Прикладная метафизика

Чтобы странствие по провинциям философии было успешным и не слишком обременительным, требуется сочетание двух качеств: любопытства и цинизма. Любопытство должно быть доведено до уровня исследовательской страсти — лишь в этом случае можно получить удовольствие о г компании философствующих соседей, от камлания экстрасенсов и от заклинаний, повторяемых в греческом зале. Неутомимая любознательность может завести и в совсем экзотические уголки — в остаточные очаги диамата-истмата, где окопались бывшие замполиты, лекторы общества «Знание» и прочие птеродактили вроде корифеев обществоведения из ПТУ. А в соседних нишах обитают какие-нибудь почитатели Рериха, довольно близкие к чумакователям, но все же отличающиеся от них лица необщим выраженьем.

Разъединенные провинции философии напоминают о раздробленности средневековой Европы. Обмены между территориями проходят крайне вяло, духовная пища проста, незатейлива, ее ежедневное поступление обеспечивается в рамках натурального хозяйства. Поиск крутого гуру или сокрытого имама на этом мелководье заведомо не даст результатов и поэтому не может служить стимулом для путешественника: только соединение любопытства и цинизма способно заставить продолжать странствия.

Что касается цинизма, то он отчасти предшествует странствиям, обеспечивая легкость на подъем, отчасти возникает естественным образом из сравнения полученных впечатлений. Рано или поздно странник берет себе на заметку некоторые наблюдения относительно обычаев, не осознаваемых обитателями территорий (из-за отсутствия практики сравнений). И хотя специальный интерес представляет именно философская этнография, наблюдения выходят за ее пределы. Вот фрагмент мозаичной картины.

1. Всюду, где складывается инобытие философии, поза мудрости отличается своими особенными ужимками. Тут и наивное вопрошание а la Сократ, и стилизованное глубокомыслие по-роденовски, и пифийствование (кликушество) с обращением к небесному покровителю или без такового. Разумеется, негодование по отношению к погрязшему в невежестве миру: степень признания заявленной мудрости никогда не бывает достаточной. Гримасы академической позы мудрости особенно многочисленны, поскольку всегда есть возможность тренировать их перед безропотной аудиторией. На сегодняшний день кафедра остается лучшим тренажером позы мудрости.

2. Едва ли не в первую очередь путешественник убеждается, как смешна претензия философа на роль учителя жизни. Собственные житейские обстоятельства чаще всего оказываются контраргументом для подобных проповедей. Более того, неуместные притязания тут же становятся оковами для самой философии, в каком бы направлении она ни развивалась. Наставнический пафос оказывает свое воздействие при условиях загипнотизированное™ слушающего, но при взгляде, брошенном со стороны, производит жалкое впечатление. Наверное, странник в очередной раз вспомнит изречение Станислава Леца: «Ничто так не вредит хорошему человеку, как желание казаться еще лучше».

3. В путевой блокнот можно занести и такое наблюдение: крылатые выражения суть перелетные птицы. Заметив, с какой необыкновенной легкостью подменяются авторы у популярных афоризмов, путешественник может сделать вывод, что местные авторитеты отдельных провинций философии весьма напоминают воров в законе. Вообще, культура, основанная на принципе авторствования, охотно прибегает к массовым припискам, возникающим с неизбежностью всякий раз, когда эфемеры распоряжаются наследием посмертников. Испытывая уважение к статусу классика вообще, публицисты-популяризаторы не слишком озабочены установлением исторического первоисточника: что тот классик, что другой… В результате, листая журналы или книжки типа «В мире мудрых мыслей», мы то и дело натыкаемся на сюрпризы и даже открытия. Возьмем, к примеру, выражение «Государство — это Я». Среди его авторов значатся Фридрих II, Людовик XIV, Наполеон Бонапарт, Наполеон III — список наверняка можно продолжить. Знаменитое высказывание о своем коллеге, который «стал поэтом, ибо для математика у него было слишком мало воображения», приписывается едва ли не половине известных математиков. Есть и своеобразные чемпионы по припискам (причем они в этом нисколько не виновны, поскольку свои чемпионские титулы обрели уже после смерти) — тут, пожалуй, особенно отличились Бернард Шоу и Марк Твен.

Наконец, обращают на себя внимание сезонные миграции крылатых выражений: целые стаи перелетных птиц слетаются к очередному обладателю верховной власти или ситуативной популярности, чтобы затем, когда нахлынут холодные волны забвения, вновь устремиться в теплые края. Один из последних примеров — премьер Черномырдин, неожиданно для себя ставший автором выражения «хотели как лучше, а получилось как всегда». Действительно, как всегда — перелетная птичка как прилетела, так и улетит к другим, актуальным на данный момент устам.

Впрочем, полевые наблюдения исследователя философской этнографии относятся скорее к другому аспекту данного явления. Речь идет о практике приписывания целого сонма мудрых мыслей своему, уже почившему и потому безответному основателю. В отношении религиозных сект тут нет ничего нового: какой-нибудь очередной кришнамурти и его многочисленные доморощенные двойники бестрепетно переводили и переводят на свой счет сразу все вклады, депонированные под рубрикой «В мире мудрых мыслей». Но и среди кабинетных ученых приписки, хотя и более тонкие, широко распространены: соответствующая процедура называется предвосхищением.

Для специалиста по Канту Кант, помимо всего прочего, оказывается и первым психоаналитиком. Но специалист-античник ни за что не поверит своему коллеге: он-то знает, что первым психоаналитиком был Платон. В общем случае предвосхищение предстает как предпохищение: вклады более поздних мыслителей разворовываются предшественниками. Впрочем, сегодня, во многом благодаря Жаку Деррида, предпочитают говорить о новом прочтении.

4. Метафармакологический подход к философии позволяет найти свое место и успокоительным, и стимулирующим, и анестезирующим логопрепаратам: всяк на что-нибудь да сгодится. Но все же опыт знакомства с разными типами философствования убеждает в неравноправности уклонов. Например, избыточный цинизм может вызвать определенное раздражение, но некоторая примесь цинизма сопутствует уму почти в геологическом смысле: так сопутствующие металлы указывают на месторождения редкоземельных элементов. Есть и свой верный указатель пустой породы: это восторженность. Вполне уместная в религиозном опыте и экстатических практиках, в сфере философии она неизменно оказывается синонимом дурного вкуса. Аллергическая реакция на паразитарную восторженность безошибочно отличает бывалого путешественника от начинающего исследователя.

17. Тусовки

Речь идет о территориях, занимаемых экзистенциальными и художественными авангардами. В этих анклавах не бывает оседлого населения, хотя распознать старожилов и неофитов нетрудно; так же легко выделяются предводители и ведомые. Очертания тусовок подобны солнечным протуберанцам, они вспыхивают и угасают в непредсказуемых обстоятельствах — но поглощаются тьмой, поскольку у этих протуберанцев отсутствует солнце, свое устойчивое светило. Напряжение притворства и имитации достигает здесь наивысшей точки, и прослыть знатоком труднее всего — нет никаких удостоверяющих дипломов; любые удостоверения мудрости, полученные в другом месте, требуют здесь пересдачи экзамена. Более того, вчерашний успех тускнеет уже на следующий день, напрочь исчезая послезавтра. Переэкзаменовка производится периодически, но полученное удостоверение служит всего лишь одноразовым пропуском.

Все это делает архипелаг тусовок крайне заманчивым для путешественника: территория невелика, но концентрация достопримечательностей пленяет воображение.

Тусовки отличаются друг от друга по многим параметрам, и может даже показаться, что общим для всех является лишь принцип отдельности, противопоставление себя остальному миру. Компании (неформальные группы) могут складываться вокруг определенного хобби, могут быть продолжением рабочего места, конденсаторами вялотекущего времяпрепровождения — для внешнего наблюдателя подобные группы вызывают лишь абстрактный социологический интерес. И только если в этих объединениях продолжают мыслить вслух, отбрасывая ритуальные формулы и прочие предисловия, уклоняясь от позы мудрости (а от долгого пребывания в такой позе затекают члены и застывают мысли), если наряду с презрением, направленным вовне, выстраивается и внутренняя градуированная шкала, определяющая who is who, тогда собрание обретает статус тусовки. Опять же, непритязательность, «расслабленность» внутригруппового общения, как правило, доминирует; она же и притягивает друг к другу, играя компенсирующую роль. Философы, математики, художники и актеры в равной мере склонны тусоваться, покидая кабинет, сцену или любую другую площадку собственной аскезы.

Но по-настоящему интересны не эти теневые собрания (хотя и в них можно найти немало забавного), а тусовки, пребывание в которых является самодостаточной целью, напряженной работой и даже тем, что важнее работы. Тусовка в качестве автономного произведения, требующего непрерывных усилий от каждого из участников, напоминает майдан, ристалище, здесь царит принцип состязательности, знаменитый греческий агон. Соответственно, такие прибежища авангардов можно назвать агональными тусовками. И наоборот, неформальные компании, рассчитанные на расслабляющее времяпрепровождение, уместно назвать отстойными тусовками.

В отстойных тусовках, если они не являются специфическими посиделками профессиональных философов за порогами академических кабинетов, философия существует в том же режиме, что и в компании соседей — поминания всуе, вялый перебор крылатых выражений, немудреные фиксы, подкрепленные арматурой здравого смысла…

Иное дело агональные тусовки — в каждой из них присутствует самобытная философская составляющая, притом отражающая сознательный выбор и специально культивируемая. Экзистенциальные и художественные авангарды сегодняшнего дня, распределенные по агональным тусовкам, оказываются не только активными потребителями философии, но и генеральными заказчиками, размещающими свой заказ не по знакомству, а лишь в компаниях с безупречной репутацией. Такова сегодня всемирная практика, но даже на этом фоне российские тусовки, прежде всего в Москве и Петербурге, выглядят «самыми агональными». Философская признанность в современной России рождается из совмещения университетской деятельности с участием в агональных тусовках. Одобрение майдана значит при этом не меньше, чем внимание академической аудитории.

Однако местным авторитетам редко удается подчинить себе майдан. По-настоящему властвуют не они, а незримо присутствующие призраки — Лиотар, Бодрийар, Деррида, Делез, Гваттари, Нанси, Вирильо, — регулярно вызываемые спиритическими сеансами настойчивых упоминаний. Местные знатоки философии выступают чаще всего в роли медиума, расшифровывая, что именно сказал тот или иной авторитет, вызванный по соответствующему поводу. Единственным призраком-соотечественником, активно материализуемым в спиритических сеансах авангардных тусовок, является живущий в Германии Борис Гройс. Дополнительное уважение Гройс завоевал еще и тем, что перешел на немецкий и отказывается переводить свои тексты на русский даже по просьбе влиятельных философских журналов Питера и Москвы.

Агональных тусовок, которые объединяли бы исключительно профессиональных философов, очень мало. Довольно долго эту роль выполнял так называемый методологический семинар Щедровицкого, но в последние годы он перешел в устойчивую отстойную стадию. Данный путеводитель рекомендует как более интересные, в том числе и в своей философской составляющей, площадки художественных авангардов. В Петербурге это «Борей», «Пушкинская — 10», «Новые тупые», Петербургские Фундаменталисты и Музей сновидений имени Фрейда. В Москве — галерея Гельмана, клуб ОГИ — впрочем, перечислять можно долго, что вряд ли имеет смысл ввиду быстро меняющейся топографии.

Философские вкусы тусовок включают в себя почти весь набор того, что может предложить академическая среда — и кое-что из того, что она предложить не может. От философии требуется единственное — быть модной. Ничего не поделаешь, производство моды и есть основное предназначение авангардов, производство истины является всего лишь эпифеноменом. Впрочем, победительным девизом этих наполненных жизнью майданов служат перефразированные строки Пушкина: «Чем меньше истину мы любим, тем легче нравимся мы ей». Содержательных ограничений философия, циркулирующая внутри тусовок, практически не имеет: проблемы науки, языковые игры, статус художника, забвение бытия — эти и множество других тем могут в разное время входить в интеллектуальное меню. Правда, философия редко претендует на роль основного блюда, оставаясь обычно приправой, метафармакологической добавкой, используемой наряду с другими медиаторами общения — кофе, алкоголем, легкими наркотиками.

Из общения почти полностью исключен режим длинного монолога, на семинарах и микроконференциях, которые практикуют в большинстве агональных тусовок, краткость всегда поощряется. Излагается идея, а подробный ход аргументации везде, где это можно, заменяется отсылкой к соответствующему авторитетному автору, обязательно модному и актуальному в данный момент. Кстати, вопреки расхожему мнению, философская классика (Платон, Лейбниц, Кант) неизменно присутствует в интеллектуальном круговороте регулярного общения, хотя бы уже потому, что никогда не выходит из моды. Соответственно, странствующий по агональным тусовкам ценитель Канта будет пользоваться большей востребованностью, чем, например, знаток Жижека, если речь идет о достаточно большом промежутке времени, — это следует взять на заметку исследователю-номаду.

На философском майдане все иначе, чем в греческом зале, здесь не допускается никакой расслабленности, не проходят наивность, просветительство, «высокий штиль», столь любимый стражами духовности, морализаторский пафос (за исключением пафоса обличения ересей). Агональная тусовка к тому же отличается ярко выраженной аллергией на повторы. Зато поощряется синтез охмурянтов, уже упоминавшихся философских конструкций, не имеющих отношения к внутренней философии (наоборот, заглушающих ее позывные). Охмурянты вообще могут служить отличительным признаком авангардных площадок, поскольку в отстойных тусовках и соседских компаниях их заменяет снисходительный обмен фиксами. Синтез охмурянтов требует владения целым набором компактных философских техник, причем владения в режиме импровизации.

Вот образец охмурянта, синтезированный агональной тусовкой Музея сновидений имени Фрейда.

В своем «Толковании сновидений» Фрейд сопоставляет экскременты и деньги, не делая, однако, самого любопытного решающего вывода. Маэстро, со свойственной ему проницательностью, сравнивает какашку с подарком: ребенок дарит первый подарок своим родителям, он дарит то, что впервые произвел самостоятельно, то, что стоило ему целенаправленных усилий.

Теперь необходимо пойти дальше и признать, что усилие дефекации и есть первое трудовое усилие в человеческой жизни, а его продукт — первый продукт труда, архетип всех последующих продуктов и самого производства. Понимание и надлежащее истолкование этого факта способно вызвать подлинную революцию в политэкономии. Достаточно хотя бы заметить, что трудовая протестантская этика опирается на исключительно добросовестное отношение к утреннему туалету: что еще способно служить эталоном систематического трудового усилия, отличающего, по мнению Макса Вебера, подлинный капитализм от капитализма авантюрного?

Уже сам Фрейд объяснял бережливость, склонность к коллекционированию и ряд других черт характера преобладанием анальной эротики. Остается сделать один шаг — от анальной эротики к анальной политэкономии. Тогда сразу становится ясно, откуда берется удовлетворение от проделанной работы, не сводимое к оплате труда. Ибо физиологический коррелят такого удовлетворения всегда под рукой, точнее говоря, за спиной. Опять же, человек, который мается бездельем, наверняка при этом мается еще кое-чем, тут исключительно плодотворным выглядит сопоставление стимулов к труду и средств от запора. Наконец, возможность отчуждения продукта труда в форме товара, о которой так любят спорить экономисты-теоретики, опирается на неизбежность расставания, судьбу всякого акта дефекации.

Синтез и своевременная презентация охмурянтов — это ручная работа, сходная с практикой софистов. Но даже простой обмен философскими новостями, обычный интеллектуальный треп, в условиях майдана начисто лишен небрежности, столь характерной для отстойных тусовок. Руморология (циркуляция слухов и сплетен), составляющая фоновый уровень общения в любой неформальной группе, воспринимается здесь как дело в высшей степени ответственное. Чрезвычайно высоки, например, требования к свежести новостей, период полураспада руморологической единицы сопоставим со скоростью обновления строки новостей в Интернете:

— Кстати, а знаешь, как умер Жиль Делез? Он выбросился из окна. Последнее время он много чудил — отращивал длинные ногти, из-за чего не мог работать на компьютере. Тексты набирали его аспирантки, причем Делез требовал, чтобы у них были белые трусики.

— Да, старик, слышал об этом кое-что. Заметь, что Делез всего на год пережил своего друга Фили Гваттари. А тот умер прямо на бабе. Оргазм, совпадение Эроса и Танатоса — классная смерть.

— Да уж. Но Бланшо придумал не хуже. Никто ведь до сих пор не знает, жив он или нет. Все-таки родился в 1901 году, и последним его видел Филип Соллерс лет десять назад. Но тексты-то появляются. Говорят, есть специальный человек, который каждый день приходит звонить в дверь его парижской квартиры. И иногда оттуда высовывается рука с дискеткой…

— Даосский принцип незаметного исчезновения. Единственный стоящий практический результат, который можно извлечь из философии.

— А не была ли это рука зятя Магомеда, пророка Али? (Присутствующие смеются.)

— Кстати, рука Али или самого Аллаха дотянулась и до Сорбонны. Переход в ислам Генона был первой ласточкой, Роже Гароди обозначил моду, а теперь принятие ислама французскими интеллектуалами — дело рутинное. Каждый пятый преподаватель таскает с собой на кафедру молитвенный коврик.

— М-да. Выходит, скромничали арабские мудрецы, когда утверждали: «Сколько ни проповедуй дыне волю Аллаха, она не станет расти в форме полумесяца».

Упоминаемые обстоятельства событий и сочетания имен позволяют вычислить время трепа с точностью до недель, а уже через месяц большая часть содержимого утрачивает актуальность и превращается в отстой. Однако, глядишь, лет через двадцать эхо отзовется в греческом зале, куда иные из беседующих будут препровождены в лавровых венках (и, как правило, в белых тапочках). Тогда можно не сомневаться, что счастливчикам припишут лучшие bon mots, которые только удастся вспомнить, избранные жемчужинки, отшлифованные трепетной душой коллективной тусовки. Впрочем, долго задерживаться на майдане не позволено никому, тем более преждевременно засветившимся в официальных коридорах авторитетам. Их перемещение под сень греческих залов сопровождается свистом и улюлюканьем:

Лотман, Лотман, Лосев, Лосев, Де Соссюр и Леви-Строс, Вы хлебнули, мудочесы, Полной гибели всерьез… (Тимур Кибиров).

18. Кто есть who

В отличие от компании философствующих соседей, где однажды установившийся расклад не меняется годами, и тем более в отличие от жесткой иерархии последователей доморощенных гуру, авангардная площадка в этом отношении на первый взгляд кажется достаточно аморфной, или, говоря словами Делеза, ризоматической. Она и в самом деле напоминает тело без органов, шевелящуюся протоплазму с появляющимися и втягивающимися ложноножками, с лопающимися пузырями мнимых величин. Здесь случаются процессы деления, приводящие к обособлению новых тусовок, идут и процессы известкования, переводящие тусовку в отстойную стадию. Но проникший сюда путешественник — если он все-таки проник, ибо визу получить нелегко, — вскоре убеждается, что и в агональной тусовке существует своя незримая иерархия. Предварительно в этом теле без органов можно выделить следующие элементы: котировщик, ситуативный лидер, спонсор и неофит. Рассмотрим их в перечисленном порядке.

Фигура котировщика является чрезвычайно важной в том смысле, что именно она придает бушующему майдану минимальную стабильность. Не все агональные тусовки успевают обрести котировщика, ибо в общем случае эти спонтанные объединения имеют довольно короткий период полураспада. Однако тусовки, претендующие на самостоятельную ячейку хранения в культуре, непременно опираются на котировщика. Котировщик отвечает за иерархию ценностей и за ее периодическое обновление. Он определяет, что следует смотреть, читать, слушать именно сегодня, сейчас, чем уместно восхищаться и над чем (кем) посмеиваться, кого не видеть в упор. Котировщик является ходячей инстанцией вкуса, и вкус как критерий выбора служит ему рабочим инструментом, подобно резцу гравера и кисти художника. XX век впервые выдвинул котировщиков на авансцену, в сферу публичной признанности, но до сих пор еще их вклад не обеспечен надлежащими единицами хранения. Ибо котировщик по большей части не является автором произведения (по крайней мере, не запоминается в этом качестве), он выступает как автор авторов и определяет, что из произведенного действительно является произведением.

Если обратиться к России прошлого века, то навскидку можно выделить две такие фигуры: Сергей Дягилев и Осип Брик. Собственно «авторские» произведения Дягилева заслуженно забыты, зато инструментом, которым он владел в совершенстве, резцом абсолютного вкуса, Дягилев прочертил важные детали контура художественного облика всего XX столетия. Осип Брик не столь известен, однако, как явствует из многих мемуаров и исследований, он был «автором» Шкловского, Романа Якобсона, в какой-то мере Эйхенбаума, да и ОПОЯЗа в целом, самой яркой агональной тусовки революционного и послереволюционного Петрограда. Исследование Андрея Крусанова «История русского авангарда» содержит немало любопытных фактов на этот счет.

Развитие событий в сфере современного актуального искусства выдвинуло на первый план фигуру куратора. Стало очевидным, что субъектом творимого искусства (в отличие от искусства хранимого) все чаще выступает идеолог, автор манифестов, «артмейкер». Жесту куратора, создающему имена и целые направления, посвящено уже немало статей, а вот фигура котировщика по-прежнему остается в тени. Между тем котировщик в своей деятельности может «совпасть» с ролью куратора и артмейкера, но такое совпадение не обязательно. Тогда куратор остается всего лишь «исполняющим обязанности» котировщика, неким чиновником от искусства, не обладающим харизмой для поддержания атональности. Котировщик по призванию — это творец, оживотворяющий майдан полнотой своего присутствия. Таким он предстает и бывалому путешественнику, уже повидавшему сэнсэев разных мастей и способному оценивать степень блефа в дискретных единицах (например, в «хитрованах»). Прирожденные распорядители агональных тусовок, как правило, не укладываются в эту эмпирическую шкалу.

Воспользуемся для примера Аркадием Драгомощенко, который уже более двух десятилетий удерживает звание стабильного котировщика агональных тусовок («СКАТа»). Наблюдать за его работой приятно и поучительно, как за работой повара-даоса, разделывающего тушу быка. Каждый день ознаменован новым проектом или новым вердиктом. Проекты обладают разной степенью призрачности, большинство из них не предполагает осуществления, но они вполне самоценны в своем виртуальном статусе. Обмен химерными проектами (попытка реализации могла бы их только испортить) относится к числу любимых занятий современных авангардов, но Аркадий, как и положено котировщику, проделывает это с особой виртуозностью, сообразуясь с духом имеющегося в наличии напитка-медиатора, будь то кофе, пиво, вино в бумажных пакетах или фирменный самогон, изготовляемый тут же, в закромах «Борея».

— Старик, я хочу поставить балет по «Логико-философскому трактату» Витгенштейна. Балет, сам понимаешь, будет без музыки: о чем невозможно говорить, о том следует молчать…

Присутствующие немедленно включаются в обсуждение либретто, попутно уточняя судьбу «Синей тетради» Витгенштейна и перипетии его поездки в Советский Союз. С составом все определяется быстро: решено пригласить Рузиматова танцевать означаемое и означающее, а на партию Витгенштейна уговорить Хакамаду (очень похожа).

Появляется водка, а вместе с нею и новый проект, который озвучивает, разумеется, Драгомощенко:

— Надо предложить закон о введении всемирной минуты поэзии. Сейчас в любом большом городе есть табло с бегущей строкой — и вот в одно и то же время в крупнейших городах мира бегущая строка посвящается какому-нибудь одному стихотворению, переведенному по этому случаю на основные языки. Сегодня Рильке, завтра Эшбери, послезавтра Лена Фанайлова (присутствующая Фанайлова смущенно улыбается). Разумеется, на эту минуту запрещаются войны, аборты и все остальные стихи.

Проект оживленно обсуждается под водочку. С лоббированием дело утрясается быстро, поскольку Конгресс США и ЮНЕСКО Аркадий берет на себя. Несколько дольше дебатируется возможность всемирной бегущей строки, посвященной философии. Но и тут побеждает мнение Аркадия, который заявляет, что для философии минута — это непростительно много:

— Ничего не стоит философская система, главную мысль которой нельзя уложить в полминуты. Да и аборты запрещать по такому поводу было бы смешно.

Водка заканчивается, ей на смену приходит крепкий чай. Пока спонсор ходит за следующей порцией выпивки, последовательно обсуждаются другие актуальные темы: «Как правильно смотреть жесткое порно», «Кто из французов ввел в моду кантовскую категорию возвышенного» и предложенный Виктором Лапицким вопрос о сравнительной крутизне двух Филиппов: Гваттари и Лаку-Лабарта (в таких случаях вердикт котировщика является окончательным и обжалованию не подлежит).

Завершается вечер утверждением проекта № 4: создать группу «Боевые пловцы спецсил» и организовать заплыв против течения Леты, реки забвения.

Завтра или послезавтра, когда тусовка соберется вновь, Драгомощенко окинет майдан хищным взглядом: дескать, хотите новых идей? Их есть у меня. И точно, есть — феерия начинается сначала.

Скорость является необходимым качеством котировщика, свидетельством его профпригодности. В это фундаментальное понятие включаются скорость ассоциаций, ответных реплик, быстрота схватывания сути дела и мгновенное обнаружение проколов. Что касается глубины, обстоятельности, фактологической эрудиции, то они относятся к факультативным достоинствам, в ряде случаев они могут даже затруднить исполнение роли диджея от метафизики.

Большинство вбрасываемых на майдан проектов, если остановить их подобно гетевскому мгновению, обращаются в уже знакомые нам фиксы. Но если их разогнать до нужной скорости смены и чередования, они становятся похожи на поток излучения, дающий жизнь агональной тусовке, этому самому прихотливому цветку современной культуры. «Мгновенные фиксы» образуют космический ветер, заставляющий трепетать и вздрагивать тело без органов, и тогда сплоченная тусовка начинает в свою очередь излучать притягательность, приманивая взыскующих мудрости не хуже, чём чаньские монастыри в средневековом Китае. Резоны, которыми оперируют искусствоведы, выливаются в резонерство, но, сжатые и уплотненные в квант реального времени присутствия, они выгибаются в мостик интуиции, в радугу над майданом, в топливо атональности. Как-то раз я излагал А. Д. идею постгенитальной сексуальности, в частности, отмечая, что мужская сексуальность, устроенная более примитивно, способна непосредственно откликаться лишь на видеоряд, тогда как женщина может непосредственно эротически реагировать на Логос, на выверенную последовательность звучащих слов.

— Почему? Я тоже могу, — прервал меня Драгомощенко. Он, разумеется, был прав.

И все же основной обязанностью котировщика остается вынесение оценок, составление рейтингов, производство обобщенного указательного жеста «вот» (вот сюда смотри, это читай, это слушай, над этим думай). И пока вся площадка завороженно разворачивается в направлении вытянутого пальца, котировщик сохраняет стабильность своего положения, свою власть над самым трудноуправляемым типом сообществ.

Понятно, что в отстойных тусовках котировщик избавлен от подобных затруднений, там список своих и чужих давно утвержден и не имеет никакого касательства к креативным точкам современности. Но на площадках, выдвинутых в будущее, где консолидируются авангарды, котировщику приходится трудиться изо всех сил и нести ответственность за произведенные расчеты. «Гений есть тот, кто дает искусству правила», — говорил Кант. Котировщик есть тот, кто отбирает из производимого произведение и фиксирует его в статусе признанности; в конечном счете и артмейкеры, и кураторы, и влиятельные в оценке культуры СМИ зависят от вердиктов котировщиков. Собственно говоря, их влиятельность определяется умением прислушиваться и знанием, к кому прислушиваться.

Вспоминается выступление Лиотара в конференц-зале Музея этнографии в Петербурге. Маэстро прочел в режиме импровизации небольшой доклад, затем легко и изящно, на манер бегущей строки, отвечал на вопросы переполненного зала. Легко до тех пор, пока кто-то не спросил: «Господин Лиотар, а кого из современных французских художников уже можно считать классиками?» Тут философ задумался на целую минуту и наконец сказал: «Я не могу ответить на этот вопрос просто так, с ходу… Я не буду отвечать».

Заминка говорит о многом. Дело в том, что акт котировки требует предельной ответственности, и это понимает тот, кто облечен харизматическим правом выносить приговор. От того, что скажет «живой классик» философ Лиотар, зависят судьбы людей, но зависит и престиж самого философа, его возможность оставаться авторитетным котировщиком авангардов, настоящим «скатом».

Как уже было отмечено, котировщики высшего разряда пока еще не вносятся в единицы хранения, предназначенные для трансляции в вечность. Но их заработок (включая и фимиам признанное™) зачастую уже зависит от успеха в вынесении вердиктов. Виктор Топоров как-то признался, что ббльшую часть доходов ему дает участие в разного рода жюри, а вовсе не поденная литературная работа; нет сомнения, что в дальнейшем эта тенденция будет непрерывно усиливаться. По иронии судьбы, в России, где агональные тусовки работают на полную мощь и во многом определяют облик современной культуры, включая и философию, решения о присуждении гуманитарных премий в большинстве случаев выносят Стабильные Котировщики Отстойных Тусовок (или, сокращенно, СКОТы). Авторов, получивших признанность на майдане, неизменно встречает Жесткая Оппозиция Принципу Агональности, важнейшая конституирующая черта отстойных тусовок. Вероятно, это расплата за невежественность художественного истеблишмента, сформировавшегося еще во времена, когда авангарды обитали исключительно в нишах андеграунда.

Впрочем, внутри агональных тусовок внешние официальные вердикты особой роли не играют (они производят магическое воздействие лишь в греческом зале). Майдан повинуется указующему персту своего котировщика: только он один знает, в каком направлении поплывут боевые пловцы спецсил.

19. Лидеры и спонсоры

Лидер является типичной фигурой для научной школы и абсолютно необходимым цементирующим звеном для какой-нибудь секты блаватствующих. Для агональных тусовок лидер (в отличие от котировщика) фигура необязательная. Его место не свято, поэтому зачастую бывает пусто. Майданы авангардов в этом смысле похожи на велотрек: идет гонка за лидером, и возглавляющий заезд порой сменяется так быстро, что его позицию не всегда удается зафиксировать.

Чаще всего присутствует временный, ситуативный лидер, выкладывающийся в своем забеге по полной программе — to stadion, как говорили греки — до изнеможения. В агональных тусовках, тем более ориентированных на философию, имеют хождение преимущественно свежие тексты (или свежие прочтения классики), и набор этот постоянно обновляется. Обобщающая мысль лидера должна содержать в себе квоту оригинальности, которую мог бы подтвердить котировщик. А котировщика, если он настоящий скат, ничем не обманешь — ни начитанностью, ни мнимым глубокомыслием, ни внешней провокационностью. Как уже было сказано, поза мудрости здесь не проходит, даже бесспорная компетентность требует сжатия в капсулу логоинъекции. Призраки-покровители, пребывающие в роли почетных гостей, незримо присутствующие своими текстами, интервью и странными обыкновениями, тоже должны непрерывно бороться, вставать на цыпочки на своих Олимпах — иначе скаты их низвергнут и развоплотят до уровня голодных духов. Кстати, очное присутствие на майдане далеко не всегда идет на пользу олимпийцу, ибо всеобщий принцип атональности не знает исключений. Как бы там ни было, ситуативные лидеры возникают преимущественно на кратчайших дистанциях и чаще всего в роли интерпретаторов, своеобразных Ааронов, призванных адаптировать кабинетных Моисеев к параметрам агонального общения.

Весьма сложны и противоречивы отношения агональных тусовок со спонсорами. С одной стороны, трудно найти место, где спонсор не был бы желанным гостем, и источники спонсорской помощи неисповедимы. Дерзость авангардов, подкрепленная радикальностью художественных жестов и интеллектуальных предпочтений, вполне способна произвести надлежащее впечатление на небедных мира сего. Рука дающего время от времени протягивается жаждущей братии, финансируя выставки, акции, книги, оплачивая площадки для ристалищ и посиделок, поставляя медиаторы для общения. Нередко спонсоры и сами ищут близкого знакомства, пытаясь абонировать себе почетное кресло среди разведчиков будущего. Но с гарантиями почета, как правило, ничего не выходит. Даже простое уважение, на которое вправе рассчитывать самый непритязательный меценат, оказывается под большим вопросом.

Увы, следует признать, что агональные тусовки страшно неблагодарны к своим кормильцам; в этой среде постоянно возникает и нередко реализуется искушение укусить руку дающего. Привычное высокомерие председателей Земного Шара по отношению к фигурам, авторитетным для стражей духовности, и тем более по отношению к добившимся ситуативного успеха эфемерам, оборачивается здесь своей иррациональной стороной: признательность спонсору проявляется на редкость вяло, пренебрежение, напротив, скрывается с трудом. В конце концов деньгодатели и прочие благодетели обнаруживают, что стать своими, несмотря на искреннюю симпатию к талантливым ребятам, не удалось, ошибочным оказывается и расчет на получение персональной пометки в совершаемом культурном вкладе.

Вскоре спонсоры осознают (если не знали этого заранее), что гораздо выгоднее прикормить пару отстойных тусовок, сохраняющих следы былого величия: тут и в греческом зале можно засветиться, и благодарность получить в понятной человеческой форме. Точные наблюдения о нравах театральных тусовок можно найти в романе Олега Стрижака «Мальчик», особенно выпукло представлены как раз отношения со спонсорами.

Причины иррационального, зачастую просто необъяснимого отношения агональных тусовок к своим благодетелям состоят вовсе не в отсутствии цинизма. Как раз по степени цинизма агональная тусовка принципиально не отличается от отстойной: ничто так часто не высмеивается на майдане, как смертный грех восторженности. Дело, однако, в том, что высокий градус интеллектуальных обменов легко приводит к состоянию самозабвения, включая и забвение всех посторонних обязательств; возникает явление, зафиксированное в русской пословице: «Ради красного словца не пожалеешь и отца». Спонсор, даже если он и ведет себя «как отец родной» (в чем его только что уверяли), все равно через некоторое время оказывается жертвой агонального режима общения. О нем, в лучшем случае, забывают, его попытки как-то вмешаться в круговорот идей и проектов безжалостно пресекаются или попросту игнорируются.

Поскольку московские агональные тусовки в целом лучше обеспечены материально, чем Петербурга, логично предположить, что московский цинизм все же перевешивает степень возможного самозабвения. Поэтесса Людмила Пуханова, сравнивая авангардные площадки двух столиц, высказала любопытное наблюдение:

«Московские мэтры привыкли ценить свое веское слово, они приберегают его для микрофона, а в своих тусовках не напрягаются, сидят себе да потягивают водочку. А в питерских тусовках принято сначала демонстрировать черный пояс и только йотом переходить к серьезным напиткам».

Однако что касается лучшей прикормленности, то дело, скорее всего, просто в масштабах мегаполиса и в общем количестве имеющих хождение денег — в таких условиях кое-что перепадает и агональным тусовкам. Ибо всегда находится тот, кто готов вкладывать деньги и на самых невыгодных условиях, довольствуясь чисто символической признательностью и местом у самого краешка майдана. Такие площадки, как галереи Гельмана и Айдан Салаховой, «медгерменевты» и «Элементы», могут поддерживать свой статус только в Москве, в Екатеринбурге или Киеве им не хватило бы денег, а в Питере для сохранения статуса не хватило бы агональности.

Как бы гам ни было, любознательный путешественник, добравшись до архипелага авангардов и желая познакомиться с обитателями отдельных островов, должен иметь в виду, что путь спонсорства тернист и сам по себе недостаточен, чтобы стать своим. В большинстве случаев агональные тусовки обходятся ситуативными лидерами и используют ситуативных спонсоров.

20. Неофит

Как правило, вход в агональную тусовку начинается с позиции неофита. Новичок авангардных площадок не слишком похож на традиционного ученика, внимающего гуру и шаг за шагом усваивающего мудрость учителя. Конечно, скромность и послушание подобают неофиту в любом случае, но в данной ситуации роль знатока необходимо исполнять с самого начала. Не слышавший про Делеза, Энди Уорхола и Теренса Маккенну да не войдет, а слышавший, но слишком часто отвечающий невпопад — быстро выйдет.

Вот почему нигде техника притворства не играет такой решающей роли и не сопрягается с такими интеллектуальными затратами, как при попытках проникновения в агональную тусовку. Новичок, которому первый раз удалось блеснуть на майдане, по своему красив. Он сыплет цитатами из «Капитализма и шизофрении», ссылается на лекции Жана Люка Нанси в Страсбурге, напоминает, как Лиля Брик разрывалась между Ромочкой и Володечкой, а в старости стала похожа на Лени Рифеншталь. И про Люси Иригари. И про то, как дети в блокадном Ленинграде катались с горки на мороженых фрицах. И про Сьюзен Зонтаг, остановившуюся на самом пороге ноуменальной фотографии. Все это на приличной скорости, с ходу включаясь в возникающую ассоциативную перекличку. Бьет копытом, гарцует, как жеребец, дым из ноздрей. Сбоку на него удовлетворенно поглядывает скат Драгомощенко: котировщик видит, что жеребец норовистый, и по опыту знает, что скоро начнет лягаться. Но все равно будет носить как миленький, никуда не денется.

В агональную тусовку следует врываться быстро, на ходу усваивая существующую иерархию ценностей, мгновенно обучаясь вещам, которые всегда нужно уже знать. Первое предъявляемое знание, как правило, носит характер опознаваемых сигнальных звоночков: имена, названия текстов, принадлежность к направлениям, ключевые термины философских авангардов — желательно даже иметь некоторое представление о смысле этих терминов. «Номадическая дистрибуция Делеза, Гваттари и Вирильо реставрирует младогегельянский дискурс» — так примерно следует выражаться неофиту в первый же день знакомства, иначе этот день может оказаться для него последним.

Понятно, что странник, повидавший уже многое, найдет место для иронии; объективная ирония ситуации видна, впрочем, невооруженным глазом. Но именно потому, что странник уже кое-что повидал, он быстро определит, что блеф и верхоглядство неофита агональной тусовки имеют мало общего со всезнайством гуру-чумакователя. Там — примитивная подделка, для которой достаточно нищенского интеллектуального багажа. Здесь же, по сути дела, проходит обкатку альтернативный способ образования.

Элементы блефа необходимы неофиту не меньше, чем хорошему игроку в покер, — в конечном счете они дают шанс на выигрыш. Вначале мы видим преимущественно шум и ярость, «пустые ссылки» предъявляются направо и налево с легкостью необыкновенной, а лакуны в образовании кажутся неисполнимыми. Эксперт из академической среды, не успевая следить за мельканием персоналий, топонимов и руморологических фрагментов, тем не менее довольно быстро поставит диагноз: отсутствие систематического образования. Но даже и он призадумается, прежде чем выносить вердикт о шарлатанстве, совершенно очевидный в случае раскрывателя чакр. И действительно, существует шанс, что лакуны постепенно заполнятся, якобы прочитанные книги будут, по крайней мере, пролистаны и все пойманное на лету пойдет в дело. Арматура обозначенных знаний получит реальное наполнение, вплоть до происходящего в последнюю очередь обращения к философской классике: к Аристотелю, Декарту и Канту. На моих глазах многие мастера блефа стали своего рода специалистами и обрели признанность в публичной сфере, включая академические круги. Кстати, Москва совершила куда больше прорывов в этом отношении. Для Петербурга, где дело чаще всего ограничивается внутренней признанностью майдана, московский опыт радикального успешного самозванства вызывает удивление и, отчасти, уважение.

В любом случае путь от заявленного знания к обретенному хоть и усеян парадоксами, но может быть пройден без существенных потерь. Главная опасность состоит в забывчивости и привыкании: отложенное на будущее знание постоянно озвучивается в качестве уже наличного (например, знакомство с тем же Аристотелем), в результате осознанный блеф сменяется субъективной уверенностью в том, что заявленная карта и в самом деле находится на руках. Искушение тем более велико, что предъявление якобы освоенного обходится без проблем. Следует, впрочем, заметить, что некоторая доля таких знаний, которые просто забыли познать, присутствует в багаже любого образованного человека, включая признанных профессионалов.

Парадокс неофита демонстрирует разницу между типами образования — систематическим (университет, академия) и супрематическим (салоны, кружки, тусовки), одновременно выясняется, что по итоговым результатам разница не столь уж и существенна. Тусовку вообще можно определить как образовательное учреждение, дающее супрематическое образование. То есть такое, которое начинается с верхов — или, лучше даже сказать, со всех точек сразу. Новичок приступает к делу с ученым видом знатока, а затем в необозримой виртуальной пустыне взращивает оазисы прочитанного, услышанного и проанализированного.

По ряду параметров супрематическое образование оказывается более эффективным. Оно, например, позволяет избежать ошибки ложной основательности, свойственной многим аутсайдерам академической среды, а также экзальтированным стражам духовности. Речь идет о характерной ловушке, напоминающей одну из фатальных стратегий Бодрийара. Вот ориентированный на систематическую аскезу прилежный ученик желает изучить древнеиндийскую философию. Он открывает первый том «Махабхараты», почтительно пролистывает его и мечтательно вздыхает, предвкушая, как все это чарующее знание он будет знать. Восторженный ученик, разумеется, начинает чтение с первой страницы предисловия, и перед ним сразу же раскрывается бездна предварительной эрудиции, которой неплохо было бы обзавестись: история Индии, теория ритуала и, конечно же, санскрит. Книга откладывается вплоть до приобретения учебника санскрита. И так далее, прогрессию откладывания можно продолжать долго, и стремление к ложной основательности рано или поздно заводит в тупик. Застрявшие в предисловиях, унесенные ветром неосуществимой гиперфундаментальности пополняют ряды аутсайдеров, глубоко несчастных в своей нереализованное™. Они смотрят на «Библиотеку всемирной литературы», открывают время от времени первый том, и далее в точности по Мандельштаму: «Я список кораблей прочел до середины…»

Неофиты агональных тусовок избегают тупика ложной основательности. Сканируя предисловие, они находят ключевые слова и заветные имена, после чего осуществляют фрагментарное чтение с избранных точек, руководствуясь сиюминутной важностью и не слишком беспокоясь о провисании цепочки ввиду отсутствующих звеньев. Пучок параллельных прямых авось да соединится когда-нибудь в бесконечности, и тактика открытой бесконечности нередко оказывается плодотворной. А «диплом» о супрематическом образовании (статус признанного члена тусовки) зачастую дает больше возможностей, чем университетский диплом.

Знакомство с практикой успешной инициации неофитов проливает новый свет и на процедуру «предпохищения», уже знакомую нам по нравам академической среды. На авангардных площадках игры с подменами и перестановками вкладов приобретают особый размах, что вызывается требованиями скорости и компактности предъявления. Мозаичное чтение и привычка домысливать с полуслова, приобретаемая еще во времена неофитства, приводят порой к фантастическим интерпретациям вкладов мыслителей, которые во внутреннем списке числятся «уже изученными». Складывается свод представлений о философии Беркли, Канта, Лакана, Левинаса и др., обладающий определенной внутренней связанностью, но весьма далекий от первоисточника. На первый взгляд соответствующая подмена вклада может напоминать опыт незадачливого студента, пытавшегося реконструировать философию Хайдеггера по двум случайным фрагментам, но поскольку неофит это всегда «быстрый разумом Невтон», к тому же одолевший несколько параграфов и имевший время хорошенько домыслить остальное, результат произвольного вменения зачастую представляет немалый интерес.

Преобразованные в интересах атональности вклады являются разновидностью охмурянтов и, в принципе, могут составит целую коллекцию, подобную коллекции фиксов. Высказывания виртуального Гегеля, Канта и Августина довольно поучительны, но особенно активны такие субъекты, как «Фрейд» и «Деррида». Будучи терпеливыми носильщиками культурного багажа агональных тусовок, они вынуждены перманентно производить новые неожиданные смыслы: «Фрейд» посмертно, а «Деррида» параллельно своему прообразу.

Нечто подобное, согласно Хэролду Блуму, происходит и в большой литературе (можно добавить, что и в признанной философии, и в других сферах агонального авторствования): главным источником новаций является «кривочтение» («misreading»), или, в терминах Деррида, «новое прочтение». Как уже отмечалось, речь идет об извлечении из хорошо известных текстов не замеченных ранее смыслов, а фактически о внесении собственных идей в текст классика, выполняющий в данном случае роль упаковки. Именно в этом ключе Жак Деррида прочитывает Руссо и Фрейда, Делез — Льюиса Кэрролла, а сам Блум — философию Хабада. Среди зачинателей традиции следует упомянуть Александра Кожева, чьи лекции по гегелевской философии возродили популярность Гегеля во Франции и принесли славу методу свободных интерпретаций.

Ясно, что немногие неофиты могут хотя бы отдаленно сравниться в искусстве нового прочтения с признанными мастерами. К тому же они больше мотивированы скоростью и принципом экономии усилий, чем прямой задачей синтеза охмурянтов. Но общая тенденция налицо, и есть основания полагать, что почившие классики вряд ли переворачиваются в гробу из-за свободной интерпретации своих взглядов. Скорее они благодарны живущим за свое посмертное бытие, полное приключений. Раз уж неподвижность в гипсе и бронзе преодолеть нельзя, лучшим воздаянием будет, возможно, подвижность в прочтении.

21. Полезные советы

Для этнографа от философии притягательность агональных тусовок состоит в том, что там можно наблюдать за философией в зоне ее ближайшего востребования. Кроме того, в отличие от широко раскинувшихся территорий здравого смысла, где все философствуют в принципе на одном языке, сохраняющемся в течение нескольких поколений, языки тусовок многообразны и подвержены быстрому обновлению. Однако рецептура производства текстов имеет общие черты, и некоторые производственные навыки при желании можно освоить. Вот образец, претендующий на требуемый уровень крутизны:

«Текстура сущего, будучи даже достаточно однородной, неизбежно содержит в себе складку или ее возможность. Не это, однако, составляет проблему. Складка не определяет ни горизонта персональности, ни резерва гарантированного будущего — последний задается, скорее, прочностью на разрыв. А вот прошлое, если оно не прошло мимо, сказывается в ветхости сущего как здесь наличного: ветхость не определить на глазок, но в решающем испытании она дает о себе знать. Однако и прочность и надежность сами по себе определяются стандартным выбором, многократно свершенном в прошлом, они ничего не говорят о моей уникальности и пригодности-для-меня. Готовое бытие может оказаться мне не по мерке, и лишь экономия присутствия заставляет иногда предпочесть его. Ибо обретение персональной мерки в раскладке бытия требует высокой платы, а бытие-на-вырост всегда сопряжено с риском и, как правило, не подтверждается признанностью в глазах других»-.

Установка на осмысление (презумпция наличия смысла), несомненно, поможет отыскать некоторый смысл и в этом отрывке. Метафизически натренированный слух услышит отголоски из Гегеля, Хайдеггера и Валерия Подороги. Но ларчик открывается проще: если произвести всего лишь три замены, заменив термин «сущее» на «ткань» («материал»), «бытие» на «костюм», а «присутствие» на «деньги», мы получим рядовую сцену в ателье индпошива. Примерка, прикидка, приценка и решающий вопрос: шить или не шить? Достаточно произвольный видеоряд предстает как моделирующая система общего философского дискурса; полезный совет состоит лишь в том, чтобы сознательно выбрать базисную метафору (картинку) и, держа ее в уме, произвести метафизическую модуляцию. Ведь так или иначе неявная апелляция к вспомогательному видеоряду образует каркас даже для самых эзотерических языков философии. Паноптическая метафора, доминирующая со времен Платона, периодически освежается вкраплениями новых источников, снабжающих теорию терминологией и незатертыми образами.

Атмосфера атональности, предъявляющая жесткие требования к скорости смысловых обменов, позволяет «обналичить» скрытый прием текстопроизводства и, соответственно, попробовать свои силы в искусстве метафизической модуляции любой банальности.

Допустим, мы выбираем сквозную метафору садоводства. Обозревая ее тезаурус, составляем список того, что может пригодиться. По мере пополнения списка подсказки обнаруживаются сами собой. Садовый нож, средства защиты от вредителей (инсектициды), процесс культивирования, плодоносность теории, преждевременный незрелый плод, удобренная почва как наследие предшествующих поколений… Что-то уже вырисовывается, но смутно, требуется еще то, что Кант называл «Mutterwitz» — природной сообразительностью, лежащей в основе способности суждения. Искусство подведения под схему не поддается имитации, даже если огласить и выучить весь список. Но при наличии некоторых навыков распознавания и классификации философских дискурсов со списком можно плодотворно поработать.

Вот метафора прививки: она актуализирует целый смысловой пласт. Можно, например, вспомнить, что жизнеспособность вида (и индивида тоже) обеспечивается прививкой дикорастущих сортов — в противном случае наступает «усталость» и вырождение. Обратившись к метафизическому чутью, синтезируем ключевой термин: прививка чужеродности. И начинаем с ним работать.

Прежде всего мы видим, что и культуры, и цивилизации, и смертные индивиды, субъекты истории, социальности и самой метафизики, должны пройти проверку на освоение чужеродности. Чужие смыслы, извлеченные из контекста, могут быть отвергнуты, могут не привиться, засохнуть, зачахнуть — но только они дают шанс жизнестойкости и истинной плодоносности. Культура как таковая повторяет путь культурного растения — ей недостаточно самооплодотворения, необходима еще инъекция извне, вторжение чужеродного, которое, вслед за Гегелем, мы и определим как «свое иное».

Обратимся теперь к следующему образу — разбить сад. Это значит посадить несколько плодовых деревьев, снабдить их вниманием, уходом — и сад перед нами. А заодно перед нами отличный аргумент против кантовской идеи априорного пространства: ведь пространство тоже разбивается подобно саду. Чтобы его обрести, следует задать или установить несколько исходных различителей: домов, линий горизонта, осей координат, мест встречи — лишь в этом случае само пространство выступит из неразличимости, оно тоже требует заботы и ухода или, как сказал бы Хайдеггер, «присмотра».

Далее в образном строе может найтись место для запущенного сада и для сада камней, когда мнимая небрежность, «спонтанность» придают должную глубину философскому тексту. Философия нередко предстает в виде блестяще запущенного сада — таковы, например, сады Витгенштейна и Лакана.

Метафизика всегда прибегала к явным или неявным подключениям вспомогательного смыслового ряда к строю своей аргументации, а иногда и решающей интуиции. Маркс, например, любил кладбищенскую метафору: у него то и дело встречаются душеприказчики, могильщики, призраки, бродящие где попало, и прочий покойницкий антураж, поразивший воображение пролетариата. Но настоящий прорыв в технологии осознанного применения «списков для подглядывания» начинается с Жака Деррида и его книги «Почтовая карточка», где дано развернутое приложение терминов почтовой связи для «нового прочтения» традиционных проблем европейской метафизики. Под влиянием этого текста написана «Телефонная книга» Авитал Ронелл (выяснилось, что телефон прекрасно работает в качестве инструмента философии), а затем и множество других текстов, весьма различных по своей содержательности.

В принципе любая вещь в историческом разрезе может послужить делу философии, не исключая и паяльной лампы. Это как раз о ней писал Норберт Винер: «Для того чтобы генерировать новые идеи, не требуется никакой гениальности, для этого достаточно паяльной лампы с ее шумовым эффектом. Признак гения — это умение отсеивать ненужное». Вообще говоря, все упирается в натренированность метафизического слуха и вкуса. И ничто так не изощряет эти способности, как навык путешественника.

Предлагаемый путеводитель содержит лишь некоторые ориентиры для метагеографического путешествия. Ясно, что каждая из провинций несобственной философии достойна более подробного картографирования, тем более что и границы этих земель весьма изменчивы. В частности, интересно было проанализировать результаты недавней экспансии made in USA.

Скажем, идиотизмы Хаббарда, Карнеги, Роджерса и других служителей культа keep smiling долгое время оставались региональным американским блюдом, разновидностью духовного бигмака. Затем началась послевоенная экспансия в Европу, и вот наконец передовой отряд дианетики высадился и в России, составив определенную конкуренцию чумакователям и отбив у них часть клиентуры. Средой, где проросли чахлые посевы Карнеги и Хаббарда, стали новые конторские служащие, отколовшиеся от философствующих соседей. Прежде их принято было называть «приказчиками», но теперь они дилеры, брокеры и дистрибьютеры: соответственно, всю их совокупность можно назвать общим именем «бройлеры». Бройлерные премудрости (для них тоже есть подходящий собирательный термин — «гузки Буша») столь же далеки от философии, как и общие места здравого смысла; по метафармакологической шкале они суть самые дешевые анаболики. И тем не менее они заслуживают исследовательского интереса, хотя бы в том же ключе, что и адаптированные издания классической литературы для детей с умственной отсталостью, предпринимаемые в рамках программы ЮНЕСКО.

В отличие от бройлеров, верхняя прослойка российского бизнес-сообщества (собиратели первоначальных капиталов и инициаторы ответственных решений, способные отвечать за базар) к похлебке из гузок Буша относится с презрением. Они исповедуют корпоративную философию братвы, своего рода криминальный экзистенциализм, где ключевыми терминами являются «фарт», «пруха», «за падло» и другие емкие понятия из сферы конкретно-всеобщего. Криминальный экзистенциализм практически не исследован, что даже странно, учитывая его несомненную близость к внутренней философии. Духовная нива братвы еще ждет неутомимых путешественников.