Океан. Выпуск одиннадцатый

В тот раз я потерял счет времени. Но выдержал испытание на прочность — от злости на море, на погоду и, конечно же, от чувства ответственности.

Еще не успев привязаться к кнехту, я уже был окачен холодной водой с ног до головы. Но это было лишь начало. Вода еще не обожгла, не ужалила колючими иглами тело, разогретое теплом машинного отделения. Вскоре она все-таки нашла лазейки в прочной одежде. От морской соли стали слезиться глаза. В конце вахты я уже ничего не слышал, ни о чем не думал и ничего не видел, кроме участка пляшущих передо мной волн. «Увидеть мину как можно дальше от катера, — только одна эта мысль жила во мне. — Как можно дальше…»

К счастью, мина нам тогда не повстречалась. Окончилось время вахты, и застучал топорик, вырубая изо льда мой примерзший накрепко бушлат. Пришла смена! На душе стало радостно — выдержал! В ледяном панцире смерзшегося капкового бушлата и ватных сосульках-брюках двигаться самостоятельно было невозможно. Обычно в таких случаях матросов обвязывали бросательным концом и подтягивали к люку машинного отделения. Так и меня «повезли». На ходу мельком посмотрел на командира. Он стоял в люке рубки — неизменное место командира в походе и в бою. Из разреза опущенного подшлемника глядели строгие, внимательные глаза. Два часа он смотрел вместе со мною по курсу, видел меня и знал, каково мне там, на носу, под ударами волн. Очень хорошо знал, так как сам был тоже мокр — соленая водяная россыпь доставала его и в рубке.

«Я-то сейчас отогреюсь, а ему еще стоять да стоять», — подумалось мне.

Командир ответил на мой взгляд молчаливым кивком головы.

— Живой? — шутливо спросили друзья в машинном отделении, приваливая меня к мотору. — Ничего, сейчас будем оттаивать.

Думал, после такой купели будет высокая температура. Но не заболел. Никто не заболел и из других членом команды, стоявших эту «мокрую» вахту.

За время службы на «БМО-519» мне пришлось участвовать во многих жарких схватках с врагом. Но особенно запомнился один бой с фашистскими самолетами. Произошел он 4 августа 1944 года. Тогда катера нашего дивизиона стояли рассредоточившись в небольшой и тихой бухте Гакково.

Наш корабль ошвартовался к бочке примерно посередине бухты. Командира вызвали в штаб дивизиона. На берегу по делам службы находились боцман, комендоры, один рулевой, акустик. За старшего оставался рулевой К. Ладик.

День был теплый, безветренный. Солнце щедро светило, над водой парили чайки. Казалось, война идет где-то далеко, а здесь только мир и покой.

Однако тишина оказалась обманчивой. Ровно в полдень со стороны моря донесся ровный, нарастающий гул моторов, в небе над горизонтом появились черные точки. На мачте берегового наблюдательного поста взвились два флага «твердо». По коду это означало: «Самолеты противника!»

Мгновенно заработали моторы катеров. Раздались первые выстрелы, навстречу быстро приближающимся вражеским самолетам полетели очереди трассирующих пуль и снарядов. Наш рулевой Ладик также объявил боевую тревогу и рванул обе рукоятки машинного телеграфа на сектор «Вперед, самый полный!». Мотористы Владимир Исаков и Анатолий Казаков включили муфты сцепления, и катер уверенно начал набирать скорость. Времени отдавать швартовый конец не было, и катер, сорвав бочку с якоря, потащил ее за собой.

Команда верхней палубы была уже на своих постах, у орудий и пулеметов. Расчет нашей пушки — наводчик Леонид Ясинский, заряжающий Григорий Максимов и я, подносчик снарядов, — открыл огонь по ближайшим самолетам.

Мы успели сделать лишь несколько выстрелов, как над катером метнулась тень «юнкерса» и справа у борта упали бомбы. Корабль качнуло, столбы воды от взрывов взметнулись вверх и тяжело обрушились на корму. Осколки со звоном ударили по борту, по щиту нашего орудия, по рубке и ходовому мостику. Взрывной волной меня кинуло на кранец первых выстрелов, в нос и рот ударило сладковато-тошнотворным запахом взрывчатки. Боли не почувствовал. «Жив! — мелькнула мысль. — Надо стрелять!.. Стрелять!..»

Но стрелять было некому. У орудия лицом вниз неподвижно лежал Ясинский. Рядом — Максимов с окровавленной головой. Опираясь на руки, он пытался подняться. Я рывком встал и бросился к нему, хотел помочь.

— Гриша… Гриша… Как же так? Встань, поднимись, Гриша! — умолял я его. — Надо встать… Надо стрелять…

Не поднялся Гриша. Один осколок попал ему в висок, другой пробил грудь чуть пониже сердца. Теряя последние силы, Максимов прошептал:

— Не надо, друг, оставь меня… Я не смогу… Иди… действуй сам…

Вокруг шел бой. По всей бухте рвались бомбы, гремели орудийные выстрелы, трещали пулеметные очереди. «А наша пушка молчит», — промелькнуло в сознании.

Не помню, как я оказался у орудия. Оно было не заряжено. Рванулся к кранцу, достал снаряд, зарядил. И взялся за наводку. Угол подъема ствола довел до угла пикирования ближайшего «юнкерса» и выстрелил. Раз… другой… третий… Работал изо всех сил. Секунда — вынут снаряд из кранца. Секунда — дослан в орудие. Еще секунда — выстрел… Стрелял молча, стиснув зубы, не видя ничего вокруг, кроме своей пушки и вражеских самолетов, понимая, что только эффективный заградительный огонь может сейчас спасти катер.

Очередной надсадный свист заставил на мгновение замереть. Бомба! Попадет или нет?!

Два мощных взрыва раздались совсем рядом. Снова сильно толкнуло от орудия. Я отлетел в сторону. Видел: осколком вырвало большой кусок броневого щита у орудия.

С трудом поднялся, бросил взгляд на рубку. Соседний пулемет молчал. Пулеметчик Борис Васильев стоял, болезненно улыбаясь, и смотрел на перебитые пальцы рук. У рубки неподвижно лежал другой пулеметчик — Гена Ампилогов. Крупным осколком ему оторвало ногу. Носовое орудие тоже молчало…

А с кормы заходил на боевой курс очередной «юнкерс».

— Стреляй, Боря! Стреляй! — почему-то крикнул я и тут же понял, что не может он стрелять. И никто не сможет на нашем катере.

Опомнившись, опять бросился к своей сорокапятке. Выручай, родная! Заученно, почти механически выполнил все операции по заряжанию: принес снаряд, дослал в казенник, прицелился — и снова открыл огонь…

Стреляя, не обращал внимания на разрывы бомб, на жужжание пуль и осколков. Азарт боя захватил полностью, все умение, натренированность, умноженные на лютую ненависть к врагу, — все было вложено в одно стремление: стрелять! Стрелять!.. Бить их, пока есть силы, пока бьется сердце!..

Израненный, опустевший, наш катер, делая крутые повороты, несся по вспененной поверхности бухты, а кормовое орудие било и било. И вот один из снарядов угодил в «юнкерс»! Мотор его вспыхнул. Оставив густой шлейф черного дыма, фашистский самолет упал в море.

Позже мы узнали, что тот бой в бухте Гакково длился всего несколько минут. В налете участвовало восемнадцать «юнкерсов». Два из них были сбиты зенитным огнем кораблей. Один оказался на моем счету.

После боя нам было разрешено подойти к пирсу. На берегу нас встречали командир и другие члены команды катера. Они с тревогой наблюдали за нашими действиями.

— Действовали правильно. Молодцы! — сказал командир и каждому из нас пожал руку.

Молча простились с погибшими комендорами. Раненых погрузили в санитарную машину. Командир подошел к ним, громко, чтобы слышали все, сказал:

— Поправляйтесь быстрее и возвращайтесь на катер. Жду вас, экипаж пополнять не буду.

Слово свое он сдержал.

Николай Портенко,

юнга торпедного катера

НА ТОРПЕДНОМ КАТЕРЕ

В походе на торпедном катере ощущение такое, будто летишь над морем. Монотонно гудят моторы, бьет в лицо ветер, несутся навстречу волны-непоседы, разлетаясь из-под киля белой пеной. Корпус катера содрогается, а люди напряжены. Каждый член экипажа на своем месте…

Именно таким запомнился мне тот поход летним днем 1943 года. Группа торпедных катеров под командованием старшего лейтенанта М. М. Пьянова следовала из Кронштадта к Лавенсари, передовой базе КБФ. Погода нам благоприятствовала, сведений о наличии на нашем пути сил противника не было. И казалось, что поход обойдется без осложнений.

Устроившись у своего пулемета ДШК, я внимательно осматривал порученный мне сектор наблюдения.

Моя служба на флоте только начиналась. Всего два месяца назад я прибыл в Кронштадт вместе с другими выпускниками Соловецкой школы юнг ВМФ и был направлен в бригаду торпедных катеров. Сбывалась моя сокровенная мечта.

С первых дней Великой Отечественной я рвался на фронт, особенно летом 1942 года, когда фронт стал приближаться к берегам Волги (жил я в ту пору в Саратовской области). Вместе с другими ребятами-комсомольцами я несколько раз обращался в комитет комсомола с просьбой направить в действующую армию. И все мы неизменно получали отказ. И вдруг — в июле или августе, точно сейчас не помню, — пришла весть: объявлен набор добровольцев в Школу юнг Военно-Морского Флота. Конечно, я сразу же подал документы. Комиссия сказала: «Годен». И вскоре вместе с другими счастливчиками я отправился в неблизкий путь к Белому морю, на Соловецкие острова.

Трудностей было немало. Жили в палатках, строили землянки, затем приспособили для жилья и занятий помещения бывшего монастыря. Обслуживали себя сами. Помнится, особенно доставалось нам в зимнюю пору при стирке белья в проруби. Руки коченели, мокрые тельняшки и робы леденели на глазах. Тяжело было, но мы все преодолевали, упорно учились, понимая, что боевая обстановка потребует от нас и выносливости, и высокого мастерства. Весной 1943 года после сдачи экзаменов нас, четырнадцать выпускников, обучавшихся специальности боцмана торпедного катера, откомандировали на Балтику.

И вот первый поход.

До боли в глазах всматриваюсь в море и небо. Пустота бездонная. И вдруг из-за горизонта наплывают точки. Птицы? Нет, слишком ровный полет. Быстро приближаются, растут в размерах…

— Самолеты противника слева! Угол места… Дистанция… — кричу тревожно и хватаюсь за рукоятки пулемета.

Как учили, так и действую.

— Есть! — отвечает командир и смотрит вправо — там неровной цепочкой вырисовывается несколько силуэтов малых кораблей. Угадываю: катера явно вражеские, идут нам наперерез.

Вот тебе на́: и с неба и с моря.

Катера перестраиваются. Наш «ТКА-96» отворачивает влево и прибавляет скорость.

— По самолетам противника, огонь! — командует командир лейтенант Самарин. Один из «юнкерсов» уже начинает заходить на боевой курс. А за ним и другой выстраивается.

— Есть открыть огонь по самолетам! — кричу я, но уже не слышу своего голоса. Гул нарастает. Заработали пулеметы.

Сквозь прицельную рамку «юнкерс» кажется необычно большим. Нажимаю на гашетку и чувствую, как меня трясет. Тяжелый ДШК словно хочет вырваться из рук.

В критический момент, когда из бомболюков вывалились предназначенные для нас бомбы, лейтенант резко кладет руль вправо и выводит катер из-под удара. Бомбы рвутся в стороне. «Юнкерс» зловещей тенью мелькает на фоне серого неба и уходит.

В атаку выходит его напарник. Он падает на нас, и кажется, что он вот-вот врежется в катер и разнесет его в щепки.

Стараюсь дышать ровнее, не торопиться… Однако и не медлить. Крепко сжав рукоятки пулемета, посылаю в самолет длинные очереди. «Вот тебе!.. Вот… Посмотрим, кто кого…»

И — попал. Сначала глазам своим не поверил: неужели сбил?

Задымил проклятый «юнкерс», резко отвернул и свалился прямо в море.

Меня будто подбросило от радости.

— Ура-а-а! Есть!

На какое-то время даже рукоятки ДШК выпустил. Глянул на лейтенанта, а он указывает рукой вправо и что-то кричит. Посмотрел в том направлении: прямо на нас несется фашистский сторожевой катер и изо всех своих стволов бьет… Разворачиваю ДШК, ловлю фашиста на мушку и жму на гашетку.

Наверное, я уже освоился с боевой обстановкой. Перестал нервничать, вошел в ритм. А после того как сбил самолет, и уверенности прибавилось. Так врезал по немецкому катеру, что первой очередью поджег его. Было хорошо видно, как он загорелся. Фашисты заметались по палубе, катер стал отворачивать и, прикрывшись дымовой завесой, поспешил уйти…

Все катера действовали в том бою отлично. Признаюсь, наблюдать за картиной боя не довелось — занимался своим делом. Но видел, что и воздушный налет, и атаки вражеских катеров были успешно отбиты. Вскоре весь наш отряд благополучно прибыл в свою базу на остров Лавенсари.

— Молодец, юнга! — сказал мне тогда лейтенант Самарин. — За сбитый «юнкерс» спасибо. Представлю к ордену.

— Служу Советскому Союзу! — ответил я.

А через некоторое время мне вручили орден Отечественной войны II степени.

Это была моя первая боевая награда. Но не последняя. На «ТКА-96» я служил до конца войны и участвовал во многих жарких делах. Однажды на минной постановке в Выборгском заливе мы попали под сильный огонь вражеской береговой артиллерии. От прямого попадания катер загорелся. Пламя угрожало минам, которые еще оставались на борту, и цистернам с бензином. Командир приказал мотористу Ивану Зимацкому и мне ликвидировать пожар. Не обошлось тогда без ожогов, но огонь мы потушили.

Позже мы участвовали в десантных и конвойных операциях, действовали на коммуникациях врага, прошли путь от Кронштадта до порта Свинемюнде[3] и острова Борнхольм. К первому ордену у меня добавился второй, две медали Нахимова, медали «За отвагу», «За победу над Германией». Для меня, юного балтийца, это было большой радостью.

О фронтовых буднях нашего экипажа можно рассказать очень много. Каждый выход в море был сопряжен с немалым риском, каждая схватка с врагом была не на жизнь, а на смерть. Но расскажу еще об одном эпизоде.

Было это в начале октября 1944 года. Войска Красной Армии вели наступление в советской Прибалтике. Корабли КБФ выходили на просторы Балтийского моря. Началось освобождение Моонзундских островов. Темной осенней ночью наши катера с десантом подошли к острову Эзель (Сааремаа). Несмотря на все принятые меры предосторожности, скрытно высадить пехотинцев нам не удалось. Немцы обнаружили нас на подходе и открыли сильный огонь.

Как всегда в бою, я был у пулемета. По приказу командира начал вести ответную стрельбу. Заговорили огневые средства и на других кораблях. Завязалась ожесточенная схватка за высадку. Стрелял я по вспышкам на берегу, стараясь подавить наиболее опасные точки противника в том месте, где нам предстояло высаживать десантников.

Азарт боя полностью захватил меня. Казалось, ничего вокруг не вижу и не слышу — только огненные сполохи впереди и трескотню моего ДШК. Вдруг чувствую: катер сбавил ход и стал сбиваться с курса. Глянул в боевую рубку — командир наш, лейтенант Самарин, оперся грудью на штурвал, еле держится. И вот-вот упадет.

«Ранен», — мелькнула мысль.

Перебираюсь в рубку, спрашиваю:

— Товарищ лейтенант, что с вами?

— Кажется, задело малость, — отвечает. — Ничего…

А сам теряет уже последние силы.

— Разрешите, перевяжу…

— Не надо. За штурвал становись… Веди катер к берегу, высади пехоту… Обязательно…

И окончательно ослабел, штурвал из рук выпустил, падать стал. Тут его старшина мотористов Глатоленко подхватил. А я за рукоятки штурвала взялся.

Ведь на катерах служба была такая, что каждый член экипажа двумя-тремя специальностями владел. А поскольку я в Школе юнг на боцмана учился, то и сигнальное и рулевое дело знал.

…Не знаю точно, сколько продолжался бой.

Мне удалось довести наш «ТКА-96» до места высадки. Там десант высадился и с ходу пошел в наступление. А я повел катер в базу. На отходе атаковали нас немецкие БДБ (быстроходные десантные баржи). Пришлось выходить в торпедную атаку. Первую торпеду мы выпустили неудачно, зато вторая угодила точно. И пошла та БДБ на дно.

К утру были мы в базе. Раненого лейтенанта отправили в госпиталь. Катер подремонтировали. Вскоре к нам лейтенант Самарин вернулся, и мы не расставались с ним уже до конца войны.

ФЛОТ ВЕДЕТ БОЙ

Ю. Адрианов

БАЛЛАДА О КОРАБЛЯХ РУССКОГО ФЛОТА

Алый стяг. Андреевский флаг. Колышут ветры легенд — Бриг «Меркурий», Крейсер «Варяг», Стремительный лидер «Ташкент». …Мгновенье предгрозовой немоты, Ветер вспорхнул и сник, Пушек султана Черные рты Смотрят, на легкий бриг. Чтобы врага и смерть посрамить, Казарский решает так: «Накрепко к мачте гвоздями прибить Российского флота флаг! И пусть последний офицер, Кто еще будет живой, Из пистолета возьмет на прицел Погреб пороховой!» Сталью эскадры взятый в кольцо, Пламенем дышит «Варяг». Руднев, от дыма закрыв лицо, Хрипло командует так: «Раненых в шлюпки, Кингстоны открыть, Не прекращая бой!» Между жизнью и смертью нить Тонкой дрожит струной. Вот и пришел последний аврал, Помни всех павших, Русь! «Вахтенный, срочно поднять сигнал «Гибну, но не сдаюсь!». …С неба свинцовый дождь моросит, «Юнкерсов» новый налет, А за кормою Новороссийск И Севастополь ждет! На палубу падают мертвой змеей мили отстрелянных лент. Снова бой Ведет голубой, израненный лидер «Ташкент». И командир Ерошенко тогда Передает под огнем: «В трюмы вновь поступает вода. Курс не меняем. Прием…» В память, как в порты родные, вошли, Славы чеканя слова, Флота российского корабли — мужества острова. Алый стяг. Андреевский флаг. Колышут ветры легенд Бриг «Меркурий», Крейсер «Варяг», Стремительный лидер «Ташкент».

И. Подколзин

СВЕТ НАД ГОРИЗОНТОМ

Повесть

Глава 1. НЕОБЫЧНОЕ ЗАДАНИЕ

На плавбазе бригады подводных лодок в маленькой каюте по правому борту, что была рядом с кубриком, отведенным для личного состава лодки «Щ-17», сидел ее командир и замполит. Было как раз то время в строгом распорядке дня, когда перед ужином оставалось несколько ничем не заполненных минут. Из открытого настежь иллюминатора доносился шум порта: тарахтели по стыкам рельсовых путей развозящие боезапас вагонетки, поскрипывали блоки, слышались голоса людей, какие-то команды. Пахло водорослями и смолеными канатами.

Смеркалось. Но света еще не зажигали, чтобы не закрывать иллюминаторы маскировочной броняшкой. Несмотря на мелкий дождик, зарядивший с полудня, было тепло, парило.

— Хотелось бы знать, что нас ждет в будущем? — думая о чем-то своем, спросил Долматов.

— Могу, комиссар, дать точный ответ: ужин, короткий отдых и, как тебе известно, выход в море. Топить фрицев будем.

— Ну зачем так приземленно, командир? Я имел в виду будущее в широком смысле, философски.

— А-а-а… Философски, говоришь… Тогда пойдем поужинаем. Сытому думается лучше.

Офицеры оделись и вышли в коридор.

Когда они огибали здание столовой — длинный дощатый барак, от которого за сотню метров тянуло запахом щей и подгорелого сала, — прямо на них, чуть не сбив с ног, выскочил матрос.

— Товарищ командир, — выпалил он, задыхаясь от быстрого бега, — к адмиралу вас. Срочно. И вас, — кивнул заместителю по политической части, — тоже.

В каюте комбрига над столом склонились несколько старших офицеров.

— Товарищ адмирал, — Ольштынский шагнул вперед, — командир подводной лодки «Щ-17» капитан-лейтенант Ольштынский и заместитель по политической части старший лейтенант Долматов прибыли по вашему приказанию.

— Добро. Прошу сюда. — Адмирал, высокий, плечистый, с наголо обритой головой, указал на свободное место у стола. — Поближе, пожалуйста.