КГБ в Англии

Уже в январе 1941 года Блант передал Горскому первые документы английской контрразведки. Они включали в себя материалы допросов предателя Вальтера Кривицкого, выдавшего англичанам среди прочих шифровальщика Форин Офиса Кинга (МАГ) и сотрудника нелегальной группы Дмитрия Быстролетова — Генри Пика (КУПЕР) (см. главу «Ключи к секретам комнаты № 22»), а также давшего наводку на советского агента в Форин Офисе — СТЮАРТА (Маклейна) или ЛИСТА (Кернкросса), как полагал тогда НКВД.

В марте 1941 года Бланту, согласно его автобиографии, удалось перевестись в отдел «В» МИ-5, где он сначала работал личным помощником капитана Гая Лидделла, а затем стал вести самостоятельную работу по проникновению в дипломатические представительства под руководством Дика Уайта.

Датированная апрелем 1942 года оценка материалов, полученных от Бланта, дает представление об их важности и широте тематического охвата. Речь идет о сведениях о работе МИ-5, относящихся к октябрю — ноябрю 1941 года. Они включали:

1) перехват радиограмм немецкой разведки на линиях связи Турция — Гамбург, Вена — Румыния, Украина — София, Южный Крым — София, — 2-й Спецотдел НКВД подтвердил волны, позывные и местоположение радиостанций, но поставил перед разведкой вопрос о методах расшифровки (см. главу «Клатт — Макс»);

2) материалы о Германии и германской разведке, полученные англичанами из различных источников (поляки, шведы), — лица и данные правильные, интересны сведения о тайнописи и об использовании немцами микроточки;

3) данные о дислокации немецких и японских войск — подтверждаются РУ Генштаба Красной Армии и 4-м отделом 1-го Управления НКГБ;

4) особого внимания заслуживает материал о наблюдении за советским посольством и военной миссией, о прослушивании телефонов, о намеченных встречах их сотрудников, фамилии сотрудников наружного наблюдения.

Общая итоговая оценка была сформулирована следующим образом: «Материалы ТОНИ представляют ценность, хотя в них пока не отражается вся работа МИ-5 и разведки; материалы ТОНИ и РАЛЬФА (Лео Лонг) объединены в общую справку, из нее невозможно понять, кто к чему имеет доступ».

Очевидно, вопрос о дешифровке немецких радиосообщений был поставлен перед Блантом еще раньше, потому что в апреле же 1942 года он направил в Центр личную записку, где обрисовывал ситуацию с доступом к материалам дешифровальной службы (сверхсекретный ISOS — Intelligence Service Oliver Strachy — по имени выдающегося дешифровальщика. — О.Ц.). «ИСОС и перехваченную дипломатическую почту выносить нельзя, — писал Блант, — однако дипломатические документы я все-таки иногда выношу, но ИСОС — никогда. ИСОС можно было бы выносить, но с некоторым риском. ИСОС часто остается у меня на ночь, но тогда нужно, чтобы кто-то встречался со мной каждый вечер, и, кроме того, наладить срочное их фотографирование». Блант предлагал вынести как-нибудь всю партию материалов ИСОС, чтобы Горский сориентировал его относительно того, что подлежит дешифровке.

Содержание личной записки Бланта свидетельствовало о том, что открывшиеся перед ним перспективы получения информации не были еще до конца изучены и не использовались в полную меру. В целях уточнения его положения и разведывательных возможностей и, с учетом последних, налаживания целенаправленной работы с ним 26 июня 1942 года Центр направил в Лондон указание подробно сообщить о функциях отдела и подотдела МИ-5, где он работал, а также других отделов контрразведки. Стремление разобраться в делах лондонской резидентуры свидетельствовало также о том, что разведка начала оправляться от ударов, нанесенных ей в годы репрессий. В 1942 году 1-е отделение 3-го отдела 1-го Управления НКГБ возглавила старший лейтенант госбезопасности Елена Модржинская, волевая женщина с рациональным, аналитическим умом, но действующая иногда спонтанно. Ее указание Лондону было вполне в русле ее стиля работы.

Ответ Лондона на запрос Центра пришел с оперативным письмом от 29 октября 1942 года. В нем говорилось, что ТОНИ работает в отделе «В» ХАТЫ, как именовалась английская контрразведка в переписке НКГБ, в отделении В2, имеющем дело с информацией высокой секретности, которая в другие отделы не поступает. Его основная работа заключается в использовании дешифрованных дипломатических телеграмм, организации выемки дипломатической почты, сортировке и распределении перехватов телефонных разговоров иностранных представительств. Кроме того, в его ведении находится контроль за передвижением дипломатов, работа с агентами в иностранных посольствах, разработка новых методов вскрытия иностранной диппочты, связь с Правительственной школой кодирования и шифрования (GC&CS), в частности, предоставление ей предназначающихся для уничтожения документов из мусорных и бумажных корзин диппредставительств, связь с чешской контрразведкой, связь с ГОСТИНИЦЕЙ (так называли в НКГБ английскую разведку СИС) по вопросу прибытия ее агентов на ОСТРОВ. Столь великое множество дополнительных функций, возложенных на Бланта, объяснялось тем, что МИ-5 испытывала нехватку персонала. В дополнение к описанию функций Бланта в МИ-5 Борис Михайлович Крешин (БОБ, он же для агентов — МАКС), в 1942 году принявший от Горского руководство «Кембриджской группой», характеризовал своего источника следующим образом:

«ТОНИ является исключительно аккуратным, добросовестным и исполнительным агентом. Все наши задания он пытается выполнить в срок и как можно добросовестнее. ТОНИ, между прочим, является противоположностью М. (МЕДХЕН — Гай Берджес), как по характеру, так и по отношению к своим обязательствам перед нами. ТОНИ — вдумчивый, серьезный, никогда не дает заведомо невыполнимых обещаний.

Таким образом, все объективные данные — и положение Бланта, и его личные качества и способности — благоприятствовали плодотворному сотрудничеству. Однако в сообщении Крещина о Бланте было одно, как бы высказанное вскользь, но весьма примечательное в свете дальнейших событий суждение, а именно: «ТОНИ связан с Шиллито (начальник русского отделения ХАТЫ) и говорит, что ХАТА фактически против нас не работает». Вполне естественно, что советскую разведку в первую очередь интересовали вопросы безопасности, а значит, и сведения о мероприятиях МИ-5 против советских граждан в Англии вообще и против сотрудников резидентуры в частности. С приходом в английский отдел Елены Модржинской этот вопрос ставился перед резидентурой регулярно, но удовлетворительного ответа, по мнению Центра, не поступало. Вместе с тем, кто, как не Блант из МИ-5 или Филби из МИ-6, должны были бы дать на него ответ? Отсутствие такового стало, наряду с другими факторами, слагаемым кризисной ситуации в отношениях с «Кембриджской группой».

Первое свидетельство кризиса содержалось в письме Центра лондонской резидентуре от 26 августа 1942 года. Оно было посвящено критическому анализу работы Крешина (БОБ) с «Кембриджской группой». Упрекая его в «недостаточно внимательном и бдительном отношении к заявлениям и поведению агентов», Центр указывал, в частности, на оставленные Крешиным без внимания «подозрительное преуменьшение 3. (ЗЕНХЕН — Филби) и Т. (ТОНИ) работы английской разведки и контрразведки против нас», «предложение М. (МЕДХЕН) завербовать Джонстона (Кембелла Джонстона [Kemball Johnston] — сотрудника МИ-5, у которого Берджес одно время был на связи), а также «наличие связи и общение 3., Т. и М.». С той же почтой в Лондон ушло другое письмо, озаглавленное «О работе ГОСТИНИЦЫ». В нем говорилось, что, «несмотря на большое количество материалов, перспективы выявления фактов ГОСТИНИЦЫ против нас очень невелики». Но за тем, что могло бы остаться констатацией факта, последовало более многозначительное заявление: «Подозрительны заявления 3. о слабой работе ГОСТИНИЦЫ против СССР и Т. — об отсутствии работы ХАТЫ против нас на ОСТРОВЕ. При этом они не ссылаются на свою неосведомленность в этом деле, а просто категорически заявляют, что это абсурд».

В последующих письмах в резидентуру Центр продолжал отмечать «неискренность» ТОНИ, проявлявшуюся якобы в том, что в передаваемых им сводках наружного наблюдения за советскими гражданами не фигурирует ни один сотрудник разведки. Центр недоумевал по поводу того, что согласно материалам Бланта «ХАТА активно разрабатывает югославскую и шведскую миссии, а нас — нет». «Это неверно», — утверждал Центр (письмо в Лондон от 20 января 1943 года).

Упреки Центра в сокрытии Блантом и Филби сведений о работе английской разведки и контрразведки против Советского Союза могли восприниматься Лондонекой резидентурой как весьма неубедительные. Сам же Центр в октябре 1942 года давал Лондону совершенно противоположную оценку информации Бланта. В письме от 25 октября говорилось, в частности, что «из материалов ТОНИ, полученных с последними почтами, видно, что ХАТОЙ ведется активная разработка советских граждан на ОСТРОВЕ, к советской колонии подведена агентура, осуществляется подслушивание телефонных разговоров, устанавливается наружное наблюдение».

Как же обстояло дело в действительности? Ответ на эту претензию Центра дан в отчете Крешина о его первой встрече с Блантом еще 23 июня 1942 года. Поскольку дипломатическая почта в годы войны доставлялась в Москву окольными путями, то этот отчет мог поступить в Центр 2–3 месяца спустя. Крешин пишет, что он прямо задал вопрос Бланту о том, как работает английская контрразведка против советских учреждений в Лондоне. Блант, со ссылкой на руководителя русского отдела, размещавшегося, кстати, в Оксфорде, Шиллито, сказал, что МИ-5 в советском посольстве своей агентуры не имеет. Наружное наблюдение устанавливалось одно вермя только за посетителями посольства, но и от этого теперь якобы отказались. Осталось лишь прослушивание телефонных разговоров. Блант объяснял столь вялый интерес к советскому посольству тем, что после нападения Гитлера на СССР комитет Суинтона принял решение, что сейчас важно выиграть войну, а потому следить за деятельностью нацистских спецслужб. Советской же разведкой можно будет заняться после победы над Германией. Такого же мнения, по словам Бланта, придерживается руководство МИ-5, и такова его официальная позиция. На встрече 16 октября 1942 года, когда Крешин вновь вернулся к этому вопросу, Блант уточнил, что он не имеет доступа только к информации на очень важную агентуру и разработку членов правительства. Но в том материале, который ему доступен, указаний на работу против советской колонии нет. Первый признак, сказал Блант, это наружное наблюдение, а оно не устанавливается. Поэтому Блант уверен на 99 процентов.

Вероятнее всего, Блант не грешил против истины.

В силу малочисленности человеческих ресурсов английская контрразведка была вынуждена определять приоритетность своих целей. Отделение В6 (начальник Хантер), осуществлявшее наружное наблюдение, располагало штатом в 36 сотрудников. Поэтому слежка велась в первую очередь за сотрудниками представительств нейтральных стран, которые опосредованно могли использоваться немецкой разведкой для сбора информации об Англии. К таковым МИ-5 относило Испанию, Португалию и Ирландию. В их посольствах в дополнение ко всему прочему были установлены микрофоны отделения А-5, возглавляемого миссис Грист. В испанском же посольстве контрразведка имела наибольшее количество агентов. Значительное внимание уделялось также Швеции (дело шведского военно-воздушного атташе Сервелла). Возможности телефонного Контроля у МИ-5 были также ограничены сорока точками. По словам Бланта, после 6–8 часов вечера он практически не осуществлялся.

Все это, однако, не означало, что МИ-5 совершенно не вела работы против советской разведки. Она осуществляла ее опосредованно, путем активного проникновения в Коммунистическую партию Великобритании, исходя из своей концептуальной установки об использовании Советским Союзом Коминтерна и входящих в него компартий в разведывательных целях и конкретного положительного опыта разоблачения советских агентов в «Вуличском арсенале» с помощью внедренной в окружение руководителя КПВ Гарри Поллита женщины-провокатора мисс Грей. По сведениям Бланта, работой против Компартии занималось отделение Ф2 во главе с Дэвидом Кларком, первостепенной ее задачей было выявление связи КПВ с советским посольством. Особую активность в этом деле проявляла мисс Огилви. В штаб-квартире КПВ на Кинг-стрит был установлен микрофон, с помощью которого английской разведке удалось разоблачить сотрудницу отдела картотечного учета ФО как агента компартии, интересовавшегося досье на членов КПВ. Однако какой-либо предосудительной связи КПВ с советским посольством установлено не было.

Хотя попытки вышеприведенного анализа в документах того времени не содержится, Центр, видимо, удовлетворился на некоторое время объяснениями Бланта, но только на время, чтобы вернуться к своим тлеющим подозрениям через год. Тем временем работа Крешина с Блантом вошла в нормальное русло. В письме в Центр от 10 марта 1943 года Крешин сообщал, что встречи с Блантом проводятся один раз в неделю в различных районах Лондона между 9 и 10 часами вечера. До 90 процентов передаваемого им материала составляли документы, поэтому наутро до начала рабочего дня состоялась еще одна встреча — для возврата документов. Почти за два года работы с Блантом у Крешина сложилось о нем свое мнение, которое он и изложил в письме в Москву:

«Обычно на встречах ТОНИ бывает очень апатичен, приходит усталым, рассеянным. О своей жизни говорит мало, и не любит, когда его об этом спрашивают. Очень замкнут и в этом отношении являет собой полную противоположность своему приятелю МЕДХЕН. Политическими вопросами ТОНИ интересуется мало, касается их изредка «и лишь в связи с конкретными событиями. В этом отношении его иногда приходится тормозить, но его ответы всегда однозначны и вялы, не чувствуется интереса к политике. Единственной излюбленной темой разговора на встречах является архитектура. Это его конек. Несмотря на занятость в ХАТЕ, он продолжает заниматься архитектурой, пишет статьи на эту тему, читает лекции и т. д. Отчасти этим объясняется его слабый интерес к политической жизни.

ТОНИ очень аккуратно является на встречи. Иногда бывает нервозен, но не очень сильно. Возможно, он и нервничает, но у него такое бесцветное, типично английское лицо, что точно установить это трудно. В нервозном состоянии злоупотребляет спиртным».

Говоря о характере материалов, поставляемых Блантом, Крешин отмечает, что большую часть их составляют собственно документы МИ-5, личные Дела на ее агентов и объекты разработки, радиоперехваты КУРОРТА (GC&CS), в их числе дипломатические телеграммы и сообщения немецкой разведки с советского фронта, документы, изымаемые агентами МИ-5 из дипломатических представительств, выемки дипломатической почты, информационные еженедельники МИ-5, составленные на основе радиоперехватов немецкой разведки, разведсводки КАЗИНО (военной разведки), справки МИ-5 на эмиграцию, перехваты телефонных разговоров и сводки наружного наблюдения. Кроме того, Блант, сообщает Крешин в своем письме, получал довольно значительную по важности информацию от своих коллег — начальника русского отделения МИ-5 Шиллито, мисс Огилви, Дика Уайта и в особенности Гая Лидделла. Последний столь часто фигурировал в его сообщениях как источник информации, что в переписке резидентуры с Центром получил псевдоним ЛИН.

Некоторое представление о сведениях, поступавших от Бланта в тот период, дает их оценка Центром, направленная в Лондон 12 апреля 1943 года. В ней говорится, что особый интерес представили разведсводки КАЗИНО (военная разведка) о положении в отдельных странах и на советско-германском фронте, о радиосетях немецкой разведки на Балканах, Ближнем и Среднем Востоке, списки немецкой и японской агентуры, материалы МИ-5 о разработке Компартии Великобритании, в частности, обзоры, подготовленные сотрудником отделения Ф2Б Беготом, о разработке группы Робсона — Гиббонса и следственное дело Грина, наглядно показывающие методы работы английской контрразведки.

Вполне понятно, что данные о методах и конкретной деятельности работы МИ-5, в частности сводки наружного наблюдения, позволяли советской разведке эффективно обеспечивать безопасность своих операций. Так, на основании полученных от Бланта сведений в 1942–1943 годах были временно законсервированы источники КОРОНА, ВАЛЕТ и ВИТЯЗЬ, так как Центр посчитал их использование в то время небезопасным. Когда МИ-5 обнаружила среди сотрудниц своей картотеки девушку, работавшую по заданию Компартии Великобритании, и занялась проверкой сотрудников, подозреваемых в связях с коммунистами, Блант сам оказался в опасном положении — его экспериментирование с марксизмом в сфере искусствоведения могло всплыть еще раз. Но будучи в курсе разработки по делу проникновения КП в МИ-5 от Шиллито, Фулфорда, Огилви и др., он соблюдал разумную осторожность и хладнокровие. В личной записке (1943 год, без даты) он писал: «Он (Шиллито) и Фулфорд сообщили мне также о своей абсолютной уверенности в том, что Компартия до сих пор имеет агента своего в МИ-5. Бернс слышал через микрофон (в штаб-квартире КПВ. — О.Ц.), что ссылались на «нашу девушку» там. Поэтому предполагается, что имеется в виду или секретарь, или еще кто-либо в регистратуре, работающий на Компартию». «Это хорошо, — с иронией заключал Блант свое послание, — что они подозревают именно девушку».

В другом случае Блант, узнав, что на квартире подруги жены его университетского приятеля Брайана Саймона — Элизабет Шилд Коллинз — установлен микрофон МИ-5, прервал с ним всякие контакты, опасаясь всплыть в их разговорах как сочувствующий коммунистам.

Однако Блант не ограничивался передачей только оперативной информации. Центр интересовали также военные планы союзников, в частности относительно операций в Европе — долгожданного открытия второго фронта. 12 апреля 1943 года Москва запрашивала лондонскую резидентуру:

«Будет ли осуществляться в широких масштабах вторжение в Италию или главные операции будут проводиться на Балканах с тем, чтобы продвинуться в направлении Польши и встретить Красную Армию с запада? Противоречивые сведения распространяются самими англичанами. Судя по данным ТОНИ, это делается по заранее выработанному плану, и англичане в действительности готовят операции против Италии, а остальные варианты распространяют в целях дезинформации противника. Вариант вторжения, в Италию совпадает с данными соседей[8]: захват и удержание Сицилии, что рассматривается как первый шаг по выводу Италии из войны».

Несмотря на то что Блант не имел прямого доступа к такого рода сведениям, он держал этот вопрос постоянно в поле зрения и, получив от заместителя начальника оперативного отдела МИ-5 майора Хейуорда информацию о действиях союзников в отношении Италии, немедленно сообщил в Москву, что они начнутся с высадки 8 сентября в Неаполе — операция «Аваланч» — и операций «Баттресс» и «Байтаун» на юге Италии.

От Бланта, а также от Кернкросса поступало большое количество сведений разведывательного и военностратегического характера, базировавшихся на дешифровке англичанами перехватов немецких линий связи (ИСОС). Еще в апреле 1942 года Блант сообщил, что он получил доступ к материалам ИСОС на немецком языке. Кроме того, через него советская разведка получала данные ИСОС от РАЛЬФА, с которым он поддерживал связь. В этом отношении наиболее примечательна оценка информации Бланта и Кернкросса, направленная в 1-е Управление НКГБ из ГРУ Красной Армии в преддверии Курской битвы. В подписанном исполняющим обязанности начальника ГРУ генерал-лейтенантом Ильичевым 25 мая 1943 года документе говорилось:

«Агентурные сведения об оперативных приказах немецкого командования на советско-германском фронте, полученные от вас, являются весьма ценными и в большинстве случаев подтвердились другими источниками или действиями, проводимыми немцами на фронте. В частности, указанные сведения, полученные только в последние 2–3 месяца, позволили предвидеть ряд важных мероприятий, осуществляемых немецким командованием, таких как:

а) перегруппировка 4-го воздушного флота и начало массовых бомбежек наших железных дорог на рубеже Воронеж — Ростов, о чем наше командование было предупреждено за несколько дней;

б) состав 1-й и 4-й танковых и 6-й армий, создание армейской группы «Кемпф» на Харьковско-Белгородском направлении, создание армейской группы «А» (Крыма и Кавказа);

в) сформирование 5-й и 15-й авиаполевых дивизий, переброска на наш фронт 22-й авиаполевой дивизии и других частей и соединений;

г) замена операции «Тотенкопф» по выводу войск с Кавказа операцией «Нептун» — по дальнейшему удержанию таманского плацдарма и связанные с этим мероприятия;

д) создание испытательной группы противотанковых, самолетов на Брянском направлении и ряд других сведений.

Кроме того, получаемые приказы позволили судить о намечаемой или проводимой перегруппировке авиации, ее базировании, пополнении и явились важным источником по освещению немецких ВВС.

Присылка подобных материалов в будущем необходима и весьма желательна».

Аналогичная оценка поступила также в адрес начальника разведки НКГБ Фитина и от заместителя начальника Генерального штаба Красной Армии генерал-лейтенанта Кузнецова. В ней говорилось, что получаемые сведения «приносят большую пользу» и что «желательно пересылать их как можно быстрее».

На основании этих оценок 31 мая 1943 года начальник 3-го отдела 1-го Управления НКГБ полковник Овакимян подготовил рапорт на имя Фитина с предложением выразить благодарность и наградить денежной премией ТОНИ и ЛИСТА в размере 100 ф. ст. Рапорт был доложен начальнику НКГБ Меркулову, который с ним согласился. В ответ на благодарность Центра Блант ответил письмом от 10 июня 1943 года, в которой говорилось:

«Трудно выразить словами, как я горжусь тем, что мой скромный труд помогает в борьбе против фашизма. В сравнении с героическими задачами, которые решают воины Красной Армии на полях сражений, наш труд кажется обыденным, но он, несомненно, важен и, я надеюсь, послужит стимулом к достижению лучших результатов…»

Анализируя уже задним числом происходившие в 1943 году в лондонской резидентуре события, можно предположить, что информация Бланта и Кернкросса о планах немецкого командования в преддверии летней кампании 1943 года, переломившей ход войны, не только благотворно сказалась на моральном состоянии оперработников и источников, но еще и удержала руководство разведки от поспешных действий в отношении «Кембриджской группы».

Напряженность в отношениях с Филби, Берджесом и Блантом возникла весной 1943 года. Ее причиной послужила история с АБО, начало которой положил Ким Филби. В 1980 году сам Филби вспоминал об этом так:

«Однажды я, на свой страх и риск, решил завербовать агента. Это был некий Генри Смолка, австриец, корреспондент правого журнала «Нойе фрайе прессе». Однако, несмотря на работу в этом журнале, Смолка был стопроцентный марксист, правда неактивный, немного трусоватый и ленивый. В свое время он переселился в Англию, принял британское подданство, изменил имя на Гарри Смоллетт и стал возглавлять русский отдел в Министерстве информации. Я обратился к нему с просьбой на личной основе передавать мне то, что может меня интересовать. Мы договорились, что если при первой же встрече со мной он захочет рассказать что-либо стоящее, то пусть достанет из пачки две сигареты — для себя и для меня — и держит их в виде буквы V. Так и сделали, и несколько раз он сообщал мне действительно стоящие сведения. В 1941 году я познакомил Смоллетта с Гаем Берджесом, который спустя примерно полгода, видимо желая представить меня в самом выгодном свете, все рассказал Громову (резидент Горский — О.Ц.). Однако за то, что я действовал без разрешения оперработника, я получил нагоняй».

Рассказ Филби в общих чертах об истории с АБО подтверждается его же объяснением, данным Горскому и Крешину на встрече в апреле 1943 года. В уточнении нуждаются только некоторые детали. Тогда он Сказал оперработникам, что завербовал АБО в конце 1939 года, уехал во Францию и, только вернувшись в 1940 году, возобновил с ним связь. В декабре 1940 года с возвращением Горского Филби также возобновил связь с советской разведкой. В марте 1941 года Горский якобы запретил использовать АБО в разведывательной работе, так как его информация не представляла ценности. Филби не разделял этого мнения, к тому же АБО в это время стал начальником русского отдела Министерства информации. Тогда Филби, Блант и Берджес, собравшись вместе и посовещавшись, решили передать АБО на связь Берджесу, который по характеру своей работы мог с ним встречаться официально; Так и было сделано. Блант к тому же проверил его надежность через МИ-5. Берджес, чтобы скрыть АБО, выдавал его информацию за свою или других своих источников. Когда в 1943 году резидентура по старой памяти поинтересовалась, где АБО и чем занимается, все трое опять посовещались и решили рассказать правду.

То, о чем Филби в 1980 году вспоминал как о курьезном эпизоде своей богатой событиями жизни, вызвало тогда серьезный переполох в резидентуре и в Центре. Кто же Смоллетт в действительности? Не внедрен ли он контрразведкой? Что ему известно о «Кембриджской группе» и ее деятельности? Эти вопросы совершенно справедливо задавали себе и Горский в Лондоне, и Овакимян в Москве. Эти же вопросы были заданы и Бланту как наиболее близкому Берджесу человеку, посвященному во все его дела, но более рассудительному и спокойному. 22 апреля 1943 года (в своих воспоминаниях, написанных в 1980 году, Филби ошибочно сдвигает эти события на год раньше) Блант в личной записке объяснил, как все произошло. Весной 1941 года Филби поставил вопрос о передаче контакта со Смоллеттом Берджесу, поскольку сам он работал вне Лондона и не мог видеться с ним достаточно часто. Этот вопрос обсуждали все трое — Блант, Берджес и Филби. Поскольку Смоллетт, служивший в Министерстве информации, мог быть полезен «для нашей работы, — писал Блант, — мы пришли к заключению, что в данном случае следует нарушить существующие правила», другими словами, не ставить в известность Горского о связи со Смоллеттом.

«ГАЙ установил связь со Смоллеттом и, насколько мне известно, — писал далее Блант, — получил от него ряд наводок, благодаря которым ему удалось получить очень ценные сведения из других источников». Блант не сомневался в лояльности Смоллетта — иначе Филби не удержался бы на своем посту в разведке. Когда же Горский стал опять интересоваться Смоллеттом, все трое вновь обсудили этот вопрос и решили, что скрывать истинное положение вещей нечестно и лучше рассказать обо всем, как есть.

Из объяснения Бланта также следовало, что Горский на начальном этапе контакта Филби со Смоллеттом знал о нем, но выступал против его развития в оперативном плане. Таким образом, действия Филби, Берджеса и Бланта были не только самовольными, но и противоречили мнению резидента. Горский был в ярости и предложил даже прекратить отношения со всей троицей. Крешин же, напротив, считал, что Берджес непременно постарается восстановить связь и, чего доброго, придет в посольство или обратится в компартию.

К счастью для всех, подоспела высокая оценка информации Бланта и Кернкросса, и буквально вслед за ней в Лондон ушло еще одно письмо Центра. Датированное 14 июня 1943 года, оно начиналось грозным заявлением: «Наши прежние опасения о ненадежности большинства стажеров из группы ЗЕНХЕН и МЕДХЕН подтверждаются на этот раз историей с АБО». Однако дальше Центр выражал несогласие с предложением Горского о разрыве с ослушниками и считал, что «следует по-прежнему получать от них материалы, в первую очередь о немцах». «Нашей задачей является, — говорилось в письме, — разобраться в том, какую дезинформацию подсовывают нам конкуренты». Центр дал указание провести серьезный разговор с Берджесом и объяснить ему, что он и его товарищи поставили всю работу на грань срыва. Тем не менее Москва разрешила связь со Смоллеттом, но запретила брать у него какие-либо материалы без предварительного согласия резидентуры.

Столь явную двусмысленность указаний можно было объяснить только тем, что Центр, видимо, решил, что даже если дело и провалено, то большего ущерба уже нанести не сможет, и решил не рубить голову курице, которая несет золотые яйца.

В ходе беседы Горского с Берджесом, состоявшейся 20 июля 1943 года, последний признал допущенные ошибки и обещал их больше не повторять. Работа с «Кембриджской группой» вошла в прежнее русло, но ненадолго. После случая с переданной советской разведке Кимом Филби телеграммой японского посла в Берлине от 4 октября 1943 года, в которой отсутствовал последний абзац, якобы не дешифрованный англичанами и содержавший, как было известно Центру, весьма важную, но невыгодную Лондону информацию, подозрения в отношении всей группы вспыхнули снова.

Для доклада вопроса о «Кембриджской группе» наркому госбезопасности В. Меркулову была подготовлена семистраничная справка «О нашей работе с агентами «3», «М», «Т», «Л» и «С». Ее основу составляла другая справка, подготовленная еще 17 ноября 1942 года Е.Модржинской, с анализом информации, поступавшей от источников лондонской резидентуры. Однозначный вывод Е. Модржинской сводился к тому, что эта информация не вызывает доверия и похожа на дезинформацию. Однако при внимательном прочтении справки становилось ясно: вывод опровергается самим ее содержанием начиная с первых же строк. «Общеизвестны также факты, — писала Модржинская, — когда англичане, зная, что то или иное лицо является агентом иноразведки, не репрессируют его, а используют, зачастую «втемную», как канал для продвижения дезинформации». За этим, безусловно верным, наблюдением следовало следующее: «По имеющимся данным, в настоящее время в Англии проводится активная работа по дезинформации, координирующим центром которой является комитет «XX» английской разведки, объединяющий представителей отраслевых военных разведок, Сикрет Интеллидженс Сервис и контрразведки».

У читающего справку, естественно, возникал вопрос: а откуда эти «имеющиеся данные»? Не от тех ли самых источников, информация которых, по мнению Модржинской, не вызывает доверия и похожа на дезинформацию, что в сущности означало неполноту информации, ее избирательность, сокрытие сведений о деятельности правительственных учреждений Великобритании во вред Советскому Союзу. Доказательств, однако, того, что сокрытые якобы сведения действительно существовали, не приводилось. Выражалась лишь уверенность в том, что такие сведения должны быть, и все тут. Тогда, в ноябре 1942 года, один из руководителей разведки (подпись неразборчива) наложил на справку Модржинской резолюцию: «Справка совершенно не соответствует задачам, поставленным мною и разъясненным довольно подробно». Документ был подшит в дело вылеживаться до своего срока.

В октябре 1943 года этот срок настал. Доказательства того, что Филби не передал в действительности существовавшую часть телеграммы японского посла, поскольку она якобы не была дешифрована английскими спецслужбами, были налицо. Час триумфа Модржинской пробил, и ее справка была извлечена на свет Божий. На ее основе была составлена новая с добавлением всего того негативно-подозрительного, что Центр усмотрел в действиях кембриджских источников за всю историю их сотрудничества с советской разведкой. Вывод был заявлен в первом, же параграфе справки:

«Группа источников «3», «М», «Т», «Л» и «С», по всем данным, известна английским разведывательным органам, работает с их ведома и по их указаниям».

Такое многозначительное начало, однако, несколько меркло при дальнейшем чтении справки. На основании каких же «всех данных» был сделан такой суровый вывод?

Следующий же параграф гласил: «Есть основания предполагать (?!), что «3» и «М» были еще до их связи с нами направлены английской разведкой на работу среди левонастроенкого студенчества в Кембридже. Аргументы: «Т» — аполитичен, «3» и «М» допускают политически неверные оценки». Автору справки было также «трудно предположить» (?!), что, вращаясь в среде прокоммунистически настроенных студентов, источники не попали в поле зрения английской контрразведки и «эта группа не была обнаружена». Поэтому, «по всей видимости»(?!), они были связаны с английскими разведывательными органами еще до вербовки их нами и до начала их официальной работы в английской разведке. «Нельзя также допустить»(?!), продолжал автор, чтобы англичане направили на столь ответственную работу лиц, причастных в прошлом к Компартии, без их проверки и доказательств их лояльности. «Нельзя также допустить»!), накручивала справка далее, что за столь длительный период связи с советской разведкой источники не попали под наружное наблюдение, которое активно ведется контрразведкой за всеми советскими людьми в Англии. (Этот удар ниже пояса в отношении профессионализма сотрудников резидентуры был подготовлен еще Модржинской; относительно активного НН за советскими людьми Центр знал, что это не так, и удивлялся, почему в сводках НН не фигурируют сотрудники резидентуры.)

Далее в подтверждение точки зрения автора шло произвольное смешение фактов и вымысла в угоду точке зрения автора. «О пользу предположения (?!) о связи этих наших агентов с английской разведкой еще до начала сотрудничества с нами, т. е. в пользу предположения, что эта группы была внедрена англичанами в нашу сеть, говорят следующие факты: «3» и «М» происходят из семей крупных английских разведчиков (в действительности только отчим Берджеса работал в свое время в индийской секретной службе), а «М» и «Т» ездили в Советский Союз, «конечно, не без ведома английских разведывательных органов», причем «М» для встречи с «английским резидентом Викстидом» по поручению Пэрса, начальника разведки английской миссии при штабе Колчака». Но были ли Викстид и Пэре теми людьми, за кого их принимал НКВД? Даже если и были, то в тесном мире английской элиты, вышедшей из двух университетов, можно было иметь совершенно невинные знакомства и с более «опасными» людьми.

Не было обойдено вниманием и «подозрительное «преуменьшение» в материалах «3» и «Т» работы английских спецслужб против Советского Союза. «Ни один ценный английский агент ни в СССР, ни в советском посольстве в Англии с помощью этой группы не выявлен, — говорилось в справке, — несмотря на то, что в случае их искренней работы с нами, безусловно, это можно было бы сделать». Охочий на предположения, автор не допускал, однако, возможности, что таких ценных агентов у англичан могло и не быть. В то же время «большое количество ценного документального материала о деятельности противника против нас, даваемого нам этой группой, не отражается на интересах англичан, — отмечалось в справке, — и служит лишь доказательством ценности этих источников».

«М» и «Т» вменялось в вину то, что они «всячески стремятся выполнять для нас функции наводчиков и вербовщиков, стараясь при этом внедрить в нашу сеть квалифицированных английских разведчиков Скейфа; Футмана и Джонстона», а «М», кроме всего прочего, «предлагал направить его [самого] на вербовочную работу для нас в Оксфорд и Кембридж». «Т», по мнению автора справки, проявляет «непонятную беспечность в отношении конспирации» и «продолжает передавать нам подлинные документы», вместо того чтобы их фотографировать. За последний год он передал такое количество документов, которое уместилось на 237 катушках пленки, приносит на каждую встречу не менее 100 листов материала, — приводил статистику автор, видимо, желая сказать, что с фотографией у Бланта «не клеится» только потому, что якобы контролирующая его английская контрразведка таким образом «Держит дверь открытой» для проведения провокации — захвата советского разведчика с поличным при получении документальных материалов.

К провокационным была отнесена также история с АБО и предложение «М» о ликвидации ФЛИТА. Последнее заслуживает особого внимания, так как мимо такого факта не прошла бы ни одна разведка.

На встрече в начале июля 1943 года Берджес вдруг поднял давно было решенный вопрос о прекращении связи с Горонви Рисом (ГРОСС, ФЛИТ), заявив, что тот знает о сотрудничестве его и Бланта с советской разведкой, может проболтаться и поэтому его надо «убрать». На это сообщение резидентуры 9 июля Центр немедленно отреагировал, охарактеризовав это заявление Берджеса как серьезную провокацию по заданию МИ-5 или СИС. На встрече 20 июля 1943 года с Горским, во время откровенного разговора об АБО, Берджес вновь вернулся к вопросу о Рисе, сказав, что тот является «истеричным и неуравновешенным человеком», который не предал пока Берджеса и Бланта только в силу «личной дружбы и привязанности», но «вольно или невольно может сделать это в любой момент», в связи с чем Берджес и Блант все время живут с ощущением дамоклова меча над головой. Поэтому, по мнению Берджеса, «единственным выходом из положения была физическая ликвидация ФЛИТА». Берджес заявил, что поскольку он лично несет ответственность за привлечение Риса к работе, то он берется с нашей санкции ликвидировать его.

Елена Модржинская, анализируя высказывания Берджеса, пришла к следующему выводу: «В свете наших подозрений к МЕДХЕН предложение его в отношении ФЛИТА заслуживает серьезнейшего внимания, так как английская контрразведка (как это следует из допроса Кривицкого) изучает вопрос применения нами методов «ликвидации».

Любопытно, что Модржинская обошла вопрос о том, откуда поступили материалы допросов предателя Кривицкого, кстати раскрывающие методы работы и осведомленность МИ-5 о деятельности советской разведки? Не были ли они в первой, пачке документов МИ-5, переданных «подозреваемым» Блантом?

Характер и поведение Берджеса, его романтическая увлеченность работой в разведке, его положение в английском высшем обществе не всегда правильно воспринимались и оценивались даже непосредственно общавшимися с ним оперативными работниками, сменившими Дейча, не говоря уже о Центре, и вызывали сомнения в его искренности. Так, с подозрением была воспринята его «работа» на МИ-5 и МИ-6 (начатая им, кстати, по заданию Дейча), и эта подозрительность распространилась на всю группу источников из Кембриджа. Работая в Центре в конце 30-х годов и отмечая различные настораживающие моменты в поведении Берджеса, в частности его просьбу о паспорте на чужое имя на случай провала, Борис Крешин также делал вывод о том, что «он являлся и является агентом СИС».

Однако мнение Крешина изменилось если не на 180 градусов, то, по крайней мере, стало неоднозначным, когда он по приезде в Лондон лично познакомился с Берджесом и некоторое время поработал с ним. В июне 1942 года он писал в Центр:

«Наиболее трудная задача для каждого из нас — это дать более или менее четкую характеристику МЕДХЕН. Перед тем, как я приехал сюда, и перед тем, как я с ним связался, у меня было определенное предубеждение, как у каждого из нас, кто знает его только по материалам, но не лично. МЕДХЕН произвел на меня гораздо лучшее впечатление, чем то, которое я почерпнул из материалов и характеристик [имеющихся] дома. Отличительная черта у него по сравнению с другими агентами, которых я встречаю, — это богемщина в самом неприглядном своем виде. Он молодой, интересный, достаточно умный, культурный, любознательный, проницательный человек, очень много читает и много знает. Но наряду с этими качествами он неряшлив, ходит грязный, много пьет и ведет так называемую жизнь «золотой молодежи»… Политически и теоретически он сильно подкован… в беседах приводит цитаты из Маркса, Ленина и Сталина…».

В обоснование своего мнения о том, что Берджес вряд ли может быть провокатором, Крешин привел случай. Однажды он попросил Берджеса сыграть роль посредника и вернуть уже отснятые резидентурой документы Бланту. «Он сильно перепугался, покраснел, волновался и был как бы не в себе, чуть ли не дрожал, — писал Крешин. — Мне пришлось его успокаивать и сказать, что я не ожидал от него такой трусости. Этот случай очень характерен с психологической стороны, — делал вывод Крешин. — Если бы он был провокатором, то ему абсолютно нечего было бы бояться».

Еще определеннее по этому поводу высказались Крешин и Горский в письме в Центр от 25 октября 1942 года:

«М. очень своеобразный человек, и подходить к нему с общими мерками и стандартами было бы грубейшей ошибкой. Убедившись в этом здесь, на месте, в результате всего нашего опыта работы с М., мы не можем привести ни одного конкретного факта, который бы абсолютно бесспорно свидетельствовал о двойничестве[9] М.».

Чувствовал ли Берджес слегка настороженное отношение к себе со стороны оперработников? Как человек, по словам Крешина, «проницательный», конечно чувствовал. В начале апреля 1943 года, когда активно обсуждался вопрос об АБО и все три источника — Филби, Церджес и Блант — все еще скрывали истинное положение вещей, Берджес сам сказал Крешину, что «у него создалось впечатление, что товарищи с каким-то недоверием относятся к нему, Т. и 3. и что это ему непонятно». Крешин ответил, что у Берджеса «разыгралось воображение», очевидно, в связи с тем, что его заявления о том, что англичане против советской разведки не работают, «являются непонятными и, вполне ясно, вызывают удивление с нашей стороны». Быстрый ум Берджеса сработал мгновенно. Он сказал, что в этом вопросе возможны три варианта, а именно:

1) английская контрразведка против советских представителей не работает;

2) контрразведке известна работа Филби, Бланта и Берджеса на СССР, и она намеренно подсовывывает им такую информацию, которая не затрагивает вопросов работы против СССР;

3) Филби, Блант и Берджес могут являться двойниками.

Разбирая эти варианты, М. сказал, что третий вывод абсолютно не может быть применим к нему и его друзьям. В отношении второго вывода М. сказал, что, если бы англичанам было известно об их работе на Советский Союз, то ни Блант, ни Филби не могли бы находиться на таких должностях и в таких учреждениях. «Исходя из этого, — приводил слова своего собеседника Крешин, — остается первый вывод, а именно — что англичане в настоящее время соответствующей работой против нас не занимаются».

Крешин, по его словам, не стал втягиваться в обсуждение столь щекотливого вопроса, ответив лишь, что не ставит эту проблему в дискуссионной плоскости, а лишь интересуется информацией по совершенно конкретной теме.

Что касается предложения Берджеса об устранении ФЛИТА, то мнение автора справки по этому вопросу содержится в ее резюме:

— англичане заинтересованы в продолжении работы этой группы источников, чтобы продвигать через них дезинформацию, подставлять других своих агентов и иметь возможность осуществить против советской разведки провокацию в любой выгодный для них момент;

— советская разведка тем не менее заинтересована в сохранении этой группы источников, чтобы отказом от связи с ними не навести англичан на поиск другой нашей агентуры, а также потому, что эта группа агентов все же дает ценные сведения о противнике.

Общий вывод автора справки сводился к тому, что связь с «Кембриджской группой» надо сохранить, но методы работы с ней изменить.

Вся справка отражала определенный склад менталитета ее автора и односторонность его позиции. Именно поэтому отстаиваемая им «теория двойников» пришла в конфликт с реальностью, что привело его к двусмысленным выводам.

В самом деле, не было ничего из ряда вон выходящего в том, что разведка постоянно проводила проверку своих источников, — это обычное требование безопасности разведывательных операций, в том числе безопасности самих источников. Она, естественно, не оставляла без внимания отдельные непонятные, а потому подозрительные, их действия. Но попытки разобраться в сущности этих непонятных действий предпринимались с заведомо предвзятых позиций. Чтобы себя обезопасить, автор в каждом случае предполагал худшее, возможно, неверно применяя на практике действующий в разведке принцип считать, что противник умнее и сильнее тебя. Автор не попыталась взглянуть на интересующую ее проблему с другой стороны. Так, поездки Берджеса и Бланта в Советский Союз истолковываются как операции по связи с английским резидентом, но не высказывается даже предположения о том, что они могли быть обусловлены интересом, испытываемым к стране социализма двумя сочувствующими коммунистической идее людьми (что и имело место в действительности). Или предложения Берджеса о вербовках, тайная работа Филби и Берджеса с АБО — не проявлялось ли в этом желание источников сделать порученное им дело как можно лучше? Наконец, самый острый вопрос о «ликвидации» ФЛИТА. Не диктовалась ли готовность Берджеса, невзирая на мучившие его угрызения совести, пойти на этот отчаянный шаг стремлением обезопасить себя и Бланта, а значит, и всех остальных, от возможного провала? Автор справки не видела в Берджесе неординарного человека, пытавшегося избавиться от дамоклова меча страха таким книжно-киношным способом. В 1945 году по этому вопросу сложилось совсем другое мнение. «Сейчас, когда прошло несколько лет и мы получили возможность убедиться в его честности, — писал автор очередной справки, — его предложение о ликвидации ФЛИТА можно объяснить ничем иным, как неуравновешенностью характера ХИКСА (Берджес. — О.Ц.) и обычным чувством страха быть разоблаченным…»

Далее, делая упор на дезинформации, Якобы распространявшейся через кембриджских источников английскими секретными службами, Е. Модржинская не приводит ни одного примера таковой, но говорит лишь о сокрытии сведений о работе МИ-5 и МИ-6 против Советского Союза или о ее преуменьшении. Но и это было не так. МИ-5, следуя своей собственной концепции, работала против советского посольства, но не непосредственно, а через компартию. И об этом Блант сообщал. Эвакуированному вместе со всеми другими иностранными представителями из Москвы в Куйбышев резиденту МИ-6, да еще в том режиме, который умел создать НКГБ, работать в СССР было непросто, если не сказать невозможно. И об этом говорил Филби. И он, и Блант также не скрывали, что англичане работают против СССР через чехов и поляков. Наконец, раскрытие перед советской разведкой самого факта обладания ИСОС и передача ей этой продукции сверхсекретного дешифровального проекта ULTRA вряд ли были платой за то, чтобы подставить ей нескольких агентов, пятеро из которых работали в самых чувствительных, с точки зрения национальной безопасности, учреждениях.

Руководствуясь этими или, возможно, иными соображениями, как, например, высокая ценность информации, передаваемой «Кембриджской группой», народный комиссар госбезопасности В. Меркулов, как следует из записи в деле Берджеса, «предостерег от преждевременных выводов и предложил более тщательно проверить искренность работы с нами этой группы источников». Тем не менее 25 октября 1943 года в Лондон ушло достаточно грозное письмо с инструкциями Центра.

Подобно тому, как подозрения начались со «странного» поведения одного из членов «Кембриджской группы» — Берджеса, а затем «подкрепились» дисциплинарными проступками Филби, Бланта и опять же Берджеса, в силу их осведомленности о работе других членов группы, были перенесены на всех остальных ее участников (труднее всего было создать «дело» против Маклейна — Модржинская считала, что его используют «втемную»), точно так же кризис благополучно разрешился с помощью одного человека — Филби.

Центр и резидентура применили классический прием проверки источников информации — сравнение одних и тех же сведений, полученных по независимым каналам. 22 августа 1944 года наркому госбезопасности В. Меркулову был доложен рапорт следующего содержания:

«В процессе выполнения Ваших указаний от 13 октября 1943 года о проверке искренности работы с нами источников лондонской резидентуры 3., М., Т., Л. и С., нами было дано указание 3. достать материалы по сотрудничеству Министерства экономической войны и советской разведки. 13 июня 1944 года нами через 3. получено агентурно-наблюдательное дело ГОСТИНИЦЫ № 95 670 «О связи и сотрудничестве между английской и советской разведками».

Далее в рапорте говорилось, что аналогичные материалы были получены по другому, независимому и надежному каналу, и при сравнении их с материалами, переданными разведке Кимом Филби, «текст отдельных документов полностью совпал».

В качестве примеров приводились шифртелеграммы СИС за № 1507–1511, в которых рассматривается вопрос о причинах ухудшения отношений между Управлением спецопераций (СОЕ) и НКВД; о деле перебежавшего на сторону англичан немца Фермерена и об отказе англичан предоставить советской стороне его показания; о деятельности немецкой разведки против СССР через Турцию; о подозрениях НКВД в отношении деятельности СОЕ в Прибалтике; о деле двойника индуса Бхагат Рама и его беспричинной задержке в Индии.

Кроме этого, в деле МИ-6 имелся ряд документов, «содержание которых исключает какую-либо преднамеренность ИС передать их нам через 3.». В качестве примера в рапорте цитировался документ заместителя начальника МИ-6 от 3 июля 1942 года, где говорилось, что «мы (то есть МИ-6) не должны допускать ошибки — мы не можем доверять русским так же, как, скажем, чехам или американцам, или давать им информацию, способную выдать важный или деликатный источник, или позволить офицерам местной советской разведки где-либо изучать нашу организацию». В другом документе МИ-6, датированном 17 июля 1942 года и озаглавленном «О сотрудничестве с русскими», его автор писал:

«Наша политика в отношении сотрудничества с русскими в настоящее время выглядит следующим образом: мы не можем открыто сотрудничать с ними, дабы не компрометировать себя… в любой момент мы имеем возможность прекратить это так называемое сотрудничество без ущерба для себя».

Помимо этих, скорее политически, нежели оперативно невыгодных английской разведке документов, в рапорте приводился также ряд случаев подтверждения полученных от Филби сведений другими источниками, не связанными с «Кембриджской группой». Окончательный вывод рапорта П. Фитина:

«Учитывая, что источники связаны между собой и каждый знает о связи остальных с нами, полученные доказательства подлинности материалов, переданных нам источником 3., положительно характеризуют работу этой группы в целом».

«Хорошо! — начертал резолюцию Меркулов. — Это заставит нас еще с большей осторожностью осуществлять связь с этой группой. 22 августа 1944 года».

Таким образом, кризис доверия в отношениях с «Кембриджской группой» благополучно разрешился для обеих сторон. К предмету настоящей книги — противоборство советских и английских спецслужб — этот любопытный эпизод имеет прямое отношение. Поскольку секретные службы борются друг с другом главным образом не выстрелами из-за угла и доставкой противнику яда в шоколадных конфетах, а путем вербовки, перевербовки и подставы агентов, наружного наблюдения и прослушивания телефонов и помещений, то вышеописанный случай представляет собой в этом смысле классику. Интересно, однако, что обе секретные службы — как советская разведка, так и английская контрразведка — били мимо цели. В силу ряда причин, в первую очередь субъективности, недостаточного знания реалий английского общества и психологии конкретных личностей, а также автоматическрго переноса своего опыта и образа действия на практику английских секретных служб, Центр ошибочно, как он в этом сам потом убедился, заподозрил в двойничестве группу совершенно надежных агентов. Потребовалось два года, чтобы убедиться, что «Кембриджская группа» — не творение оперативного ума «конкурентов» и что МИ-5 работает в ином направлении. С другой стороны, избранный английской контрразведкой метод проникновения в Компартию Великобритании и поиска ее связей с советской разведкой, принесший ей успех в деле «Вуличского арсенала», в данном случае положительного результата не дал. И все же в этой дуэли с завязанными глазами советская разведка вышла победительницей хотя бы потому, что умудрилась не прострелить собственную ногу — повязка на ее глазах была менее плотной.

Слово «кризис» в отношениях с «Кембриджской группой» можно с некоторым допущением поставить в кавычки. За исключением откровенной беседы с Берджесом, Блантом и Филби об АБО и поднятым Берджесом вопросом о недоверии внешне, он ни в чем не проявился, а возник, развивался и разрешился в головах оперативных работников Центра и лондонской резидентуры. Этому способствовало мудрое решение руководства разведки связь с источниками не прерывать и количество встреч не сокращать, что позволило избежать потерь в информации. Продолжались заведенным порядком встречи с Блантом. Каких-либо достойных описания событий на них не происходило, и поэтому достаточно перечислить ряд сведений, поступивших от него.

1. Об открытии «второго фронта» и мероприятиях союзников по дезинформации немецкого командования в этой связи.

С осени 1943 года (сообщение от 15 сентября 1943 года) Блант начал работать в комитете ТВИСТ (так называемая организация Бевана) и его подкомитете ТОРИ, в задачу которых входила разработка дезинформационных мероприятий против немцев. В октябре материалы были представлены На одобрение Комитета начальников штабов. В мае 1944 года он был прикомандирован на несколько недель к группе полковника Уайльда (ранее работал с Эйзенхауэром по линии дезинформации в районе Средиземноморья) при Верховном Главнокомандующем союзническими экспедиционными силами. В его задачу входила подготовка материалов по Дезинформации противника. В апреле 1944 года Блант сообщил о принятии кабинетом подготовленных Стюартом Финдлатером мероприятий по обеспечению безопасности в преддверии открытия «второго фронта».

26 мая 1944 года Блант передал «План дезинформации противника о военных намерениях союзников».