Завещание барона Врангеля

— Ваше величество, я хотел бы первым делом поблагодарить вас за «надворного советника». А заодно полюбопытствовать, какова дальнейшая судьба есаула, внезапно нарушившего наше с вами спокойное существование?

Императрица пропустила последний вопрос мимо ушей.

— Вы благодарите меня за награду, и мне остается лишь радоваться собственному великодушию. Нет ничего проще, доктор, как осыпать кого-либо милостями. Право, это ничего не стоит!

Мария Федоровна ожидала от Мэквилла новых вопросов, но доктор многозначительно молчал.

— Ах, да, вы вспомнили о несчастном! Стоит ли он вашего беспокойства… Есаул под надежным оком. Но кто устережет самих сторожей? — почти с библейской философичностью спросила Мария Федоровна то ли Мэквилла, то ли себя.

Смиренно наклонив голову, доктор вкрадчиво произнес:

— Ваше величество, вы давеча верно замечали, что у всякой тайны — две правды. Ведомо ли вам, что Россия и Турция приближаются к опасной черте? Начинать войной царствование — добрый ли знак для нового монарха!

— Вы шутите?! — Мария Федоровна вздрогнула всем телом. Книга выскользнула у нее из рук и упала на пол.

Мэквилл поспешил ей на помощь.

— Отнюдь, ваше величество. Я лишь сообщаю вам как другу то, что завтра станет уделом поля брани.

— Война? Разве ссора вокруг Греции еще не улажена? Герцог обещал действовать с нами заодно. Я верю сэру Уилсону: он подтвердил, что отныне Веллингтон — друг России.

Мэквилл подивился наивности императрицы.

— Это так, ваше величество. Но греки не хотят платить туркам дань за ранее вложенные в их страну турецкие капиталы. Султан требует хотя бы частичного возмещения… Конечно, Англия верна своим обязательствам: генерал Черч надежно защищает Афины. Кроме того, мы предоставили грекам два займа и признали за ними право «воюющей стороны». Вопрос нынче, в том, кто в конечном счете воспользуется привилегиями победителя восстания? Английский кабинет готов и впредь поддерживать Ипсиланти и Маврокордато, но он столь же рьяно выступает против партизанской черни! Австрия и Пруссия не хотят войны с турками. Стоит ли его величеству разрушать Священный Союз ради призрачных надежд победить султана? Одна война породит другую. Восток будет надолго охвачен пожаром междоусобиц.

Императрица с трудом распрямила спину, желая придать своему телу величественную осанку.

— Кто вы? — произнесла она строгим голосом.

— Бывший врач королевского флота…

— Я не о том! — оборвала Мэквилла старуха.

Мэквилл понял, чего она от него добивается.

— Как гражданин своего отечества, я вправе болеть за него, ваше величество. Россия и Англия в равной степени желают свободы грекам. Однако еще раз подчеркиваю, если Николай Павлович хочет единолично решить судьбу Греции… Сэр Уилсон категорически против такой политики!

Услышав знакомое имя, императрица сникла.

— Я всего лишь мать, — голос ее дрогнул.

Мэквилл рванулся с места, чтобы подойти к Марии Федоровне поближе, и при этом задел башмаком за позолоченную ножку стула.

— Ваше величество, этого более чем достаточно! Повлияйте на императора! Я уверен: отношение к туркам навязано ему генералами, кои хотят иссечь в битве с ними офицеров-бунтовщиков, что сосланы на Кавказ. Это ли повод для войны!

Мария Федоровна вспомнила разговор с сыном и тот леденящий душу его взгляд, когда она попросила Николая включить в консилиум, обследовавший Анцимирисова, Мэквилла.

— Он перестал слушать меня, — вырвалось у Марии Федоровны против ее воли. — Если бы вы знали, Гарольд, в каком я трудном положении! Я любила и люблю Константина больше других сыновей. Но его брак с полячкой вынудил меня добиваться, чтобы Саша завещал трон другому…

— Ваше величество, все неестественное становится когда-нибудь уродливым.

Императрица не возмутилась, но и не оставила реплику без ответа:

— Нам не дано знать будущий ход вещей. Не будьте циником, Гарольд! Да, император очень изменился. Кажется, он избегает меня, потому что боится отказать какой-либо из моих просьб.

Мэквилл подумал, что императрица хитрит.

— Ваше величество, я настаиваю… Вы должны уговорить императора не воевать против султана! Король и министр иностранных дел единодушны в этом вопросе.

Мэквилл лукавил. Георг IV находился в глубокой оппозиции к Каннингу. Но сейчас надо было врать. Глядя на императрицу, доктор не заметил, чтобы его слова решающим образом воздействовали на нее. Оставалось пойти на крайнюю меру…

— Ваше величество, ничто не может устоять перед высокой политикой. Даже дружба. Вам ли не знать, какое влияние может оказать на судьбу целой империи сущий пустяк?!

— Какой пустяк? — императрица почувствовала в словах Мэквилла подвох.

— Я имею в виду историю с подменой кубка, — твердо сказал англичанин, испытывая в то же время некоторые угрызения совести.

В следующее мгновение Мария Федоровна почувствовала, как в груди у нее возникла удушающая пустота. У нее заложило уши — весь мир поплыл перед ее глазами…

Мэквилл едва успел подскочить к императрице и подхватить ее падающее тело на руки. Он положил ее на диван, вынул из нагрудного кармашка миниатюрный пузырек с какой-то жидкостью и, накапав ее в платок, поднес к лицу Марии Федоровны. Вслед за тем доктор нащупал пульс… Сердце старухи билось сильней обычного, но крайней опасности в его ритме Мэквилл не усмотрел. Очевидно, у императрицы случился нервный припадок.

Придя в сознание, Мария Федоровна едва слышно произнесла:

— Зачем… зачем вы мучаете меня? Я совершенно невиновна перед памятью Саши. Если я и совершила глупость, то ради блага семьи…

Мэквиллу было жалко старуху, но дело требовало жесткости, даже жестокости.

— Мы все движимы благими порывами, ваше величество. Кассий тоже убил Цезаря из лучших побуждений. Но бог, как известно, не принял этой жертвы. Кто знает, с какой целью вы приказали мне подменить сосуд!

Императрица с большим трудом встала с дивана и тут же наступила ногой на веер, который, в минуту бесчувствия, выпал из ее рук. Перламутровые лепесточки с хрустом разломились на куски… В глазах старухи стоял ужас. Она подняла анемичную руку на уровень глаз, как бы защищаясь от неправедных обвинений доктора.

— Нет! — вопреки ожиданию, голос ее прозвучал так сильно, что Мэквилл испугался, как бы не сбежалась дворцовая охрана.

— Ваше величество, я сделал лишь намек… И все же, как понимать ваше желание подменить сосуд, а после — объявить есаула сумасшедшим?

— Вы убийца? — руки императрицы беспомощно повисли вдоль туловища.

— Да нет же, клянусь честью! Ваше величество, здесь что-то не так… Нам надо объясниться. Из Лондона поступила информация — мне намекнули, что идея отравления исходила от вас. Что вы, в угоду одному человеку, решили посадить на трон Николая Павловича…

Мария Федоровна не могла сдержать слез.

— Что за мерзости вы говорите! На что намекаете?

— Ваше величество, может быть, это и не так, но ведь тайна престолонаследия стала известна в Лондоне задолго до того, как о ней узнали в России! Почва для преступления была готова.

Едва доктор произнес последнее слово, как императрица шатающейся походкой подошла к нему и влепила пощечину.

— Негодяй! Кто посмел сказать вам такое?!

Мэквилл прижал руку к горящей щеке.

— Сэр Уилсон, ваше величество.

— Фрэнсис? — императрица не заметила, как назвала бывшего фаворита по имени. Она не верила своим ушам. Нервы ее окончательно сдали. Она схватила Мэквилла за лацканы фрака и стала что было сил трясти его своими старческими руками.

— Вы лжец! Лжец… — восклицала она все тише и тише и, наконец, обессилев, прежней, шатающейся походкой возвратилась к дивану.

Кровь прилила к лицу доктора. Он был возбужден не меньше Марии Федоровны.

— Коли так… коли вы все отрицаете, я вынужден напомнить вам, как это было. За неделю до кончины императора я сказал вам, что, возможно, его величество отравлен. Я сказал, что весь ход его болезни говорит за это… И вот вы приказываете сделать два сосуда. Наверное, вы точно не желали пересудов. Вам казалось, что признание факта отравления возбудит нездоровые подозрения и пробудит в памяти людей события двадцатипятилетней давности… Я имею в виду насильственную смерть вашего мужа. До начала анатомирования я успел подменить сосуд. Вскрытие подтвердило мои подозрения. Хотим мы того или нет — мы оба связаны тайной. Она должна остаться таковой навеки. При одном условии… Вы уговорите императора не воевать с султаном!

— Уходите… — с мольбой в голосе произнесла Мария Федоровна.

Мэквилл понял, что выиграл поединок.

Санкт-Петербург, 4 августа 1827 г.

Далеко за полночь вдоль пустынной Большой Мещанской в сторону Мойки следовала карета. В ней сидели Прозоров и Годефруа. Полковник размышлял о чем-то своем, а поручик в последний раз проверял пистолеты. Возвращаясь мысленно к событиям позапрошлого года на Сенатской площади, Прозоров вспомнил слова Филарета: революции — при видимом успехе и прорыве вперед — в конечном счете отбрасывают общество назад.

Прозоров удивился, как много мистического вкупе с невежеством всплыло на поверхность российского бытия со смертью Александра. На изломе истории проявились две российские крайности: революционный порыв просвещенных романтиков-идеалистов и мракобесие аристократов, подпираемое кликушами из народа. На чьей стороне монарх — понять не трудно. И все же Прозоров недоумевал: чего ждет царь? В его власти было прекратить расследование «дела есаула», начатое Прозоровым, ибо оно не дало скорого результата. В «промежуточной» докладной записке полковник уведомил Николая, что он просит о продлении следствия. На что император дал благосклонное согласие. И сам полковник не спешил с развязкой этой истории, чувствуя, что финал ее будет совсем неожидаемый.

…Извозчик свернул на Пантелеймоновскую, и вскоре экипаж остановился неподалеку от дома Оливье.

Прозоров спрятал пистолет под пальто, достал уже известный нам десятипенсовик, перемешал его в пригоршне с другими монетами и спросил у Годефруа:

— «Орел» или «решка»?

— «Орел», господин полковник.

Не глядя на монетку, Прозоров препроводил ее обратно в карман.

— Не будем испытывать судьбу, поручик! Сегодня нам не дано проиграть. Итак, оставайтесь здесь и ждите… Чтобы со мной ни случилось, вы должны хранить абсолютное молчание. Мы с вами занимались не тайной императора, но — тайной России! А в случае неудачи нам останется утешиться, что королей чтут при жизни, а их слуг — после смерти.

Годефруа вымученно улыбнулся.

— Будьте осторожны, господин полковник: пистолет заряжен…

Миновав арку, Прозоров огляделся. В подвале горницкой горел свет. Полковник разбудил спящего татарина, сказал ему на ухо несколько слов, после чего смышленый мужик побежал закрывать черный ход. Войдя в дом, Прозоров поднялся на верхний этаж и осмотрел чердачный люк. Все в порядке, на крышке люка висел замок.

Полковник спустился по лестнице на два марша и взялся за стеклянную ручку двери. Закрыто. Он постучал — сначала слабо, потом сильней. В квартире мяукнула кошка. Полковник стукнул третий раз. Он услышал, как скрипнула дальняя дверь, затем раздались звуки шлепающих шагов. Чиркнула спичка — из-под двери к ногам Прозорова скользнул слабый лучик света.

— Кто? — спросили с той стороны по-английски.

— Ваш друг, — полковник наклонился и сунул за порог серебряную монетку.

Звякнула цепочка, хозяин квартиры повернул ключ.

Мэквилл встретил ночного гостя в ночной рубахе, со свечой в руке. В другой он держал поднятую с пола монетку. Взгляд его выражал дикое недоумение, однако серебряный десятипенсовик загипнотизировал его настолько, что доктор не вымолвил ни слова.

— Простите за ночной визит. Оденьтесь… Разговор будет долгим.

Скрестив руки на животе, Прозоров ощутил под пальто дуло пистолета. Мэквилл поставил свечу на тумбочку и молча ушел вглубь квартиры. Прозоров последовал за ним… Когда доктор скрылся в спальне, полковник внимательно осмотрел помещение. Справа, в глухом углу стояли два книжных шкафа. Между ними был узкий проход. Полковник вошел в него и затушил свечу…

Мэквилл вернулся из спальни, держа в руке шестисвечовый канделябр. Поставив его на край большого круглого стола, он с беспокойством поискал глазами полковника.

— Я здесь, — полковник вышел из укрытия. Сняв шляпу, он положил ее возле канделябра. — Вот мы и встретились с вами, господин Мэквилл! — сказал Прозоров то ли с радостью, то ли с насмешкой — Стоило ли гоняться за мной по степям, когда мы могли спокойно побеседовать с глазу на глаз здесь, в Петербурге!

Мэквилл был на удивление спокоен.

— Прошу вас, сударь, садитесь, — он отщипнул от сигары конусовидный конец, прикурил ее от свечи и сел напротив полковника за стол. Небрежно бросив десятипенсовик на столешницу, спросил:

— Как прикажете понимать?

Прозоров усмехнулся.

— Это уж вам лучше знать, доктор. Вы клюнули на приманку, следовательно, Виннер был прав…

— Виннер?! — Мэквилл поморщился, проклиная в душе сбежавшего агента. — Вы пришли шантажировать?

— Упаси Бог! Мы знаем друг о друге столько, что нет нужды транжирить время попусту. Я пришел, чтобы уточнить, кое-какие детали преступления, совершенного в Таганроге. Сущие пустяки! — великодушно пообещал Прозоров и улыбнулся с нагловатостью победителя.

Мэквилл понял: отрицать глупо. Важно другое: сохранить в тайне то, что еще неизвестно полковнику.

— Вы знаете мое положение при дворе… Я близок к царским особам и мог ли я не слышать того, что при мне говорят! Слуги не вольны выбирать господ.

— Бросьте, Мэквилл! Вы не столько слушали, сколько подслушивали и провоцировали на откровения. Не исключено, что в этих целях вы пользовались гипнозом. Не правда ли интересно?.. Императрица думает, будто решает сама, в то время как исполняет чужую волю.

Мэквилл занервничал.

— Зачем вы пришли? — спросил он, вперив в полковника туповато-тяжелый взгляд и проклиная в душе тот день, когда принял предложение Уилсона заменить его в России.

— Я же сказал: кое-что уточнить… Но если вы так спешите, могу пойти вам навстречу. Боюсь, однако, вы пожалеете, что наш светский разговор приобрел черты делового! Итак, начнем с того момента, когда вы спешно возвратились из Таганрога в Петербург… Это было в середине ноября, верно? Император уже болел… Его отравили! К сожалению, исполнителя гнусного преступления не воскресить: повар отправился к праотцам. Но Виннер…

— При чем тут Виннер? — возмутился Мэквилл.

Прозоров улыбнулся.

— Неужели вы полагаете, что ваш подопечный упорхнул этаким ангелом, не оставив после себя и следа? Сэр Уилсон просчитался, назначив вас своим полномочным агентом. Что касается Виннера, то он отбыл на родину лишь после того, как ответил исчерпывающе на все мои вопросы. В том числе и о коварном яде… Это ваших рук дело?

— Неправда! — энергично возразил доктор.

— Хорошо. Если не вы, то кто?

— Не знаю…

— Пусть так, вы избрали не лучший путь к защите. Продолжим экскурсию в прошлое… Мы остановились на том, что вы прибыли в столицу и прямо с дороги направились в покои императрицы. Не знаю, как именно проходила ваша встреча, но в конце концов Мария Федоровна согласилась на подмену сосуда.

— Это не моя идея! — запротестовал Мэквилл.