот отряд прикрывал скрытно двигавшихся на Скаржинского пять сотен пеших янычар. Скаржинский смело атаковал турок — атака захлебнулась. Он перестроил свои скудные силы и напал вторично, но вынужден был отступить, теряя людей.

Получив сведения о турецкой вылазке, Суворов быстро послал на выручку казакам сотню фанагорийцев — и стал готовить атаку. За фанагорийцами на место сражения выступил гренадерский батальон подполковника Фишера. Командовать русскими силами в схватке Суворов поручает генерал-майору И.А. Загряжскому, но сам бросается в бой. Силы были подтянуты с обеих сторон — и завязалось сражение, в котором с турецкой стороны приняло участие 3000 солдат. Во главе гренадер Фишера сражался сам генерал-аншеф — и гренадеры потеснили янычар. Вряд ли мы преувеличим, предполагая, что в этом бою Суворов думал о штурме Очакова — если бы его поддержали войска Репнина и Меллера, можно было ворваться в крепость и покорить её. В пылу схватки Суворова опасно ранили в шею, и он не мог продолжать баталию. Сказывали, что крещёный турок, сперва ходивший в денщиках у русских, а незадолго до вылазки бежавший в турецкий лагерь, указал туркам на знаменитого генерала — и янычары сознательно охотились за «Топал-пашой». Наконец, гренадеры-фанагорийцы штыковой атакой потеснили турок и те поспешили ретироваться. Потери русских были в 3 раза ниже турецких, но оказались тяжёлыми: 154 человека убитыми и 211 раненых… Потёмкин был категорически недоволен исходом боя. По версии противников князя Таврического, он боялся, что Суворов неожиданным штурмом Очакова отнимет у командующего лавры, и потому не дал генерал-аншефу подкрепления. Думаем, что резоннее иное объяснение — последовательный сторонник осторожной тактики, Потёмкин искренне считал авантюрный порыв Суворова вредным и разорительным для русской армии.

Суворов остро переживал очаковскую конфузию и ранение. Если нет виктории — то и раны болят сильнее, и жар сбивает с ног. Легенды о тогдашнем поведении Суворова пересказывали многие, в том числе и Казимир Валишевский: «Раненный сам при Очакове во время неудачного приступа, он заперся в палатку и отказывался от всякой помощи. На убеждения французского хирурга, посланного к нему Потемкиным, он отвечал только качанием головы, повторяя с видом отчаяния: «Тюренн! Тюренн!» Он признавал только трех великих полководцев в военной истории новейшего времени: Тюренна, Лаудона и себя. Доктор Массо, выйдя из терпения, сказал, наконец: «Так слушайте же! Тюренн, раненый, позволял делать себе перевязки!» — «А!» Он тотчас бросился на постель и покорно отдался в руки хирурга».

Суворов тяжело переживал гнев командующего, он отбыл на излечение в Кинбурн, где, конечно, снова занимался оборонными делами. В письме Екатерине Потёмкин не сдержал первоначального гнева: «У меня на левом фланге в 6 верстах [Суворов] затеял после обеда шармицель, и к казакам, соединив два баталиона, забежал с ними, не уведомя никого прикосновенных, и без пушек, а турки его через рвы, каких много на берегу, отрезали. Его ранили, он ускакал в лагерь, протчие остались без начальника. И к счастию, что его ранили, а то бы он и остальных завёл». Екатерина отвечала: «Весьма жаль, что Александр Васильевич Суворов столько потерял людей и что сам ранен». Потёмкинское «после обеда» Екатерина поняла проницательно — и вездесущему секретарю Храповицкому сказала: «Он, конечно, был пьян. Не сказывай ничего о Суворове». О том, что Суворов после обеда был разгорячён Бахусом, писал и находившийся под Очаковом волонтёр Дама. Но никто из них, конечно, не мог знать, была ли в тот день превышена суворовская мера. Петрушевский убедительно всё рассчитал и доказал: Суворов обедал в девятом часу утра, за обедом умеренно выпивал, после чего следовал дневной сон. Бой начался после двух часов дня — и хмель (если он и кружил суворовскую голову после обеда) к тому времени давно рассеялся.

Взаимное раздражение Потёмкина и Суворова (ещё недавно их отношения были безоблачны!) под стенами Очакова нарастало несколько недель. Потёмкин бранился ещё и потому, что сам он в те дни вёл секретные переговоры с турецкими чиновниками, которые были готовы предать своего султана и сдать крепость. Эта затея Потёмкина не удастся: турки казнят своих предателей.

Отдадим должное дальновидности Григория Александровича: он всерьёз был зол на Суворова, но в официальной реляции императрице описал сражение в уважительных тонах: «Турки атаковали содержащих там пикет бугских казаков. Генерал-аншеф Суворов, на левом фланге командовавший, подкрепил оных двумя баталионами гренадер. Тут произошло весьма кровопролитное сражение. Число турков умножилось до трёх тысяч. Неудобность мест, наполненных рвами, способствовала неприятелю держаться, но при ударе в штыки был оный совершенно опрокинут и прогнан в ретраншемент. В сём сражении гренадеры поступали с жаром и неустрашимостию, которым редко найти можно примера».

Но размолвка между Потёмкиным и Суворовым произошла — и Александр Васильевич горько её переживал. Его объяснительное письмо от 10 августа было лишено подобострастия. Суворов говорит с Потёмкиным, не теряя достоинства, не изменяя своим принципам. Свою боевую тактику Суворов готов отстаивать даже перед бушующим начальником: «Знаете прочих, всякий имеет свою систему, так и по службе, я имею и мою, мне не переродиться, и поздно. Светлейший князь! Успокойте остатки моих дней, шея моя не оцараплена, чувствую сквозную рану и она не пряма, корпус изломан, так не длинные те дни. Я христианин, имейте человеколюбие. Коль вы не можете победить вашу немилость, удалите меня от себя, на что вам сносить от меня малейшее беспокойство. Есть мне служба в других местах по моей практике, по моей степени; но милости ваши, где бы я ни был, везде помнить буду. В неисправности моей готов стать пред престол Божий». Суворов в Кинбурне залечивал раны — и страдал не на шутку. Бывшие при нём тогда соратники уже ожидали близкой кончины.

Ко всем неприятностям Суворова, 20 августа в кинбурнском арсенале взорвались боеприпасы. Погибло более двадцати человек, многие были ранены. Пришлось писать Потёмкину под Очаков, подробно оценивая обстоятельства трагедии.

С осени в русском лагере под Очаковом свирепствовали болезни — мор, как под Троей, у Гомера (всё-таки меткое сравнение дал Румянцев!). В начале декабря Потёмкин решился на штурм, написав в приказе: «Я решился брать её приступом и на сих днях произведу оный в действо». Приступ успешно состоялся 6 декабря, в морозный и ветреный (—23 градуса!) денёк. Потери русских при штурме составили менее 3000 убитыми и ранеными. За время длительной осады от болезней армия потеряла больше. Наверное, всё-таки прав был Суворов, давным-давно предлагавший быстрый штурм крепости. Впрочем, императрица осталась при своём мнении: «На этот раз он (Потёмкин . — А.З. ) в полтора часа разбил турок и обезоружил тех, кто его осуждал. Теперь говорят, что он мог бы взять Очаков ранее; это правда, но никогда не мог бы он взять его с меньшею невыгодою!» — писала она принцу де Линю, который резко критиковал осторожную выжидательную позицию князя Таврического. 180 знамён, 323 орудия стали трофеями русских.

Суворов в штурме не участвовал, поздравил Потёмкина восторженным письмом, в котором напирал на международный резонанс долгожданной победы: «Перемена от Каира до Стокгольма, от Багдада до Филадельфии!..» Наверное, Потёмкину пришлись по душе эти слова, резко выделяющиеся из потока официальных поздравлений печатью суворовского темперамента. Да, Суворов не был при победном штурме Очакова. Зато отличились при штурме Очакова воспитанные Суворовым несгибаемые фанагорийцы. В начале 1789-го Суворов был вызван в Петербург, для участия в чествовании героев кампании 1787–1788. Как андреевский кавалер и победитель турок при Кинбурне, он по праву был одним из главных героев тех празднеств. Из Петербурга Суворов был направлен в Молдавию, для командования передовым корпусом. Ему предстояло снова сразиться с лучшими силами Оттоманской Порты.

Фокшаны — Рымник. Против Османа и Юсуфа

Что не сизый орёл на лебёдушек

Напускается из-за синих туч!

Напускается орлом батюшка,

На поганых, на турков-нехристей,

Сам Суворов свет батюшка.

Из народной песни

Начиналась кампания 1789 г., в которой в войну с турками вступила ещё одна империя — Священная Римская. Но на севере России пришлось воевать со Швецией… Вместе с русскими войсками на Серете отныне действовал австрийский корпус фельдмаршала и принца Фридриха Кобурга. Дивизия Суворова размещалась по соседству — между Серетом и Прутом. В этой кампании Суворову было суждено энергично взаимодействовать с цесарскими войсками. Старинные военные традиции Священной Римской империи Суворов уважал, с детства зная о них по книгам. К боевым качествам современной австрийской армии Суворов, как новатор и автор собственной военной системы, относился со скепсисом. Теперь ему предстояло заслужить австрийские ордена и чины, предстояло воевать плечом к плечу с союзниками, среди которых найдётся несколько героев. Их Суворов будет уважать за храбрость, распорядительность и благородство. Своим другом Суворов назовёт неустрашимого венгра — полковника (позже, разумеется, генерала — по суворовской протекции) барона Карачая. К венгерской кавалерии Суворов вообще относился благожелательно, ценил мадьярскую храбрость. Австрийцы, в свою очередь, восхищались быстрыми переходами русских, выносливостью пехоты, техникой штыкового боя. А вот к русской кавалерии относились несколько скептически.

К лету 1789 г. Суворов определился с тактикой ведения боя против турок, изучив ошибки русских командиров в текущей кампании: «Храбрый Дедович переходит реку, располагает пикеты тактически; варвары обрушиваются на отряды, рубят их один за другим. Дедовича больше нет. Никогда не посылать ни такие отряды, ни крупные патрули, которые надо сменять; ничего кроме нескольких смельчаков, которые в случае чего могут отступить крупным галопом». Поспешная разведка, работа с агентами была источником многих неверных решений. Суворов писал: «Сведения о неприятеле получают через других, более надёжных агентов. Надо уметь бить, а не царапать. Не будем терять на эти мелочи самых храбрых, которые в другом случае полили бы поля кровью варваров с более несомненной пользою. Аванпосты иметь сближенные, поменьше ночных караулов, но надёжных; не развлекаться мелкими стычками, наносить сильные удары, проходить массами через дефиле, атаковать стремительно, бить с быстротой». И у Фокшан Суворов будет бить, а не царапать — это принципиально важно!

Схема сражения при Фокшанах

В низовьях Дуная расположились многочисленные турецкие силы под командованием великого визиря Юсуф-паши. Тридцатитысячный корпус сераскира Мустафы-паши Юсуф-паша двинул на Фокшаны, где располагались полки принца Кобургского. Австрийский фельдмаршал и принц отправил к Суворову гонцов с просьбой о немедленной помощи. Суворов со своей дивизией без промедления двинулся на соединение с австрийцами.

16 июля в 6 часов пополудни из Бырлада с Суворовым выступили следующие части: «Гренадерские баталионы 1,2,3 и 6; егерские 1, 3; мушкатерские 4 полков Ростовского и Апшеронского, от кавалерии Рязанского, Черниговского, Стародубовского по 3 эскадрона карабинер; казачьи Ивана армии подполковника и Григория Грековых; арнауты при премьер-майоре Соболевском и иных начальниках 800; при генерал-порутчике и кавалере Дерфельдене, генерал-майорах: князе Шаховском, Позднякове, бригадирах от кавалерии Бурнашеве и Вестфалене; от пехоты — Левашове». Если точнее — казачий полк Ивана Грекова присоединился к дивизии только через 10 вёрст похода, там, где казаки стояли на форпостах «при речке Тутове».

За 26 часов дивизия прошла около сорока вёрст, без потерь и проволочек форсировала Серет. 19 июля, под прикрытием отряда полковника Карачая, союзники выступили маршем: правую колонну вёл принц, левую — Суворов. При подходе к Путне казачий отряд инженер-майора Воеводского (восемьдесят сабель), посланный Суворовым на разведку, встретился с отрядом из двухсот турок. Первый бой в этом походе! Воеводский, отходя, дал возможность казачьему полку Грекова атаковать неприятеля. Казаки налетели стремительно — с гиканьем и посвистом. Турки отступили, получили подкрепление. Их атаковал полк другого казака Грекова — Григория, который гнал турок две версты.

Теперь перед войсками стояла Путна — и новые силы турок, предстояла схватка с трёхтысячным отрядом отборной неприятельской конницы под командованием двухбунчужного Осман-паши, решительного и честолюбивого полководца, в суворовском вкусе. Суворов подкрепил Грековых и Воеводского дивизионом австрийских гусар майора Кимеера — и сражение завязалось. Несколько атак турецкой конницы удалось отбить практически без потерь. Сперва — стойкость, а после — разящая атака. В итоге турок отбросили за реку и оттеснили к лагерям, в деревню Сасы. Осман попытался предотвратить наведение переправы, но авангард Карачая, поддержанный русскими егерями, прикрыл возведение понтонных мостов. Турецкий лагерь оказался в руках Суворова! Союзники захватили первые серьёзные трофеи. Авангардный бой турки проиграли. Мост был наведён — и ждал главные силы союзников. Первыми переправились русские войска, за ними — Кобург.

Командующий Мустафа-паша и двухбунчужный Хаджи-Сойтари-паша бежали, предчувствуя поражение. Тридцатитысячная армия перешла под командование Осман-паши, проявившего твёрдость. Ему предстояло столкнуться с 25 тысячами союзников. «Путня от дождей глубока. Тысячи две-три турок нам её спорили часа три. Побитых оставили на месте в полях… Особливо убито у них много чиновников. Мы потеряли против того почти сотую долю. Лёгкие войска поступали очень храбро и Барковы гусары. Путню переходили по понтонам. С сим происшествием имею честь Ваше Сиятельство поздравить», — напишет Суворов Потёмкину, докладывая и о пленных турках, коих было более двадцати. Потемкин с удовлетворением ловил сигналы малых и больших побед.

Накануне новых сражений Суворов, вспомнив службу в Люблине, когда от теоретизирований он быстро переходил к практике, пишет записку о способах ведения боя против турок, которая стала прямым руководством для офицеров: «Войска идут вперёд, не останавливаясь. Фланкеров и дозорных нет. Они (войска) приведены уже построенные. Командир (или кто-нибудь из младших офицеров) сам часто вне линии на возвышенности, чтобы обнаружить действия неприятеля». Записка Суворова и его диспозиция к сражению (о ней мы можем судить по аналогичной диспозиции к Рымникскому сражению) многим казались странными.

В 4 часа утра началось наступление от переправы до Фокшан, на 12 вёрст. И снова правое крыло возглавлял Кобург, левое — Суворов. В центре, по предложению Суворова, располагался отряд героя вчерашнего сражения Андрея Карачая. По ходу марша армия легко отразила несколько турецких набегов. Фланговые удары турок усилились за 8 вёрст до Фокшан. Армия неотвратимо продвигалась к Фокшанам. И в 10 часов утра вышла к полю. Из турецких укреплений начался артиллерийский огонь. Удар кавалерии рассеял правое крыло корпуса Османа. Генерал-поручик, барон Вильгельм Христофорович Дерфельден (прибалтийский немец, соратник Суворова во многих кампаниях) начал атаку на левое крыло, сосредоточив, по плану Суворова, пять русских батальонов и часть австрийской пехоты. Штыковая атака рассеяла турок. Остатки армии Османа укрылись в монастыре Святого Самуила. Монастырь, при поддержке артиллерии, взяли штурмом. В приступе религиозного фанатизма турки взорвали себя в пороховом магазине. Суворов описывал сражение: «Принц Кобург был в великой опасности, обретаясь близ стены при взрыве одного знатного порохового магазеина внутри монастыря, отчего взлетело на воздух множество турков и щебнем повреждены легко: генерал-майор князь Левашов и подполковник Хастатов, премьер-майор Тауберт, секунд-майоры Дертен, Шахов, порутчики Белоглазов, Мазуров и Мишуров. Ранены пулею не опасно бригадир Вестфален и прострелена рука у артиллерии подполковника Воейкова, саблею капитан Косаговский». Последние не желавшие сдаваться турки были захвачены в монастырских стенах: «В монастыре Святого Иоанна, от Фокшан полторы версты, заперлись несколько десятков турков. Принц Кобург отрядил на них команду с пушками, по отчаянной обороне они сдались при аге 52 человека, и ещё много рассеянных оставалось». Несмотря на то что Суворов судил о военных талантах Кобурга несколько свысока, этот саксонский принц сразу показался русскому генералу надёжным соратником. Суворову льстило, что саксонский принц, не бравируя чинами, согласился следовать суворовскому плану и вообще смотрел на русского полководца с восхищением и удивлением. Это был их первый совместный бой. Через десятилетие, во время кампании 1799 г. Кобургский будет уже убеждённым поклонником суворовского гения, одним из тех европейцев, кто хорошо понимал загадочного чудака-полководца. В отличие от Карачая в военных действиях Кобургский тогда участия уже не примет. Но будет рядом с Суворовым душой и сердцем. И даже в конфликте Суворова с австрийским правительством и генералитетом Кобургский демонстративно примет сторону своего русского друга, спасшего честь Австрии и лично Кобурга при Фокшанах. Обаяние Суворова покорило принца.

Турки удирали по двум дорогам: на Браилов, форсируя Бузео, и на Рымник. Их преследовали казаки и австрийские кавалеристы, добивая отставших. Трофеями погони стали сотни повозок «с военною амунициею, множество палаток, разными припасами и вещьми, как и многое число скота. К сей добыче по монастырям и иным местам оставили они знатные провиантские магазейны».

Как всегда во всей красе показали себя «дежурные» Суворова — его адъютанты: «полковник Золотухин и майор Курис были неустрашимы и приказания мои относили с точностию во все опаснейшие места. Их особливым попечением толь нужная переправа на Путне для обеих союзных корпусов без малейшего медления устроена была». Дежурные были важным элементом военного механизма, позволявшим всем частям действовать слаженно и быстро. Их роль повышалась в таких сражениях, как Фокшанское — где с обеих сторон принимали участие крупные формирования. Скорость движения, скорость маневра — это язык войны, на котором Суворов мог выражаться точнее противников благодаря таким помощникам, как Золотухин и Курис. Они будут при Суворове и в следующей — Рымникской — баталии.

Девять часов продолжалось сражение у Фокшан. Потери союзников были малы: у русских — 15 убитыми, 75 ранеными, у австрийцев — немногим более. Победа заставила австрийцев отказаться от планов сепаратного мира с турками. Австрия продолжила войну!

Всё развивалось быстро: уже 25-го под Бырлад возвратилась суворовская пехота и «лёгкие войски». На следующий день на позиции возвратились карабинерные эскадроны, а 29-го — обозы и «остальные мушкетёрские батальоны». Дивизия вернулась в Бырлад с минимальными потерями, не изнурённая переходами, и была готова к новым походам и сражениям.

Корпус Гассана-паши, изначально отвлекавший своим наступлением от провалившейся операции Мустафы, находился на левом берегу Прута. Суворов предлагал Репнину воспользоваться фокшанской победой и ударить по Гассану. «И отвечаю за успех, ежели меры будут наступательные. Оборонительные же? Визирь придёт! На что колоть тупым концом вместо острого? Правый бок чист: очистим левый и снимем плоды». Но Репнин, к раздражению Суворова, не решился на самостоятельные действия.

Герои фокшанской победы были щедро награждены и из Санкт-Петербурга, и из Вены. Суворову Екатерина пожаловала бриллиантовую звезду и крест ордена Св. Андрея Первозванного. Император Иосиф послал ему благодарственный рескрипт и роскошную табакерку с бриллиантовым шифром. Не забыл венский император и суворовского любимца полковника Золотухина, послал ему перстень. Принца Кобургского наградили большим крестом австрийского ордена Марии-Терезии, а Екатерина, по союзнической традиции, преподнесла ему табакерку.

При Фокшанах и Рымнике в корпусе Суворова сражался секунд-майор Рейнгольд Август (Родион) Каульбарс (1767–1846), представитель старинного дворянского рода, сын шведского генерал-лейтенанта, командора ордена Меча большого креста. Когда Эстляндия и Лифляндия вошли в состав Российской империи, ветвь рода Каульбарсов, владевшая там имениями, присягнула российскому трону. Родион Каульбарс служил с охотой, был вдумчивым офицером, изучавшим военное искусство. Поэтому чрезвычайно интересны записи из его дневника, который был обнаружен, переведён на русский язык и опубликован в начале ХХ в. А в особенности — запись о Фокшанском сражении: «Наш боевой порядок в деле при Фокшанах был следующий. Первую линию составляли три каре. В середине — одно каре из двух егерских батальонов, второе — на правом фланге из 1-го и 6-го гренадерских батальонов, а третье — на левом фланге из 3-го и 4-го гренадерских батальонов. За ними в интервалах составили свои собственные каре оба пехотных полка — Ростовский на правой, Апшеронский на левой стороне. Карабинерные полки в свою очередь расположились на флангах пехоты. Рязанский на правом. Черниговский на левом, равняясь на задние фасы ближайших каре. Стародубовский полк занял интервал между двумя пехотными полками. Казаки и арнауты прикрывали фланги и тыл кавалерии — казачий Ивана Грекова полк на правом фланге за Рязанским, а казачий Григория Грекова полк на левом фланге за Черниговским полком. Арнауты прикрывали тыл Стародубовского карабинерного полка. Стычка вечером длилась от шести часов до часу ночи, возобновилась в пять часов утра и продолжалась до конца дела. У нас почти не было потерь, турки же потеряли более тысячи человек. Диспозицию для атаки неприятеля, присланную генералом Суворовым всем полкам за два дня до сражения, я списал и сохранил, так как она отличается своей странностью. Она вполне соответствует особенностям генерала Суворова, который, по словам людей, его хорошо знающих, очень похож по своему характеру и по своим отношениям к войскам на короля шведского Карла XII». После Рымника, учитывая заслуги секунд-майора Черниговского карабинерного полка в обоих сражениях, Суворов аттестует его для производства в премьер-майоры: «Между исправлением службы с ревностию, был в сражениях и у дела противу неприятеля 1789-го июля 20-го при Путне, 21-го на фокшанской баталии, оказывая мужественные подвиги, особливо при истреблении в укреплениях большого каменного монастыря Святого Самуила противящегося неприятеля. А сентября 11-го на генеральной баталии, при Рымнике, в разбитии турецких войск, верховным визирем предводимых, в завоевании трех лагерей и взятии всей артиллерии, он, Каульбарс, командуя эскадроном, поступал с отличностью, в чем за справедливость почитаю свидетельствовать». Он будет служить вплоть до 1793 г., когда по слабости здоровья уйдёт в отставку, чтобы, удалившись в эстонские имения, вспоминать о суворовских победах.

Показания пленных турок после Фокшан свидетельствовали о том впечатлении, что удалось произвести Суворову победным сражением: «До фокшанского разбития турки намерены были идти к Рябой могиле атаковать россиян, но известие о Фокшанах оное остановило и теперь сами (турки) опасаются, чтоб их не атаковали и в великой трусости, а особливо простые турки находятся».

Однако Юсуф-паша в краткие сроки подготовил новое, усиленное наступление на лагерь Кобурга, выступив из Браилова со стотысячной армией. Османский полководец всё поставил на этот рейд. Новый турецкий лагерь был разбит у деревни Градешти. Кобург в отчаянии снова запросил немедленной помощи. Суворов и сам, от разведки, знал о новом турецком марше. И понимал, что столь внушительные турецкие силы необходимо рассеять и уничтожить.

В ночь на 8 сентября Суворов поспешил к австрийцам из Пуцени. В Пуцени Суворов перенёс лихорадку, и выздоравливать пришлось на трудном марше. Болен был в те дни и соратник Суворова, генерал Дерфельден. Из-за ливня и потопа переправа через Серет была задержана — Суворов, ненавидевший терять время, заметно нервничал. С помощью местных жителей, прикладывая нечеловеческие усилия, удалось навести мосты: первый понтонный мост был уничтожен поднявшимися водами. И всё-таки за шестьдесят часов по размытым дорогам корпус Суворова прошёл 85 вёрст. Ранним утром 10 сентября русская кавалерия, к ликованию австрийцев, соединились с лагерем Кобурга. Позже, с пехотой, прибыл и Суворов. Русский генерал быстро расположился в шатре, на охапке сена. Там, на сене, он тепло принял Кобургского, устроил импровизированный военный совет двух командующих. Суворов предлагал немедленную атаку, резонно замечая, что, если бы турки не ждали наступлений, они бы уже поторопились начать сражение. Австрийский принц не менее резонно опасался четырёхкратного численного превосходства турок… Суворов возражал афористично: «Турок не настолько много, чтобы заслонить нам солнце!» Такие высказывания произносятся неспроста: они становятся крылатыми и ободряют войска. В своих опасливых возражениях Кобург оказался упорен, и Суворов, поначалу встретивший его весьма радушно, раздражённо заметил, что готов атаковать турецкие позиции одними русскими войсками. Такой ультиматум подействовал: Кобург вручил свою судьбу в руки странного русского генерала. Общее командование над частями союзников принял Суворов.

Между тем 10 сентября князь Таврический в донесении императрице вздыхал: «Кобурх почти караул кричит, Суворов к нему пошел, но есть ли правда, что так неприятель близко, то не успеют наши придтить…» Право, быстрота Суворова ошеломляла не только противников!

«Топал-паша» (к тому времени турки уже уважительно называли Суворова хромым генералом — но это была не боевая рана, сказывают, что полководец просто наступил на иголку) без промедления, в сопровождении нескольких казаков, поскакал на рекогносцировку к реке Рымне. На 12 вёрст протянулось поле между реками Рымной и Рымником. Турецкие силы были рассредоточены в четырёх лагерях: Суворов решил воспользоваться этим.

Диспозиция к сражению при Рымнике 11 сентября 1789 г. была составлена в суворовском отрывистом, динамичном стиле. Снова приведу только финал: «На походе, встретясь с бусурманами, их бить! Построясь ордером баталии, вмиг перешед Рымну, идти храбро, атаковать при Тыргукукулуй, или всех встречающихся варваров лагери.

Один за другим.

До конца… Боже пособи!

Прежние сигналы.

«Иосиф». «Екатерина».

Поспешность, терпение, строй, храбрость, сильная, дальняя погоня. За каждым артиллерийским ящиком иметь всегда по фашине, всюду заготовлять вагенбург в полном порядке, с приличным прикрытием, при Фокшанах.

Понтоны на Рымну и Бузео».

Войска начали наступление двумя колоннами с закатом солнца. Шли во мраке: в правой колонне — русские войска с двумя эскадронами австрийской кавалерии, в левой — войска Кобурга. Войска вброд перешли мелкую Рымну — и разделились. Русская колонна пошла вдоль берега Рымны, а колонна Кобурга — прямо. В углу, образовавшемся между колоннами, по замыслу Суворова, располагалось подразделение генерал-майора Карачая. Колонна Суворова по бурьянам двигалась к селу Тыргококукули, навстречу 12-тысячному турецкому отряду двухбунчужного паши Хаджи-Сойтари, который там располагался. Турецкие батареи открыли огонь по приближающемуся противнику. Путь русской армии затруднила лощина, из которой пролегала одна дорога, открытая турецкой артиллерии. Суворов, почувствовав замешательство первой линии своих войск, провёл дерзкую атаку: конница наступала, обойдя овраг, пехота — с фронта. Навстречу русской кавалерии турки бросили спагов с янычарами: на конях они восседали по двое. Им удалось остановить атаку русско-австрийской конницы и завязать бой с гренадерами. После первых столкновений опрометью бежали те турки (в корпусе Хаджи-Сойтари их было порядка пяти тысяч), которых привлекли к новому походу из числа разбитого под Фокшанами корпуса Осман-паши. Они панически боялись русских, и оказались в тот день наименее боеспособными. Когда первая линия суворовцев миновала овраг, турки ударили по правому флангу, где шли гренадеры подполковника Хастатова. Два батальона Хастатова попали в тиски наступавших янычар. На выручку гренадерам выступили егеря подполковника Льва Рарога из центра каре. Они вели по наступавшему противнику прицельный ружейный огонь, подключили и артиллерию.

В кульминационный момент сражения за Тыргококукули Суворов отрядил в бой Рязанский и Стародубовский карабинерные полки и дивизион цесарских гусар Матяшовского. Командовал этим корпусом благословлённый Суворовым бригадир С.Д. Бурнашов. В схватке сказалась суворовская выучка русских войск: солдаты и офицеры значительно превосходили своих османских оппонентов даже физической силой. Суворов отмечал удаль вахмистра Рязанского полка Канатова, который со взводом кавалеристов окружил целый байрак турок (подразделение из сорока сабель), который «весь изрубил, сам взял первое знамя».

После получасового сражения янычары отступили — и турецкий лагерь был занят Суворовым. Первыми в лагерь ворвались казачьи полки Ивана и Григория Грековых и арнауты Ивана Соболевского.

Тем временем Кобургу приходилось упорно выдерживать турецкие атаки, медленно продвигаясь в сторону леса Крынгу-Мейлор.

Турецкая конница попала под губительный перекрёстный огонь, превративший их наступление в паническое беспорядочное бегство. Суворов обогнал, опередил турецких военачальников во всём. Конные атаки турок на ряды русских каре не удались: под пальбой лошади отказывались скакать на стойкие ощетинившиеся ряды.

Заняв лагерь, Суворов не спешил с преследованием убегавшего врага. Он проявил выдержку, следуя изначальной дирекции: нужно было готовиться к удару по основному турецкому лагерю. Суворов снова построил свои войска в боевой порядок.

Австрийцы, ведомые принцем Кобургским, переправились через Рымну ниже русской колонны Суворова. Они вели наступление десятью пехотными каре в две линии с кавалерией в третьей линии. Войска союзников давили турок прямым углом, который сжимался с юго-востока. Однако диспозиция Суворова была нарушена на важном участке этого угла: между левым флангом русских сил и правым — австрийских образовалась довольно значительная брешь. Оказалось, что это непредвиденное обстоятельство только осложнило положение Юсуф-паши. Фронт наступавших был разорван — и туркам приходилось думать об обороне на два разных фронта, с юга и востока. И турецкий полководец принял решение крепко ударить по позициям австрийцев. Из лагеря у местечка Крынгу-Мейлор навстречу войскам Кобурга выступило двадцатитысячное войско. Они попытались обойти Кобурга с флангов. Австрийский принц приказал Карачаю прикрыть правый фланг, предупреждая маневр турок. Удалось Кобургу и грамотно перестроить войска для обороны. Принц выдвинул из второй линии пехотное каре, укрепил его двумя свежими дивизионами гусар, — на поддержку двух каре барона Карачая. Приняв ближний бой, австрийский полководец начал контратаку, отбросив турок. Кавалерия дралась отчаянно, каждым движением показывая своё превосходство над яростным и многочисленным противником. Суворов оценит стойкость австрийских рядов, проявленную в эти минуты: «Очевидна нам была и непрестанная врубка их кавалерии в неприятеля».

Русские войска Юсуф-паша намеревался атаковать у Маргинешти. Возглавил наступление разбитый Суворовым при Фокшанах Осман-паша, горевший желанием отомстить русским и укрепить свои позиции в глазах султана и визиря. Вместе с османом бросились на корпус Суворова лучшие воины визиря.

На Рымнике суворовское умение опередить противника и мыслью, и действием проявилось в полной мере. Маневр турок — обойти русскую колонну с фланга, прорваться и ударить с тыла — Суворов разгадал.

Обстоятельства сражения против наступавших войск Осман-паши Суворов описывал в реляциях с видимым удовольствием: «…От Маргинешти из главного турецкого лагеря при речке Рымнике от 5 до 6 тысяч человек быстро поскакали на Смоленское каре при полковнике Владычине. Я послал полковника Шрейдера, чтоб Ростовской каре полковник Шерстнев, той же 2-й линии, принял вправо, сближаясь косою чертою для крестных огней. При сильном наступлении неприятель от пальбы и штыков знатно погибал».

Русские позиции атаковали отборные турецкие войска, которые лично возглавлял Осман, — их послал великий визирь из Мартинешти. Суворов был высокого мнения о храбрости янычар и арабских воинов, которых в группировке великого визиря было несколько тысяч. Атаке подверглись два батальона Смоленского мушкетёрского полка полковника И.К. Владычина. Они стояли на левом фланге второй линии русских войск. Суворов поддержал смолян двумя батальонами Ростовского мушкетёрского полка полковника И.К. Шерстнева, составлявшими соседнее каре второй линии. Они открыли перекрёстный огонь по туркам, не забывая и о штыковом давлении. Из кавалерии в сражении принимали участие эскадроны Черниговского карабинерного полка полковника Ю.И. Поливанова и австрийские гусары подполковника Гревена. В составе черниговцев сражался майор Курис — один из адъютантов Суворова, который, к удовлетворению генерал-аншефа, бился храбро, увлекал за собой солдат. Турецкие всадники спешивались для боя и сопротивлялись вполне упорно.

И всё-таки Осман не выдержал ответного удара — через час кровопролитного боя он приказал своим конникам отступать к походному лагерю, а затем, под ударами черниговских карабинеров, — к лесу. Сам Осман был смертельно ранен: дорого стоило ему соперничество с Суворовым у Рымника… Суворов через полмесяца составит беглую записку — эдакий узелок на память, черновик будущего подробного доклада об уже прославленной победе: «Проезжающий из Букарешти архимандрит чрез Берлад сказывал. Сверх Солиман Янычар-аги, 11 сентября, убит из пушки осман, лутчей их паша, что при начале сжал Смоленский каре и прежде дал сильной конной бой при Путне. Халат его у Соболевского». Не раз противники Суворова, командующие вражескими армиями, погибали в сражениях, и это производило сильное впечатление. Вот и гибель Османа турки запомнили надолго.

К полудню турки отступили к лесу и строили новые укрепления, готовясь к продолжению боя. В окопах были готовы к сражению 15 тысяч отборных пеших янычар, а основные силы кавалерии отступили к главному лагерю великого визиря.

Суворов принялся приводить войска в прежний порядок. Уставшим было дано полчаса на отдых. Следуя своей системе тотального уничтожения противника и стремясь очистить новые тылы своей армии, Суворов послал в Каятский лес два егерских батальона подполковника Л.Рагога, усиленные полевой артиллерией, — следовало уничтожить или разоружить турок, отступивших сюда после разгрома у Тыргжокукули. Тыл отодвинулся, а фронт отныне был обращён к лесу Крынгу-Мейлор. Наступление Суворов повёл единым фронтом, закрыв брешь между русской и австрийской колонной отрядом Карачая.

Юсуф-паша снова решил бросить основные силы на австрийцев, которые резонно считались слабым звеном союзной армии. Турки первыми возобновили сражение, обрушив на австрийцев более 35 тысяч войска. Предполагалось смять левый фланг австрийского корпуса — и смять его ударом с тыла. Атака на русские части была куда слабее и предназначалась для отвлечения русских сил от главного удара турок. Суворов спас корпус Кобурга, предприняв смелый, неожиданный удар. «Я поднялся с войском и, отбивая канонадой, держал марш параллельной вдоль черты принца Кобурга». Могучим ударом суворовцы смели турок, войска Юсуфа отступили с фланга, открыв перед русскими батареи у деревни Бокзы. Суворов попытался захватить турецкую артиллерию, но противнику удалось спешно отступить. Фронт глубже двинулся в лес, однако атаки на австрийскую колонну продолжались. Теперь основным объектом нападений превосходящих турецких сил стал отряд Карачая. Суворов послал на помощь венгерскому герою русских гренадер и мушкетёров Смоленского полка. Кобург тоже укрепил центр Карачая пехотным каре и одним гусарским дивизионом. Семь раз турки атаковали Карачая, семь раз захлёбывались контратаки венгерского барона. Наконец, турки показали слабину — и Суворов получил возможность организовать наступление на ретраншемент единым фронтом. От места боя до ретраншемента — около трёх вёрст. Суворов принял новаторское решение штурмовать окопное укрепление кавалерийскими атаками. В первой линии к лесу шли шесть пехотных каре, во второй — кавалерия. Она должна была на подходе к окопам выйти вперёд и поскакать на штурм ретраншемента. Но сначала во весь голос заговорила артиллерия. Картечь накрыла линию окопов, которая перерезала внушительную лесную просеку. Турки не смогли дать достойный ответ из орудий. Часть турецкой кавалерии отступила глубже в лес, испугавшись артиллерийского напора. Наконец, кареи вплотную подошли к окопам — и пропустили вперёд кавалерию. Видавшие виды янычары пришли в ужас от одного вида всадников, несущихся на ретраншемент. Такого они не ожидали: вот уж действительно, удивить — значит, победить. Выдающуюся роль в атаке сыграл Стародубовский полк, который Суворов до сих пор берёг, дожидаясь кульминации сражения. «Не можно довольно описать сего приятного зрелища, как наша кавалерия перескочила их возвышенную ретраншемент и первый полк Стародубовский, при его храбром полковнике Миклашевском, врубясь одержал начальные четыре орудия и нещётно неверных даже в самом лесу рубили всюду. Мало пленных, пощады не давали, и хотя их несколько сот, но большая часть смертельно раненых», — писал триумфатор Рымника. В реляции Потёмкину Суворовым были отмечены, кроме прочих, «полковники от кавалерии Юрий Поливанов, Михайла Миклашевский и Григорий Шрейдер, из коих Миклашевский особливо оказал мужество, атакуя противников, а не меньше того и Поливанов».

Отборная турецкая пехота панически отступала — бедолаг догоняли русская кавалерия и австрийцы резвого Карачая. Наконец, твёрдым шагом через ретраншемент в лес вошли пехотные каре. Турки бежали по просёлочной дороге к Мартинешти, нарушая дисциплину, не слушая приказов пашей. Там, на берегу Рымника, располагался третий турецкий укреплённый лагерь с переправой и свежими силами. Там, в лагере, Юсуф-паша картечью пытался остановить бегущих турок. В тот день 11 сентября преследование велось до берегов Рымника. Из лагеря у Мартинешти турки переправлялись на другой берег реки, многие погибали в водах Рымника. На том берегу Юсуф-паша попытался собрать войска в четвёртом лагере — у селения Одай. Оттуда он продолжит отступление к своей ставке в Браилове. Суворов возобновит преследование противника на другом берегу Рымника с утра 12 сентября силами казаков и австрийских гусар. Но турки, бросив лагерь, уже отступили к реке Бузео. Отступая далее, у Браилова Юсуф-паше удалось собрать только 15 000 израненного войска, побеждённого и физически, и морально… Важнейшее военное предприятие Османской империи сорвалось, а у Потёмкина, благодаря победам Суворова, на ближайшее время были развязаны руки для смелых военно-политических акций.

После виктории Суворов на глазах Кобургского обнял и расцеловал Карачая. Присутствовавшие при этом офицеры надолго запомнили эту картину: тщедушный старый генерал обнимает рослого, дородного венгра. Запомнили они и слова Суворова, которые были для Карачая дороже любого ордена: «Вот истинный герой! Больше всех он сделал для победы!» Карачай в тот день показал чудеса храбрости, потому что верил в полководческий гений Суворова. Суворов зажёг сердце венгерского героя. В часы молитвы на поле боя, когда отпевали павших, Карачай не отходил от Суворова, восторженно поглядывая на полководца. Рядом они сидели и за пиршественным столом. Братья по оружию!

На следующий день после победы на Рымникском поле отслужили молебен. Помянули павших, молились о здравии раненых, благодарили Всевышнего за победу. Суворову салютовали столицы союзников — Петербург и Вена. Кроме кавалеристов, в бою отличилась и артиллерия, явно переигравшая противника точностью залпов и быстротой работы. Майор-артиллерист Яков Гельрих, как напишет Суворов, «действовал столь отлично, что при каждом разе неприятелю делал сильный вред, таким же образом и артиллерии капитан Неронов». По традиции выделил Суворов и храбрецов-казаков, к которым многие участники войн второй половины XVIII в. относились пренебрежительно. И австрийские офицеры, и военные историки, и европейские публицисты того времени считали казачьи части слабым местом русской армии. Иван и Григорий Грековы, казачьи атаманы, вызвали восторг Суворова тем, что сами мчались в пекло, увлекая за собой воинственных казаков, первыми ворвавшихся в турецкий лагерь: «везде поражая противников с великою отличностию, оказывали собой пример подчинённым».

Многим известна величественная легенда о споре, возникшем между русскими и австрийцами при дележе трофейных пушек.

— Отдайте всё австрийцам, — махнул рукой Суворов. — Мы себе у неприятеля новые добудем, а им где взять?

Первый рапорт о Рымникской победе Суворов был вынужден направить Н.В. Репнину — с тайной надеждой, что новая виктория, наконец, положит конец главенству князя в их соперничестве: «По жестоком сражении чрез целый день союзными войсками побит визирь! 8000 на месте: несколько сот пленных, взят обоз, множество военной амуниции, счётных 48 пушек и мортир. Наш урон мал. Варвары были вчетверо сильнее». Реляция Потёмкину будет куда подробнее. Суворов, честь по чести, расскажет и о подготовке к битве, и о героях сражения: «В продолжении дела оказывали храбрые и мужественные подвиги генерал-майор и кавалер Поздняков, не совершенно от болезни выздоровевший, исполнял всякие распоряжения не щадя своих сил… Особо находившиеся при мне с начала и до окончания дела приказания мои относили в опаснейшие места, и нужны были в направлениях разных препоручённостей дежурные полковник Золотухин и майор Курис. Сей, во время последней атаки Черниговского полку, был в рядах и поступал храбро… Таким же образом были полезны мне Фанагорийского гранодёрского капитан Мартин Лалаев, штаба моего обер-аудитор Андрей Сомов, Рязанского карабинерного корнет Василий Марков, поручики Смоленского Михайла Семёнов и Иван Дорохов…» О Золотухине и Курисе — ближайших соратниках Суворова — хочется сказать особо: подлинные герои, соль суворовской армии. В специальном кратком рапорте Суворов доложит Потёмкину о первых результатах победы, о преследовании врага («В закрытых местах тако же сыскиваются турки и погибают») и о трофеях, перечисление которых не было бахвальством, оно имело политическое значение.

Г.А. Потёмкин писал Екатерине: «Сей час получил, что Кобург пожалован фельдмаршалом, а всё дело было Александра Васильевича. Слава Ваша, честь оружия и справедливость требуют знаменитого для него воздаяния… Не дайте, матушка, ему уныть, ободрите его и тем сделаете уразу генералам, кои служат вяло. Суворов один… Он у меня в запасе при случае пустить туда, где и султан дрогнет». Фельдмаршальский жезл, на который, судя по всему, намекал в этом письме Потёмкин, и после Рымника остался для Суворова недостижимой мечтой. Но на этот раз честолюбие полководца было удовлетворено. Две империи — Священная Римская и Российская — возвели Суворова в графское достоинство. От Екатерины Великой он получил титул графа Рымникского, а также, по прямому представлению Потёмкина, орден Св. Георгия первой степени. «Графиней двух империй» отныне называл он в письмах свою Суворочку. Любовь к почестям объяснялась и извечной заботой Суворова о делах военных, о своём ремесле. Он говорил: «Титулы не для меня, но для публики потребны». Получая ордена и чины, Суворов получал и больше возможностей для реализации полководческих идей.

Будущий граф писал Потёмкину о сражении: «Союзные лёгкие войска были поутру отправлены на ту сторону Рымника, где верстах в 4-х нашли визирской лагерь со множеством палаток, разные вещи и припасы. Турков, тут оставшихся в небольшой числе, истребили. После переезжали вёрст 10, но никого не видели. В закрытых местах тако же сыскиваются турки и погибают. По настоящему исчислению пушек турецких вообще с союзными 80, знамён с ныне отысканными более пятидесяти. Генерал Александр Суворов ».

Это одна из последних реляций нетитулованного дворянина Александра Суворова. Вскоре после Рымникского сражения он будет подписываться уже графским титулом. Титул он взял с боем — и дорожил им безо всякой иронии. Граф Рымникский! За Рымникскую победу его наградили по достоинству. Суворов стал графом двух империй: Российской и Священной Римской германской нации. Принял полководец и бриллиантовые знаки ордена Андрея Первозванного, и шпагу, осыпанную алмазами, с надписью: «Победителю визиря»… Главной наградой был орден Св. Георгия первой степени. Это не кто иной, как князь Таврический настоял на таком признании заслуг Суворова. Императрица в те дни писала Потёмкину: «Хотя целая телега с бриллиантами уже накладена, однако кавалерьи Егорья большого креста посылаю по твоей просьбе, он того достоин». Суворов отреагировал на награды очень эмоционально. Биографы любят цитировать простодушно восторженное письмо новоявленного графа дочери — отныне «графинюшке двух империй»: «Слышала, сестрица, душа моя, ещё от великодушной матушки рескрипт на полулисте, будто Александру Македонскому, знаки св. Андрея тысяч в пятьдесят, да выше всего, голубушка, первой класс св. Георгия. Вот каков твой папенька за доброе сердце! Чуть, право, от радости не умер!» Кому-то эти излияния покажутся донельзя сентиментальными. Но попытаемся освоиться в контексте.

У Суворова было много — не сосчитать! — серьёзных обид на судьбу, на придворную недооценку его боевых заслуг. И немало новых обид ждало его за очередными поворотами судьбы. Но он умел, как ребёнок, радоваться монаршим милостям, умел воспринимать награды и похвалы как карт-бланш на новые, ещё более весомые подвиги.

Через полтора века маршал Советского Союза Соколовский скажет о Рымникской победе: «В этом сражении наиболее полно проявились черты мастерства Суворова: всесторонняя оценка обстановки, решительность, быстрота действий, внезапность и неограниченное влияние полководца на войска».

Если бы союзные армии Потёмкина и Лаудона развили суворовские победы задунайским наступлением — войну можно было бы со славой завершить в том же году. Но главнокомандующие были далеки от суворовской стремительности. И всё-таки суворовские победы не пропали даром, изменив соотношение сил в войне. Теперь инициатива была в руках союзников. Можно вспомнить почти бескровное взятие русскими войсками Кишинёва, Аккермана и Аджибея, а австрийскими — Белграда и Бухареста. Эти успехи были прямым следствием Фокшан и Рымника.

Впрочем, идиллический роман двух империй оказался недолгим. В начале 1790 г. помер император Иосиф Второй; Суворов всегда почитал этого монарха. Преемник Иосифа на венском престоле — император Леопольд — не был сторонником энергичных боевых действий против Турции. Он затеял секретные переговоры с Пруссией, которая вместе с Британской империей находилась в тайном антироссийском союзе. Суворов зимовал в Бырладе, в бездействии, вникая в хитросплетения международной политики и упражняясь в дипломатии. Так, он на турецком языке завёл переписку с пашой, командиром Браиловского гарнизона. Под воздействием словесных маневров Суворова паша был готов сдать крепость после лёгкого формального сопротивления, согласился пойти на эдакий «договорный матч». Позже корпус Суворова был переведён на левый берег Серета, в Герлешти. В середине года Австрия вышла из войны. Прочувствованное прощальное письмо написал Суворову боевой товарищ — принц Кобургский: «Ничто не опечаливает меня столько при моём отъезде, как мысль, что я должен удалиться от вас, достойный и драгоценный друг мой! Я познал всю возвышенность души вашей… Судите сами, несравненный учитель мой, сколько сердцу моему стоит разлучиться с мужем, имеющим толикие права на особенное моё уважение и привязанность… Вы останетесь навсегда дражайшим другом, которого ниспослало мне небо, и никто не будет иметь более Вас прав на то высокое почитание, с коим я есмь…»

Так и останется их дружба в истории образцом воинского дружества.

Россия во многом была для Европы всё ещё «терра инкогнита». Совместные с австрийцами маневры и бои привлекли внимание европейских комментаторов к русской экзотике. Австрийский офицер, участник сражения при Рымнике, вспоминал о тех боях: «Как ни хороши наши люди, но русские ещё превосходят их в некоторых отношениях. Почти невероятно то, что о них рассказывают. Нет меры их повиновению, верности, решимости и храбрости. К этому ещё присоединяется крайне воздержанный образ жизни этих людей. Непостижимо, какою пищею и в каком малом количестве питается русский солдат и как легко переносит, если не получает оной целый день. Это не мешает ему идти 12 и 14 часов кряду и, кроме того, переносить всякую невзгоду без ропота.

Пехота главным образом составляет силу русской армии. Особенность её составляет то, что она всегда чисто и щегольски одета и даже, можно сказать, убрана. Когда она идёт против неприятеля, то одета щеголеватее, чем наши войска на плац-параде. У каждого солдата галстух и манжеты чисто вымыты, и каждый из них смотрит щёголем. Но при атаке снова вполне делается скифом. Они стоят, как стена, и всё должно пасть пред ними. Атака малого лагеря (у Тыргококукули), которую генерал Суворов выпросил произвести со своими войсками, была произведена с ужасным, диким хохотом, каким смеются Клопштоковы черти. Слышать, как такой хохот подняли 7000 человек, было делом до того новым и неожиданным, что наши войска смутились, однако вскоре снова пришли в себя и с криками «Виват, Кобург!» и затем «Виват, Иосиф!» двинулись против турок.

Если наша пехота должна уступить преимущество русской, то русские, напротив, отдают предпочтение нашим гусарам перед своими казаками. Хотя казаки и крайне храбры, но атакуют не в сомкнутом порядке, как наши гусары, которые этим легче опрокидывают неприятеля. Поэтому Суворов всегда требовал от нас гусаров к своей пехоте»[1].

Это весьма лестное (хотя и не без эффектных мемуарных преувеличений) определение качеств русского солдата хорошо передаёт ощущение от сражений в районе Рымника. Пассаж об австрийских гусарах, которых ценил Суворов, несомненно, связан с подвигами Карачая, который при Фокшанах и Рымнике был неотразимым клинком в руках русского полководца. Русская же кавалерия, как известно, отнюдь не исчерпывалась казачеством. И были среди русских гусар — командиров легкоконных полков — герои, не уступавшие несгибаемому мадьяру, подданному Священной Римской империи. Картины разных сражений показывают нам и необыкновенную эффективность казачьих соединений. Оставим скепсис на совести австрийского офицера, столь благорасположенного к Суворову и к русской армии.

Кампания 1790-го вошла в историю Русско-турецких войн не только выходом из войны Священной Римской империи и даже не только беспримерным штурмом Измаила в конце года (об этой великой баталии речь впереди). Это был один из самых славных годов в истории российского флота. Адмирал Чичагов на Балтийском море бил шведов — на Ревельском рейде и близ Выборга. Не удалось захватить в плен короля Швеции, но более пяти тысяч пленных Чичагов захватил, это было по-суворовски. Адмирал Ушаков на Чёрном море наносил неотразимые удары по турецким эскадрам, не считаясь с превосходящими силами противника. Победы флота стали подходящим фоном для наступательных действий армии, о которых мечтал Суворов.

Неприступный Измаил — слава и обида полководца

Я на все решусь, чтобы только еще иметь счастье видеть славу России, и последнюю каплю крови пожертвую ее благосостоянию…

А. В. Суворов

В середине 1790-го, когда Австрия вышла из войны, а со Швецией Россия, наконец, подписала мирный договор, главной твердыней султана Селима III на Дунае оставалась крепость Измаил. Осаду крепости русская армия вела с октября. Корабли речной флотилии генерал-майора Иосифа де Рибаса подошли к стенам Измаила. Начались бои с турками, которые пытались предупредить план Рибаса высадить десант и овладеть островом Чатал. К 20 ноября де Рибасу удалось устроить на острове артиллерийские батареи. Начался обстрел крепости и с острова Чатал, и с судов флотилии. Завязался бой, в ходе которого русский десант овладел башней Табией, после чего был вынужден отступить. Ответная атака турецкого десанта на Чатал была отбита. Турецкий флот близ Измаила удалось уничтожить; русские суда перекрыли Дунай. После 20 ноября под Измаилом наступило затишье. Осаду организовали не предусмотрительно: тяжёлой артиллерии не было, а полевой не хватало боеприпасов. В русских частях под Измаилом царила суматоха. К тому же старший по званию из русских генералов, съехавшихся к турецкой твердыне, генерал-аншеф Иван Васильевич Гудович не пользовался достаточным авторитетом, чтобы добиться единоначалия. Генерал-поручик Павел Потёмкин и генерал-майоры Кутузов и де Рибас, в свою очередь, действовали несогласованно, ревниво поглядывая друг за другом…

Приближалась зима — и военный совет постановил снять осаду крепости, отправив войска на зимние квартиры. Подходы к Измаилу заполнила мёрзлая грязь, бездорожье затрудняло перемещение войск. Однако главнокомандующий — князь Таврический был настроен куда более решительно, чем его двоюродный брат генерал Павел Сергеевич Потёмкин или Гудович. Он понимал, что необходимо спасать положение, что пришла пора уничтожить турецкую твердыню на Дунае.

Еще не ведая о «волокитном» постановлении военного совета, Потемкин решил резко изменить ситуацию и назначил командующим осадной артиллерией генерал-аншефа Суворова. Потёмкин в Суворова верил. Если речь шла о немедленном штурме — лучше кандидатуры, чем граф Рымникский, он не искал.

Императрица всё настойчивее требовала скорого и победного окончания войны — и Суворов был наделен весьма широкими полномочиями. 29 ноября Потемкин писал Суворову: «…предоставляю вашему сиятельству поступить тут по лучшему вашему усмотрению продолжением ли предприятий на Измаил или оставлением онаго». Лично Суворову Потёмкин написал: «Измаил остаётся гнездом неприятеля. И хотя сообщение прервано чрез флотилию, но всё же он вяжет руки для предприятий дальних. Моя надежда на Бога и на Вашу храбрость. Поспеши, мой милостивый друг!» Последний призыв Суворов предпочёл воспринять буквально — и два раза ему повторять не приходилось. Не сумевшего сплотить войска генерал-аншефа Гудовича Потёмкин отозвал из-под Измаила, направил его подальше от дунайских крепостей — на Кубань, где упорный генерал-аншеф успешным штурмом овладеет Анапой. Но разве можно сравнить гарнизон Измаила с жалким турецким отрядом, защищавшим Анапу?

Потёмкин ясно понимал, что после нескольких удачных кампаний для полной победы над турками следовало обрушить их цитадель, грозившую России османским могуществом — крепость Измаил, известную своим многотысячным гарнизоном и отважным вождем — полководцем Айдос-Мехмет-пашой. Этот опытный военачальник считался одним из лучших османских сераскиров (сераскир, сераскер — в турецкой армии командующий группой войск. — А.З .).