Звезда упала

Теперь предстояло самое главное. Вера сходила в чулан, принесла высушенные мухоморы. Не зря когда-то нашла их в лесу, вот и пригодились. Не ведала только, что для самой себя собирала.

Ядовитые, скукожившиеся грибы она положила в кастрюльку, залила водой, поставила кипятиться. Сама, ожидаючи, села рядом, внимательно оглядела дом, не забыла ли чего напоследок.

Один угол кровати оказался неаккуратно застелен. Вера подошла, поправила, теперь всё как будто хорошо, ровно.

Она потянула носом, отвар был готов, запах от него шёл гадкий, тошнотворный. Сняла кастрюльку с огня, перелила тёмное, густое варево в чашку. Подождала чуток, пока остынет, в последний раз взглянула на фотографии на стене и решительно, давясь от отвращения, сделала первый глоток.

Генрих Штольц решил заехать к Вере рано, до работы. Хотел на этот раз сам завезти ей продукты, не посылать Пауля, знал, что она его терпеть не может. Заодно предполагал поговорить с ней несколько минут наедине, рассказать о письме, которое получил от отца. Сегодня предстояло много дел, из штаба вчера пришёл новый приказ, требующий немедленного выполнения, и он не знал, когда потом сумеет вырваться.

Но даже жёсткий, неприятный приказ не мог изменить его превосходного настроения. Война есть война, ничего не поделаешь, и она, к сожалению, затягивается, но в каком-то смысле ему это даже на руку. Петер Бруннер, конечно, сукин сын, но надо отдать ему должное, он снял с него целый круг проблем. Организатор Бруннер безусловно отменный. По крайней мере партизаны, которые держат в напряжении все оккупационные войска, обходят Дарьино стороной. По сравнению со многими другими населёнными пунктами здесь, слава богу, более-менее тихо.

Яркое весеннее солнышко навевало отрадные мысли. В конечном счёте, жизнь только начинается и всячески благоприятствует ему, Генриху Штольцу, которому вскоре предстоит стать отцом прелестного ребёнка. В том, что ребёнок будет прелестным, он не сомневался.

«Опель-Адмирал» остановился около хорошо знакомого ему дома. Даже к этому бревенчатому, грубо сработанному строению Генрих испытывал теперь умиление. Здесь его будущему младенцу суждено провести свои первые дни, прежде чем он окажется в нормальном, цивилизованном, достойном его древнего рода месте.

Генрих выскочил из машины с большим пакетом в руках.

Улыбаясь, подошёл, постучал в дверь.

– Вера!

Ответа не последовало.

Генрих Штольц постучал ещё несколько раз, потом осторожно приоткрыл дверь, вошёл внутрь, потягивая носом.

Отвратительный горьковатый запах стоял в комнате. Вера, скрючившись, в беспамятстве лежала на полу, тяжело дышала. Лицо было бледное, в испарине, в глазах стояли слёзы, изо рта, образуя небольшую лужицу, сочилась чёрная пена.

– Что ты с собой сделала? – отчаянно, догадываясь, в чём дело, крикнул Генрих. – Зачем?

Она вдруг произнесла что-то невнятное, потом криво улыбнулась. Взгляд её блуждал, ни на чём не задерживаясь.

Эта бессмысленная улыбка ужаснула Генриха. Он упал на колени, приподнял её, встряхнул несколько раз, и Веру тут же обильно вырвало тёмной, вязкой и мерзкой жидкостью.

Генрих, придерживая одной рукой на весу голову Веры, два пальца другой засунул глубоко ей в горло, провоцируя на новые рвотные спазмы. Так он проделал несколько раз, до тех пор, пока рвать ей стало уже нечем, из горла пошла лишь одна желчь вперемешку с коричневой слюной.

Генрих вспомнил, что в машине, в аптечке, лежит слабительное, заботливо переложил любимую женщину на кровать и бросился вон из дома.

Часа через полтора Вера пришла в себя. Сумрачный склизкий туман, в который она провалилась, рассеялся, она с удивлением увидела, что лежит на постели и рядом сидит Генрих, с тревогой глядит ей в лицо.

Вера закашлялась, инстинктивно схватилась за горло, оно сильно саднило.

Теперь она окончательно поняла, что произошло. Глаза её потемнели от отчаяния. Всё оказалось напрасно. Ничего не вышло. Её постигла ужасная неудача.

Он вытащил её с того света, этот проклятый безумный немец, спас на утеху себе, опять обрёк на эту дикую муку.

Она по-прежнему обречена жить.

– Тебе уже лучше? Какое счастье, что я подоспел вовремя, – тихо шептал Генрих. – Молчи, ничего не говори. Это я виноват. В таком состоянии тебя не следовало оставлять одну. Прости меня! Больше это не повторится! Я уже всё продумал. Завтра я отвезу тебя в Западный лес на хутор Лесной. Там сейчас живут Адам и Ханна Гальдер, старинная немецкая семья. Тебе у них понравится. Прекрасные люди, я их знаю ещё по Кёльну. Чем-то похожи на моих родителей. Я договорюсь, они присмотрят за тобой ближайшее время, пока я получу разрешение на твой отъезд. Мне нужно подготовить для тебя документы, охрану… Признаться, мне будет очень нелегко расстаться с тобой. Как же ты меня напугала, моя дорогая!..

Он нагнулся над ней, ласково обнял, прижал к себе.

По лицу Веры покатились слёзы.

А она-то считала, что больше уже никогда не будет плакать, что с этим покончено навсегда, так же, как и со всем остальным.

Как же она ошиблась!..

ГЛАВА 23 ХУТОР

Семья Гальдер, равно как и вся небольшая колония этнических немцев, проживала в Светозёрской области испокон веков, чуть ли не с петровских времён. Свято соблюдали передаваемые из поколения в поколение семейные традиции, следили за чистотой немецкого языка. Во время революции, в семнадцатом году часть немцев, включая ещё сравнительно молодых тогда Адама и Ханну с двенадцатилетним сыном Францем, бежала из России. После долгих скитаний добрались, в конце концов, до исторической родины, где и осели в пригороде Кёльна.

Франц Гальдер в отличие от родителей быстро адаптировался на исторической родине, вырос, уехал в Берлин, сделал там блестящую военную карьеру, стал одним из любимых генералов Гитлера, начальником штаба сухопутных войск вермахта. Что же касается Адама и Ханны, то они так никогда полностью и не прижились на новом месте. Оба ревностно следили за военными действиями и, как только узнали об оккупации Светозёрска, решили воспользоваться положением сына и его покровительством, чтобы вернуться обратно на хутор, на котором прошла когда-то их молодость.

Франц поначалу пытался возражать против этой безумной с его точки зрения затеи, но Адам, обладавший упрямым характером и определённым влиянием на сына, настоял на своём, Франц в конце концов сдался. Западный лес, как называли небольшую, обиняком стоявшую часть большого светозерского лесного массива, к этому моменту был полностью очищен от партизан и буквально нашпигован немецкими патрулями. Начальнику штаба Гальдеру было обещано, что будут приняты все возможные меры, обеспечивающие максимальную безопасность его родителей. Патрулирование вокруг хутора было усилено, и упрямые старики после двадцати четырёх лет отсутствия с радостью вернулись в родные места.

Дом, переживший за эти годы всевозможные перипетии отечественной истории, включая коллективизацию и войны, стоял пустым, разграбленным, но тем не менее в целом сохранился хорошо, разве что полностью оказалась разрушена конюшня и сгорел один из стоявших чуть поодаль амбаров. Впрочем, супруги Гальдер с помощью выделенных для этой цели полдюжины солдат довольно быстро восстановили понёсшее ущерб хозяйство.

Хутор Лесной полностью оправдывал своё название, поскольку находился на далёкой, глухой, закрытой со всех сторон поляне. Густой, казавшийся непроходимым бор недружелюбно шумел вокруг.

Вера сразу почувствовала себя неуютно, надежда сбежать отсюда, которую она лелеяла всю дорогу, исчезала по мере того, как они всё дальше углублялись в лес, и окончательно рухнула, как только она увидела хутор.

Это была почти что тюрьма , унылая, чрезвычайно крепко сколоченная тюрьма, хотя и без решёток, и семья Гальдер, пожилая пара, вышедшая из дома им навстречу, была определена ей в надсмотрщики.

Нет, так нельзя думать, ни в коем случае!

Она должна радоваться, что оказалась в немецком доме, что больше не надо прятаться, не надо скрывать свой нагло растущий живот. По крайней мере, хоть в этом она получит какое-то облегчение.

И люди эти, может быть, не такие уж плохие…

Вера стояла между ними в наглухо застёгнутом пальто, настороженно посматривала вокруг, старалась держаться спокойно изо всех сил. У ног её шофёр Пауль поставил чемодан, который она так толком и не разобрала с того самого рокового дня, когда они с Надей ждали деда Семёна около конторы.

А почему, спрашивается, не разобрала?

Видимо, несмотря ни на что, подспудно надеялась, что всё изменится и можно будет уехать.

Какая глупость! Разве непонятно, что никакой надежды уже нет и в помине.

Дальше – только хуже!..

– Дорогая, постарайся не скучать, прошу тебя. Я буду навещать тебя как можно чаще, – бодро пообещал Генрих Штольц.

Обнял Веру, поцеловал в холодные неживые губы.

Немногословные супруги Гальдер, строгие её охранники, вежливо отвели глаза. Генрих шагнул к ним, внушительно произнес:

– Ещё раз благодарю вас, господа. Я доверяю вам самое драгоценное, что у меня есть – мою невесту и моего будущего ребёнка.

Веру передёрнуло от этих слов, она закашлялась, чтобы скрыть реакцию.

– Мы всё понимаем, герр Штольц, – надтреснутым голосом ответила её надсмотрщица фрау Гальдер, сухопарая седая женщина. – Ни о чём не беспокойтесь, ваша невеста в надёжных руках.

– Езжайте спокойно, герр Штольц, – подтвердил её угрюмый супруг, высокий, крепкий, бородатый старик. – Мы позаботимся о ней. Всё будет в порядке.

Генрих удовлетворённо кивнул, повернулся, прощально помахал Вере. Не дождавшись её ответа, сел в машину.

Хлопнула дверца. Хлопок тут же отозвался далёким насмешливым эхом. Чёрный автомобиль развернулся, вырулил на лесную дорогу и быстро исчез.

Какое-то время над поляной ещё витал удаляющийся звук мотора, но потом растворился и он, ничего, кроме шума леса, больше не было слышно.

Вера похолодела, почувствовала, как кожа покрывается мурашками. Липкие щупальца страха подползали, подкрадывались, всё крепче сжимали её раздувшееся тело под длинным, тёмно-коричневым пальто.

Эта пара, в полной власти которой она теперь оставалась, внушала ей неосознанный дикий ужас. Они казались ей не настоящими, живыми людьми, а жуткими персонажами из страшной детской сказки, Кощеем Бессмертным и Бабой-Ягой, лицемерно принявшими человеческий облик и поджидавшими свою очередную жертву.

Впервые Вера с тоской подумала о Генрихе. Как он мог её здесь оставить?!

Все её благие намерения заставить себя думать иначе полетели прахом. Никакой радости и никакого облегчения она не испытывала.

Она была совершенно одна посреди лесной глухомани, и они, её тюремщики, могли творить с ней, беспомощной и беременной, всё, что им заблагорассудится.

– Пойдём в дом, дорогая, – с натянутой улыбкой обратилась к ней фрау Гальдер.

По-русски она говорила почти чисто, с еле уловимым акцентом. Вернее, даже не с акцентом, а с какой-то особой интонацией, придающей её речи жёсткое, неприятное звучание.

– Я покажу тебе твою комнату. Адам, возьми чемодан.

Они направились в дом. Вера безмолвно и понуро шла между своими стражами.

Тяжёлая дубовая дверь тюрьмы открылась, пропуская их внутрь, и затем плотно захлопнулась за ними, вновь отозвавшись где-то издевательским эхом.

ГЛАВА 24 ОБЕЩАНИЕ

Генрих Штольц сидел за своим рабочим столом и хмуро читал полученные утром сводки. Вести из штаба последнее время приходили всё более тревожные, война грозила стать затяжной. К сожалению, то, что он так хорошо распланировал, не произошло. Командование отказало ему в коротком отпуске, о котором он просил, чтобы отвезти Веру домой, в Германию. Он получил суровый ответ, что пока на Восточном фронте идут тяжёлые кровопролитные бои с русскими, об отпуске нечего и думать.

В принципе он понимал, что начальство право. Хоть война и обходила Дарьино стороной и фронтовые части сюда не попадали, но приходилось, тем не менее, всё время быть начеку, поскольку немецким оккупационным войскам постоянно досаждали всё более активизирующиеся партизаны. Особенно нагло действовал отряд некоего Тимофеевского, который, несмотря на постоянные усилия немцев, никак не удавалось уничтожить. Так что уезжать нельзя было даже ненадолго. Мало того, следовало просить подкрепления для усиления сравнительно небольшой, дислоцированной в посёлке части.

В общем, Вере придётся рожать здесь. Утешало, что она находится в надёжных руках, в безопасном месте, спокойно вынашивает там их ребёнка. А уж к родам он всё подготовит. А дальше будет видно, даст бог, немецкая армия снова продолжит энергичное наступление, война закончится и они сразу смогут уехать и пожениться. Он выйдет в отставку, и они наконец заживут одной счастливой семьёй…

Раздался стук в дверь, прервавший эти радужные мысли.

– Войдите, – сказал Генрих, поднимая голову.

Дверь открылась, в дверях возник Петер Бруннер.

Малоприятный человек, ничего не скажешь, Веру можно понять. Лицо, как всегда непроницаемое, догадаться, о чём он думает, невозможно.

– К вам фрау Антонова, штурмбанфюрер, – объявил адъютант.

– Пусть войдёт.

Надя взволнованно переступила порог кабинета. Она давно собиралась прийти сюда, но всё никак не получалось. Да и сегодня вышло на самом деле случайно. Вдруг стало известно, что Вернера Штефнера не будет до вечера, и она быстро отпросилась на часок.

Дольше тянуть было невозможно, прошло уже десять дней, как Вера исчезла. Случайно удалось узнать от вездесущей тёти Паши, что её куда-то увезла машина Штольца и с тех пор никто её подругу не видел и не слышал.

Надя прекрасно понимала, что приход в комендатуру дело весьма рискованное. Стоит только Генриху захотеть, и её могут запросто уничтожить как досадливую ненужную помеху.

Но больше терзаться неизвестностью она не могла. Вера – единственно родной у нее человек. Будь что будет, но она потребует у Штольца ответа, он обязан сказать, где находится Вера, жива ли…

Генрих Штольц встал навстречу вошедшей, любезно улыбнулся. Он симпатизировал Наде, хорошо, что у Веры есть такая преданная и любящая подруга. В Германии ей будет на первых порах недоставать подобного близкого человека. Впрочем, может, это и к лучшему?! Тем сильнее она привяжется к нему, полюбит его всерьёз, глубоко.

– Какой приятный сюрприз! – воскликнул Генрих.

Он впервые говорил с Надей по-русски, с сильным акцентом, ошибаясь. Однако старался, прилежно выговаривал незнакомые чужие слова.

– Что я могу вам помочь, дорогая Надя?

Надя, всю дорогу репетировавшая вежливую преамбулу своего обращения к нему, от неожиданности всё сразу забыла.

– Куда вы дели Веру? – требовательно спросила она. – Что с ней?

Генрих снова улыбнулся, на этот раз её несдержанности.

С ответом он не спешил, раздумывал, стоит ли посвящать Надю во все детали, нет ли в этом какой-либо опасности для него.

Надя тревожно вглядывалась в строгое лицо немецкого коменданта, волновалась всё сильнее, по-своему растолковывала его молчание.

– Я требую, чтобы вы мне сказали! – настойчиво произнесла она. – Что вы с ней сделали? Где она? Вы её убили, да?

– Садитесь, Надя! – приказал Генрих.

Она покорно опустилась в мягкое кресло, по-прежнему не сводила с него выжидающих, тёмно-зелёных глаз. Зрачки в них были огромные, расширенные, поневоле приковывали к себе.

Генрих решился. Для Веры будет хорошо увидеть подругу, это доставит ей радость, а ей сейчас нужны положительные эмоции.

– Я восхищаться вами, дорогая Надя, – сказал он, глядя на неё в упор. – Вы прекрасный друг. Не надо волновать себя, ваш друг Вера очень хорошо чувствует. Она в очень хороший место. Через два день я опять ехать навещать Веру, вы можете ехать со мной, я сказать доктор Штефнер вас отпустить. Так желаете?

Надя с облегчением кивнула. Тревога её наконец ушла. Вера была жива. Вера в порядке. Они скоро увидятся.

– Так желаю, – радостно сказала она. – Но вы мне это точно обещаете?

– Да, – серьёзно подтвердил Генрих Штольц. – Обещаю точно. Не волновать себя, хорошо?

– Хорошо, не буду, – в свою очередь пообещала Надя. – Значит, через два дня?

– Да, два дня.

И Генрих для пущей убедительности показал два пальца.

ГЛАВА 25 ЗАГОВОР

Они подъезжали к хутору. Надя то нетерпеливо поглядывала в окно машины, то озабоченно косилась на Штольца.

До последней секунды она нервничала, не решалась ехать, боялась Генриха. Мало ли чего ему вздумается, этому немцу, ведь он может сделать с ней всё что захочет. Но в конце концов желание увидеть подругу перевесило её опасения.

И надо отдать Штольцу должное, свои обещания он выполняет безукоризненно. Накануне освободил её от дежурства, утром заехал за ней домой. И вообще, если забыть о том, что это враг, фашист, то мужчина он интересный, видный, что и говорить. Твёрдый подбородок, открытый взгляд, широкоплечий, любезный. С Колей, конечно, не сравнить, да и Миша, пожалуй, кое в чём даст ему фору, но вообще-то он ничего…

Машина выехала на поляну и остановилась возле большого, крепко сколоченного дома. На крыльце сразу появилась седовласая сухая женщина, Надя уже знала, что это фрау Гальдер.

Шофёр Пауль сноровисто выскочил, распахнул дверцы автомобиля, галантно помог Наде выйти и стал вынимать с заднего сиденья вещи и пакеты с продуктами, которые они привезли для Веры.

Фрау Гальдер подошла к Генриху, вежливо склонила гладко зачёсанную голову. Они стали беседовать по-немецки, Надя ничего не понимала, уныло стояла в сторонке, тревожно разглядывала мрачноватый бревенчатый дом.

– Я привёз подругу вашей подопечной, дорогая фрау Гальдер, – говорил тем временем Генрих, – чтобы немножко развеселить её. Как она?

– Ваша невеста в полном порядке, герр Штольц, – с достоинством отвечала сухопарая дама. – Вы, собственно, можете сами убедиться. Прошу в дом.

Генрих повернулся к Наде, сделал ей знак подождать и вошёл внутрь.

Надя тревожно смотрела на захлопнувшуюся за ним дверь, ждала, что будет дальше.

Генрих взбежал на второй этаж, постучал в дверь.

– Да, – раздалось оттуда, – войдите!

Генрих вошёл. Вера неловко сидела на кровати, округлившийся живот её заметно выпячивался вперёд.

Генрих стремительно подошёл к ней, взял за руку, озабоченно всмотрелся в бледное лицо.

– Здравствуй, дорогая! – поздоровался он. – Я скучал по тебе.

– Добрый день! – безучастно отозвалась Вера.

– Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо. Всё хорошо.

Она говорила ровным голосом, без всякого выражения.

Генрих понял, что ничего другого сейчас от неё не дождётся, решил поменять тактику.

– Я всё думал, как доставить тебе удовольствие, дорогая! – начал он, улыбаясь. – И вот решил преподнести тебе маленький сюрприз.

– Сюрприз?

Вера настороженно взглянула на него.

– Какой сюрприз?

– Он тебя дожидается внизу, Вера. Я полагаю, ты не будешь разочарована.

Вера по-прежнему смотрела на него недоверчиво.

Неужели он привёз ей Надю?

Нет, этого просто не может быть!

Надя всё ещё стояла у крыльца перед закрытой дверью, с каждой секундой волновалась всё больше.

Почему её заставили ждать?

Что они скрывают?

Что они сделали с Верой?

Она решила, что терять ей нечего, будь что будет, она войдёт в дом без спросу и всё наконец узнает.

Но едва шагнула к двери, как та открылась и показавшийся в проёме Генрих жестом поманил её внутрь.

Прищурившись после яркого света, она всматривалась в глубину большой темноватой комнаты, пыталась определить, где может находиться Вера.

– Фрейлен Вера, к вам гости! – громко объявила за её спиной фрау Гальдер.

Где-то внутри дома хлопнула дверь, и почти сразу с радостным возгласом появилась Вера, быстро, насколько позволял ей тяжёлый живот, устремилась к подруге.

Они обнялись, расцеловались и теперь радостно разглядывали друг друга.

– Видите, фрау Гальдер, – нарочито ворчливо заметил Генрих, – на меня здесь совсем не обращают внимания…

Вера смущённо оглянулась на него, потом быстро заговорила по-немецки, косясь на Надю, похоже, благодарила его. При этом успела, явно для Нади, еле заметно скривить губы, повести плечом, – извини, мол, подруга, деваться некуда.

Надя по-прежнему не понимала из разговора ни слова, но ситуация ей была вполне ясна. Она также, почти неуловимо для окружающих, чуть прикрыла глаза, как бы поддерживая Веру, успокаивая её. Она не спешит, подождёт, главное, что они наконец встретились, что они вместе, что Вера жива-здорова.

Генрих Штольц, ничего не уловивший из этого безмолвного обмена репликами, улыбаясь, что-то отвечал Вере, с удовлетворением поглядывал на неё.

На что только он не идёт ради того, чтобы порадовать свою невесту!

Генрих искренне надеялся, что Вера оценит это.

Скрипнула тяжёлая входная дверь, в дом вошёл хозяин, Адам Гальдер.

– Приветствую вас, герр комендант, – поклонился он. – Не хотите ли баварского с дороги? Или чего-нибудь покрепче? Могу угостить вас шнапсом.

– С удовольствием выпью пивка, – обрадовался Генрих. – Отличная идея!

Удовлетворившись расспросами, он развернулся к Наде, сделал любезный жест в её сторону.

– Пообщайтесь, дорогие дамы, у вас есть немного времени, я поеду обратно через час.

– Мы выйдем на улицу, – полувопросительно сказала Вера.

Генрих на секунду задумался.

– Хорошо, – решил он. – Разумеется, дорогая. Но не отходите далеко.

Подруги с облегчением вышли из дома, молча сошли с крыльца на покрытую душистой весенней травой поляну и только тогда наконец дали себе волю, одновременно заговорили, затрещали, как бывало.

– Господи боже мой, как же я рада, что ты приехала! – сияя, восклицала Вера. – Как я по тебе соскучилась!

– Ну, как ты тут? – спрашивала Надя, заботливо заглядывая ей в глаза. – Рассказывай всё подробно, ничего не скрывай.

Вера пожала плечами.

– Нечего особо рассказывать. Они вроде ничего. Люди как люди. Что им велено, то и делают. Главным образом следят за мной, чтобы я чего не учудила. Да я на них особо не реагирую. Меня другое мучает…

Она вдруг осеклась, отвернулась.

Надя грустно кивнула.

– Я знаю.

Вера пару раз нервно оглянулась на дом, явно не решалась что-то сказать. Потом сделала подруге знак следовать за ней.

Не произнося больше ни слова, она привела Надю в укромный закуток в самом конце поляны. Уселась на поваленное дерево, долго стоять ей было тяжело. Вновь осмотрелась по сторонам, убедилась, что никого вокруг нет, и только тогда приглушённым голосом сообщила:

– Надя, я его решила убить.

Надя изумлённо глядела на неё, думая, что ослышалась.

– Кого? Генриха? Ты с ума сошла!

Вера безмолвно, отрицательно покачивала головой.

– Ребёнка, – в конце концов произнесла она.

Надя непроизвольно прикрыла ладонью рот, в ужасе уставилась на подругу.

– Я твёрдо решила, – говорила Вера. – Ты меня не отговаривай.

Голос звучал бесконечно устало, как бы издалека, хотя она сидела рядом, в полуметре от Нади.

– Я всё время думаю об этом ребёнке. Я с ним всё равно жить не смогу! Я его уже ненавижу, пойми ты! Он не должен жить!..

Она снова замолкла. Стало слышно, как где-то неподалёку безмятежно журчит ручей, равнодушно поскрипывают и шелестят ранней листвой деревья.

Надя тоже молчала. С горечью осознавала, что всё то хорошее, что она могла бы сказать Вере о Генрихе, да и вообще любые другие доводы не имеют для той никакого значения.

Раз Вера могла произнести такое, значит, она уже окончательно решила.

– Как ты это сделаешь? – тихо спросила Надя.

Вера ответила не сразу.

– Он должен задохнуться. При первом кормлении. Сразу же. Потом у меня сил на это не будет…

И опять обе молчали.

Каждая живо представляла себе сцену этого жуткого задуманного убийства. Лес подступал, окружал, теснил. Они в отчаянии озирались по сторонам.

Надя, не глядя, кивнула в сторону дома.

– Ты представляешь, что он с тобой сделает?!

– Мне наплевать! – зло ответила Вера. – Будь что будет! Почему эта сволочь должна радоваться, когда я так страдаю!.. Можешь мне ответить? Не бывать этому!

И снова шумел вокруг лес, ликовали, приветствовали весну бестолковые птицы.

Подруги потерянно сидели рядом, опустив глаза, не зная, что добавить к сказанному.

Вся радость встречи бесследно улетучилась. Прозвучавшие страшные слова мгновенно отделили обеих от бурлящей вокруг жизни, сделали их соучастницами, обречёнными с этой минуты на постоянные мучительные терзания.

– Послушай… – вдруг сказала Надя, поднимая голову. – Я придумала. Есть выход. Отдай его мне!

– Как это? – не поняла Вера.

– Так. Вообще отдай.

Надя говорила торопливо, чуть задыхаясь, слова налезали одно на другое.

– У меня всё равно никого нет, ты же знаешь. Я его выращу, будет мне дочка или сын. У меня ближе тебя всё равно никого нет. И родней твоего ребёнка у меня никого не будет…

Вера не сводила с неё расширенных глаз, усиленно размышляла, переваривая услышанное.

– Как ты это сделаешь?

– Я что-нибудь придумаю!.. Обязательно!.. Я уже знаю…

Надин голос с каждой секундой звучал всё увереннее, тёмные глаза лихорадочно горели.

– Как ты родишь, я его заберу и спрячусь где-нибудь… У нас транспорт в Светозёрск уходит каждый вечер, особо тяжёлых туда отправляют, пока хватятся, я с ранеными уеду… А по дороге, может, к партизанам уйду или ещё что… Ты не волнуйся, я всё подготовлю… Времени ещё навалом. За месяц вообще всё может измениться…

Вера опять думала, потом с мучительной гримасой, исказившей лицо, покачала головой.

– «Может, может…» Нет, Надь, нельзя. Генрих всю округу на ноги поднимет! Он тебя на части разорвёт, если поймает!

– Не поймает! – живо возразила Надя. – Я тебя прошу, дай мне шанс. У меня другого такого не будет! Главное, ты должна на своём стоять, знать ничего не знаю, украли ребёнка, и всё тут…

Вера неожиданно сморщилась, заплакала. Глаза мгновенно наполнились слезами, прозрачные капли полились, покатились по бледным щекам, по тонкой шее, беззащитно высовывавшейся из воротника пальто.

– Что? Что такое? – всполошилась Надя.

– За меня-то уж не волнуйся!.. – всхлипывая, отвечала Вера. – Ты должна уехать очень далеко, если уедешь… Как ты поедешь с новорождённым-то?.. Не выживешь ты! И ребёнок всё равно погибнет…

Теперь уже плакала и Надя.

– Я выживу! Выживу! Мы обе выживем! Честное слово!

Повинуясь единому порыву, они бросились друг другу в объятия, словно скрепляя этим объятием свой сговор.

– Дамы, вы здесь? – раздался невдалеке голос Генриха.

Он говорил по-русски, старательно и весело выговаривая слова. Пиво привело его в замечательное расположение духа.

– Я идти к вам! Надо ехать назад скоро!

Заговорщицы спешно вытерли слёзы, встали на ноги, вскинули головы и, переглянувшись, дружно шагнули ему навстречу.

ГЛАВА 26 РОДЫ

Надя вышла из операционной. Разгибая уставшую спину, медленно побрела по заставленному койками больничному коридору. Раненых в госпитале последнее время становилось всё больше, она уже зачастую не успевала уходить домой, ночевала прямо там, в ординаторской.

Но днём ли, ночью, Надя постоянно, с нарастающей тревогой думала о Вере, об их тайном сговоре. Прошло уже больше двух недель, с тех пор как она побывала у неё. На обратном пути Генрих Штольц пообещал как-нибудь снова взять её с собой, однако пока не появлялся, а у неё всё не было времени зайти к нему самой.

Что там происходит у Веры?..

Как было бы важно её ещё раз увидеть!..

Надя направилась на лестничную площадку, хотела там покурить, передохнуть. Молча кивнула бабе Луше, протиравшей подоконник, прошла мимо.

– Эй, Надь, – вдруг окликнула она её, – глянь-ка!

Надя обернулась. Баба Луша смотрела вниз, во двор.

– Телега какая-то приехала, привезли кого-то…

Надя подошла к окну, без особого интереса прислонилась носом к холодному стеклу. Ну, ещё раненые, их всё везут и везут, уже класть некуда, все коридоры забиты…

Внезапно она побледнела, тихо ахнула и опрометью бросилась в конец коридора, вылетела на лестницу, чуть не сбив там поднимавшегося навстречу санитара.

Баба Луша с удивлением посмотрела ей вслед. Что-то, видать, и впрямь происходило серьёзное, если обычно уравновешенная Надя вдруг так всполошилась.

А Надя выбежала из дверей, помогла санитарам снять с телеги стонущую Веру. Вокруг нее хлопотали Адам и Ханна Гальдеры.

– Утром ещё ничего не было, никаких таких признаков, – стала объяснять Наде седая фрау, – а потом вдруг как началось, мы сразу запрягли и поехали… У неё уже воды отходят…

Надя слушала вполуха, вглядывалась в измученное Верино лицо, старалась успокаивающе улыбаться ей.

Откуда-то неожиданно появился Вернер Штефнер, мельком оглядел Веру, быстро отдал какие-то команды. Все вокруг засуетились, забегали.

Одну команду Надя поняла, она её уже давно выучила. Штефнер велел срочно нести Веру в операционную.

Вера рожала.

С перекошенным от боли лицом смотрела вокруг невидящими глазами. Из сведённого мучительной судорогой рта неслись надрывные отчаянные крики.

Вернер Штефнер говорил ей что-то успокаивающее, иногда отрывисто обращался к ассистенту.

Надя ничего не понимала, да и не пыталась. Она стояла рядом, вытирала потный лоб роженицы влажным полотенцем.

Врач вдруг напрягся, что-то настойчиво закричал Вере. Тужься!  – сообразила Надя.

Он хочет, чтобы она тужилась.

И сама заорала изо всех сил:

– Тужься! Тужься сильнее! Ещё!!!

Вера сжала зубы, закряхтела, потом громко, протяжно застонала, стон перешёл в дикий вопль, и ребёнок наконец появился на свет.

Штефнер умелым движением перерезал и перевязал пуповину новорождённого, взял его на руки, легонько шлёпнул пару раз по маленькой попке. Ребёнок скривил и без того сморщенное красное личико и издал пронзительный крик.

– У вас мальчик! – улыбнулся врач. – Отличный здоровый мальчик, фрау Вера!

Младенца обтёрли, взвесили, завернули в пеленку. Вернер Штефнер достал стетоскоп, прослушал сердце.

– Да, мальчик совершенно здоров, – заключил он. – Немного недоношен, но это не страшно. Вес он наберёт быстро. Поздравляю вас!

Вера поблагодарила его молчаливым коротким кивком. Она безучастно следила за всей этой суетой. Сил у неё больше не оставалось. Никаких и ни на что.

Она отвела потухший взгляд от ребёнка и глазами разыскала Надю.

Та еле заметно прикрыла веки, отвечая на её немой вопрос. Да, их план по-прежнему был в силе. Она всё продумала, знает, что делать. Надо только немножечко потерпеть, выбрать подходящий момент.

ГЛАВА 27 ПОХИЩЕНИЕ

Оберартц Вернер Штефнер лез вон из кожи, чтобы угодить коменданту. Если не они будут помогать друг другу, то кто же тогда?!

К тому же он искренне симпатизировал молодому офицеру. Сразу видно порядочного человека, из хорошей семьи, не то что какой-нибудь парвеню, которыми сейчас переполнены СС или гестапо.

Идя ему навстречу, он взял на работу Надю и, мало того, полностью оградил эту миловидную женщину от каких-либо возможных домогательств со стороны среднего и младшего персонала госпиталя, предупредил всех строго-настрого. Знал, что Надя является ближайшей подругой любимой женщины господина коменданта, старался сделать всё, чтобы у той не возникало лишнего повода для огорчений.

Сам же Штефнер никакого чувственного влечения к Наде не испытывал, искренне тосковал по своей оставленной в Германии Гретхен. К тому же к русским женщинам относился с изрядной долей презрения, считал их существами, безусловно, низшими. Впрочем, Генриха Штольца он при этом не осуждал, понимал, что в молодости возможны всякие сумасбродства.

Штефнер даже любезно пошёл на то, что поместил Веру в отдельной палате, сделал исключение для новорождённого сына герра Штольца. Пришлось, правда, напрячься, поломать голову, какую освободить комнату. Но в конечном счёте всё утряслось.

Господин комендант Генрих Штольц будет им доволен. А значит, при случае отплатит ему той же монетой, услуга за услугу, так принято в их кругу.

Вера лежала в пустой палате, кормила грудью ребёнка. С удивлением и болью смотрела, как он сосёт из неё молоко, двигает своим крошечным ротиком, закрывая глазки и причмокивая от удовольствия.

Наконец малыш насытился, отрыгнул. Вера вытерла мальчика, пристроила его рядом с собой, напряжённо вглядываясь в личико сладко спящего малыша.

Вдруг, не выдержав, издала судорожный всхлип, резко отвернулась, еле сдерживая слёзы.

Почти в ту же минуту в коридоре раздались знакомые уверенные шаги, дверь в палату распахнулась, и на пороге появился сияющий Генрих Штольц.

– Поздравляю, моя дорогая! – по-немецки обратился он к Вере. – Ты у меня просто умница! Покажи-ка мне его!

Он осторожно взял спящего ребёнка на руки, с удовольствием поднёс прямо к лицу, нежно подул на него. Младенец открыл сонные глазки.

– Он блондин! И глаза голубые, как у тебя! – восхитился Генрих. – Я так счастлив, дорогая! Теперь, надеюсь, ты не будешь упорствовать? Ничто больше не помешает нам пожениться. Ты ведь не захочешь, чтобы сын рос без отца, не правда ли?!

Вера молчала, не в силах что-либо говорить, притворяться. Эта идиллическая картинка – счастливый молодой отец с ребёнком на руках – вызывала у неё чисто физическую тошноту.

Генрих заметил, что она побледнела, растолковал это по-своему.

– Не беспокойся, тебе сейчас нельзя волноваться, надо приходить в себя, набираться сил. Мы потом всё обсудим, у нас полно времени.

Он опять с гордостью уставился на младенца.

– Я бы хотел назвать его Дитрих в честь моего отца. Это полностью примирит старого ворчуна с тем, что его сын женится на русской, не правда ли, Дитрих?! Вера, ну произнеси хоть что-нибудь, скажи хотя бы – ты рада?

Вера молча кивнула, даже не попыталась изобразить улыбку.

– Я понимаю, тебе трудно сейчас говорить, – сочувственно сказал Генрих. – Молчи, молчи, дорогая!

Он наклонился над ней, по-прежнему держа малыша на руках, ласково поцеловал в лоб.

– Я вижу, тебя что-то беспокоит! Уверяю, тебе совершенно не о чем волноваться, за тобой будет специальный уход. Штефнер лично проследит за этим, не сомневайся. Если же ты волнуешься насчёт реакции твоих односельчан, то я обещаю тебе – пока ты сама не захочешь, никто не узнает о ребёнке. Больница расположена на отшибе, никого из русских, кроме твоей подруги Нади и нянечки, которой под страхом смерти велено держать язык за зубами, здесь нет. Так что не думай об этом… Тебе нужно поправляться, набираться сил, чтобы наш Дитрих рос здоровым и крепким!

Генрих снова с умилением воззрился на младенца. Он всё никак не мог привыкнуть к мысли, что это крохотное сморщенное существо – действительно его сын.

Ребёнок окончательно проснулся, захныкал, что-то его беспокоило.

Дверь палаты открылась, и вошла Надя.

– О, герр Штольц, извините, я не знала, что вы здесь, – смутилась она. – Поздравляю вас! Отличный мальчик!

– Благодарю, Надя! – тут же перешёл на русский Генрих. – Вера молодец! Мы гордиться этот ребёнок!..

Мальчик плакал всё громче.

– Разрешите, я заберу его, – предложила Надя. – Вере нужен покой.

– Да, да, конечно, – с явным облегчением согласился Генрих. – Возьмите ребёнок.

Надя подошла, ловко забрала у него младенца, что-то тихо зашептала, загугукала ему на ушко. Ребёнок внезапно замолчал, с любопытством уставился на неё.

Вера лихорадочно переводила напряжённый взгляд с одного на другого.

– Дай, я ещё раз взгляну на него, – попросила она срывающимся голосом.

Надя приблизилась.

Вера некоторое время пристально смотрела на мальчика, словно пытаясь навсегда запомнить его, потом медленно перевела взгляд на подругу. Их глаза встретились. Надя попыталась ободряюще улыбнуться, но улыбка вышла какая-то жалкая, неестественная. Она всё-таки жутко нервничала, руки, которыми она бережно сжимала малыша, еле заметно дрожали.

Надя ещё на секунду задержалась, давая Вере в последний раз взглянуть на ребёнка, проститься с ним, затем повернулась и вышла из палаты.

Вера неотрывно смотрела ей вслед.

Больше сдерживаться она не могла. На этот раз из глаз её безудержно потекли слёзы.

Генрих Штольц растроганно поглядел на Веру, с нежностью улыбнулся ей. Он лишний раз убедился, что не ошибся в этой молодой женщине. Она истинная, прирождённая мать, такая, какая и нужна его маленькому сыну.

Генрих подошёл, достал из кармана носовой платок, наклонился над Верой, стал заботливо вытирать её заплаканное лицо.

– Ты уже так сильно его любишь, дорогая! – бормотал он по-немецки. – Это так трогательно! Не волнуйся, всё будет хорошо! Я побуду с тобой ещё немного, хочешь?..

ГЛАВА 28 ПОБЕГ

Наступил промозглый, тревожный вечер. Во дворе готовился к отправке медтранспорт с тяжело раненными немецкими солдатами. Их переправляли дальше, в город: небольшой дарьинский госпиталь уже не мог их всех вместить.

Надя вышла из дверей. Осторожно, убедившись, что на неё никто не смотрит, положила на землю в сторонке какой-то небольшой свёрток из старого тряпья.

Подошла поближе к грузовику, стала помогать санитарам перекладывать раненых с носилок в кузов. Улучив момент, когда рядом никого не оказалось, она быстро подхватила свёрток и сунула его туда же, поглубже.

Почти в ту же минуту санитары вынесли последнего раненого, закрыли борт кузова, задёрнули брезентовый полог. Один из них что-то крикнул водителю. Тот сел в кабину, рядом разместился автоматчик.

Мощно зарычал заведённый мотор. Надя с сильно бьющимся сердцем стояла рядом с грузовиком, судорожно размышляла, что делать дальше. Санитары всё не уходили, стояли, покуривая, о чём-то оживлённо переговаривались.

Шофёр высунулся из кабины, что-то крикнул.

Санитар ответил.

Надя в ужасе поняла, что грузовик сейчас тронется. В отчаянии кусала губы, бессмысленно озиралась по сторонам.

На втором этаже, в освещённом окне стояла, глядя на неё, баба Луша. Она подняла и опустила руку.

Наде показалось, что она то ли помахала, то ли благословила её.

Санитары наконец докурили, аккуратно побросали окурки в урны и, подхватив пустые носилки, ушли в здание.

Грузовик уже медленно подъезжал к воротам.

Надя бросилась за ним. Только у самых ворот, задыхаясь, догнала. Подпрыгнула, уцепилась за борт, изо всех сил подтянувшись, тяжело перевалилась через него.

Грузовик вырулил на дорогу и на развилке повернул в сторону леса. Ещё несколько секунд с верхнего этажа больницы можно было видеть свет его фар, а потом он полностью растаял в вечерней мгле.

Надя, по-прежнему прерывисто дыша, тряслась в тёмном кузове, нервничала, пыталась на ощупь определить, где лежит её драгоценный свёрток. В конце концов ей это удалось.

Нащупав, подтянула его к себе, быстро раскрыла. Слава богу, с ребёнком всё было в порядке. Он смотрел на неё во тьме широко открытыми глазками, сосредоточенно причмокивал соской.

Надя улыбнулась мальчику. Умница, всё это время ведёт себя идеально. Не закричал, не запищал, спокойно дождался, пока она окажется рядом.

Им предстоит долгий путь, но они должны его пройти, всё вынести. Главное, что они теперь вместе. Больше она не будет одна. Никогда. Чего бы это ей ни стоило.

Надя нежно коснулась губами тёплого лобика ребёнка. Она уже знала, как будут звать её сына.

Алёша. Алексей. Алексей Николаевич.

Надя пристроилась в самой глубине кузова, рядом с тяжело раненным солдатом. Немец был в беспамятстве, слегка постанывал, глядел куда-то в одну точку.

Грузовик тряхнуло на небольшой яме. Лежащий слева солдат застонал громче и вдруг повернулся, посмотрел на Надю вполне осмысленным взглядом, потом с любопытством перевёл его на младенца.

Надя в ужасе замерла.

Крепко прижимая к себе ребёнка левой рукой, высвободила правую, стала шарить ею в поисках чего-нибудь тяжёлого, чем можно было бы ударить немца. Но ничего такого не находилось.

Раненый внезапно забормотал что-то невнятное, глаза его после минутного просветления снова заволокло мутной пеленой, он откинулся на спину и снова неподвижно уставился в пространство.

Надя с облегчением перевела дух…

Примерно через час езды по лесной дороге грузовик стал снижать скорость и вскоре вообще встал.

Надя прислушалась. Издалека донёсся нарастающий шум поезда. Она поняла, что они остановились на железнодорожном переезде, пропускают какой-то состав.

Случай для побега был превосходный, лучшего могло не представиться.

Надя взглянула на ребёнка, тот, к счастью, мирно спал.

Она осторожно пробралась к заднему борту, перелезла через него. Удерживая свёрток с младенцем одной рукой, не очень ловко спрыгнула вниз, потянула ногу.

Замерла на мгновение, убедилась, что её никто не заметил, затем быстро, морщась от боли в ноге, пересекла дорогу и растворилась в темноте.

Ещё через пару минут поезд прошёл, шлагбаум поднялся, и грузовик двинулся дальше. В лесу снова установилась привычная, дышащая скрытой опасностью тишина.

ГЛАВА 29 ПЕРЕПОЛОХ

Скандал в госпитале разразился спустя три часа после исчезновения Нади. Специально выделенный санитар зашёл за ребёнком, чтобы отнести его Вере на очередное кормление, и обнаружил пустую кроватку-колыбельку.

Дежурный военврач, выяснив, что произошло, срочно послал за Вернером Штефнером, который в это время уже находился дома. Тот немедленно вернулся обратно и в свою очередь первым делом оповестил коменданта.

Почти одновременно с этим хватились Надю. Когда выяснилось, что дом её заперт и там никого нет, всё стало ясно.

Уже глубокой ночью поднялся дикий переполох.

Врачи и санитары окружили бабу Лушу, затравленно поглядывающую вокруг. Взбешённый Штефнер, остро чувствующий свою вину перед комендантом, орал на весь коридор:

– В последний раз спрашиваю тебя, отвечай, куда она дела ребёнка, подлая тварь!

Баба Луша не понимала ни слова из этого немецкого крика, но, догадываясь, о чём речь, повторяла только одно:

– Я ничего не знаю, говорю, ничего не знаю!

Внезапно толпа раздвинулась.

Появился бледный взъерошенный Генрих Штольц в сопровождении свиты из нескольких солдат и неизменно аккуратного, гладко причёсанного, как будто и не ложившегося вовсе спать Петера. Из-за спины высокого адъютанта высовывался озабоченный Клаус.

При виде Штольца главврач с извиняющейся гримасой на лице беспомощно развёл руками.

– Я в отчаянии, герр комендант. Похоже, что на самом деле никто ничего не видел и не знает! Эта чёртова баба всё провернула сама.

– Я ничего не знаю, я не понимаю, что вы хотите! – снова затараторила баба Луша, увидев перед собой высокое начальство. – Я не знаю, не понимаю, ей-богу!..

Генрих ничего не ответил врачу, гневно блеснул глазами и, повернувшись к Петеру, кивнул на бабу Лушу.

– Вытряси из этой старухи всё, что можешь! – коротко приказал он.

Ни на кого больше не глядя, развернулся и пошёл в противоположный конец коридора.

Петер Бруннер, ухмыляясь, приблизился к испуганно уставившейся на него пожилой женщине.

– Ты не понимаешь по-немецки, старая карга? – ласково произнес он. – Ничего, ты сейчас быстро научишься… Герр оберартц, – обратился он к Штефнеру, – где бы мы могли уединиться с вашей подчинённой? Нам необходимо поговорить с ней по душам.

– Вы можете занять мой кабинет, – сухо ответил Штефнер. – Пойдёмте, я вас провожу.

Петер Бруннер ему активно не нравился, но ещё больше его возмущала эта мерзавка Надя Антонова. Вот чем она отплатила ему за то, что он так ревностно пёкся о её чести, не позволил своим врачам и санитарам пустить её по рукам! Из-за этой дряни теперь столько проблем! Ничего, он её поймает! И она ему ответит за всё!..

Вера, внутренне сжавшись, неотрывно смотрела на вошедшего в палату Генриха. Как она ни готовила себя к его приходу, но сейчас его белое с горящими глазами лицо всё равно её ужаснуло.

– Где ребёнок? – коротко спросил он.

Вера сделала усилие, взяла себя в руки.

– Я не знаю! – с напором начала она. – Это я должна спросить, где мой ребёнок! Я хочу знать, что…

Она не договорила. Генрих с размаху залепил ей звонкую пощёчину.

Вера вскрикнула от боли и неожиданности, на глазах выступили слёзы.

– Я спрашиваю тебя, дрянь, куда вы дели ребёнка? – гневно выкрикнул Генрих. – Что вы с ним сделали?

– Я не знаю, о чём ты говоришь! – отчаянно закричала в ответ Вера. – Верни мне его!.. – Она зарыдала.

– Дрянь! – повторил Генрих.

Он ударил её снова. Потом ещё и ещё раз.

Он не верил ей больше.

Спустя некоторое время Генрих Штольц вышел из палаты, в бешенстве хлопнув дверью. Он так ничего и не добился от упрямой женщины. Ловко они с её подругой его обдурили, ничего не скажешь!..

А он-то уже губы раскатал, дурачок!.. Слюни распустил, планы строил… Русский язык стал учить…

Генрих шагал мимо вытянутых вдоль коридора коек с ранеными и размышлял. А может, и вправду она ничего не знает… Вон как рыдает, как убивается…

Может, эта бездетная сучка обманула не только его, но и свою лучшую подругу?..

С неё станется, эти непредсказуемые русские бабы способны на всё…

Он решительно направился к кабинету Штефнера. Двое стоявших у входа солдат почтительно вытянулись. Генрих без стука широко распахнул дверь. На полу, в луже крови, в беспамятстве валялась баба Луша.

– Она в самом деле ничего не знает, герр комендант! – часто дыша, доложил Петер Бруннер.

– Позвоните в штаб! – распорядился Генрих. – Свяжитесь с Эрнстом Шонбергом. Опишите приметы этой женщины. Пусть они там всё поднимут на ноги! Найдите мне эту тварь во что бы то ни стало!..

Бруннер щёлкнул каблуками.

– Будет исполнено, герр комендант! А что делать с этой старухой?

Генрих бросил мимолётный взгляд на распластанную на полу бабу Лушу. Та, словно почувствовав это, зашевелилась, с трудом открыла один глаз, второй уже полностью заплыл, протяжно застонала.

Генрих отвернулся, раздражённо пожал плечами и, ничего не ответив адъютанту, пошёл прочь.

Ему было совершенно всё равно, что делать с этой русской бабой. Все они мазаны одним миром.

Никому из них нельзя доверять!

Петер Бруннер по-своему истолковал молчаливый уход коменданта. Вытер носовым платком окровавленную руку, достал расчёску, поправил свой безукоризненный – волосок к волоску – пробор и только потом повернул птичий профиль к стоящим в дверях солдатам.

– Расстрелять! – жёстко скомандовал он. – Прямо сейчас. Внизу во дворе.

Солдаты, выполняя приказ, бросились поднимать женщину.

Но встать баба Луша была уже не в состоянии. В конце концов, её волоком вытащили в коридор и поволокли вниз.

ГЛАВА 30 ПАРТИЗАНЫ

Проблуждав пару часов в тёмной лесной чаще, Надя окончательно выбилась из сил. Она с детства привыкла к лесу, но никогда не ходила по нему ночью. Сейчас лес пугал её своими подозрительными шорохами, непонятными тревожными звуками, блеском чьих-то внимательных, прячущихся в чаще глаз.

Весь этот план с похищением новорождённого ребёнка с каждой минутой казался ей всё более безумным и безнадёжным. Неужели они и впрямь погибнут здесь, ведь она понятия не имеет, куда бредёт. Ребёнок скоро захочет есть, а у неё ничего с собой нет кроме куска хлеба и бутылочки с молоком, которое Вера успела сцедить накануне. Этого хватит только на одно кормление, а что дальше?..

Но и возвращаться нельзя, их наверняка уже хватились, ищут. Надо всё-таки постараться уйти как можно глубже в лес…

Уйти на свою верную погибель?

Впрочем, пусть уж лучше их сожрут дикие звери, чем попасть в лапы к немцам.

Царапая лицо о жёсткие ветки, Надя наконец выбралась на какую-то поляну. Здесь она и останется, дальше не пойдёт, не может, нет сил. Сбитые в кровь ноги отчаянно болели, а растянутая при неудачном прыжке с грузовика правая лодыжка к тому же сильно распухла.

Проснулся, заплакал ребёнок.

Надя устроилась у подножия какого-то большого дерева, достала из кармана бутылочку. Младенец жадно схватился за неё крохотными ручонками, радостно зачмокал.

Надя смотрела на него с грустной улыбкой. Малыш не знал, что это последнее кормление в его коротенькой жизни, не подозревал, что новая мама обрекла его на страшную голодную смерть в глухом лесу.

Насытившись, ребёнок опять уснул. Надя завернула его поудобней, бережно прижала к себе и, прислонившись к стволу, тоже закрыла глаза. Будь что будет, она слишком устала, чтобы идти дальше. Тем более что куда идти, она не знала…

Проснулась она от холода. Руки и ноги её окоченели, зуб на зуб не попадал.

В лесу уже светало, птицы распелись вовсю.

Надя вдруг увидела, что из-за деревьев в конце поляны вышли какие-то тёмные фигуры, медленно, почти неслышно стали приближаться к ней. Она оцепенела от страха, не в силах двинуться с места, и только в ужасе наблюдала за их приближением.

Успокоилась, лишь когда разглядела их как следует. Ей повезло, они с Алёшей спасены. Эти люди были свои, партизаны.

Один из них, приземистый мужчина лет пятидесяти, по виду командир, выдвинулся вперёд, нагнулся к ней, с любопытством поглядывая на ребёнка.

– Ты кто такая? – строго спросил он.

– Я – Надежда Антонова, из Дарьина, – отчаянно дрожа, выговорила Надя.

Мужчина повернулся к стоявшему рядом молодому парню.

– Рома, дай ей что-нибудь накинуть, не видишь, что ли, змерзла баба! – скомандовал он.

Парень снял с себя телогрейку, набросил на Надю поверх пальто. Стало теплее, дрожь прошла.

– Ну и дальше-то что, Надежда Антонова из Дарьина? – усмехнулся командир. – Давай уж, значит, выкладывай все начистоту.

– Раньше была завклубом, – начала рассказывать Надя, – а когда немцы пришли, узнали, что я медкурсы заканчивала, и в больницу меня определили работать, медсестрой. Я жена, то есть уже вдова Николая Антонова, председателя колхоза нашего. Его прямо перед самой войной назначили…

Надя говорила гладко, уверенно. Она давно и тщательно продумала всё, что скажет партизанам, если удастся до них добраться.

– …А как Коля на фронт ушёл, так его через две недели и убили, я похоронку получила, он в окружение попал. Так я и осталась беременная. Коля так никогда и не узнал, что у него сын будет…

Надя замолчала.

Командир внимательно смотрел на неё, подсчитывал в уме месяцы. Женщина была подозрительная. Муж ушёл на войну в конце июня, ну даже, допустим, в начале июля… А сейчас весна. Сходилось всё с трудом, только-только.

– В лесу-то ты как оказалась? – спросил он.

На этот вопрос ответ у Нади тоже был заготовлен.

– Их главврач немецкий, Штефнер, приставать ко мне начал, сволочь такая!.. К сожительству меня склонял. Я всё хотела бежать, но куда я в таком положении побегу? Решила дождаться, пока рожу. Вот, как родила, при первой же оказии и сбежала. С транспортом с тяжелоранеными… У переезда мы с Алёшей и выпрыгнули… Полночи шли куда попало…

Младенец, словно услышав, что речь идет о нём, зашевелился, открыл свои всё ещё немного мутные глазки и, сморщившись, тоненько заплакал.

Командир неожиданно резко сунул руку Наде за пазуху, она даже не успела отпрянуть. Пощупал сухую, никогда не кормившую ребёнка грудь.

– Молоко вот пропало, – сразу нашлась Надя. – На медведя ночью наткнулись. Еле убежала… Сама не знаю, как спаслись. Неслась, не разбирая дороги. И вот видите, что случилось – то ли от испуга, то ли промёрзла сильно, не знаю… Только нет молока. Хорошо хоть, вчера успела сцедить, вот ещё осталось немного…

Надя достала бутылочку, в которой оставалось ещё чуток молока, и младенец тут же жадно присосался к ней.

Командир неодобрительно покачал головой.

– Медведей тут хватает, это правда. Повезло тебе, значит, они ж сейчас голодные просыпаются… Мог и задрать…

С любопытством посмотрел на крепко ухватившего бутылочку ребёнка, добродушно усмехнулся:

– Крохотный-то какой Алёшка твой! Где ж мы молоко-то ему добывать будем? Отчаянная ты, Надежда!..

Он переглянулся со своими.

– Медсестра, значит… Ладно, пошли с нами, потом обо всём поговорим. Меня Владимиром Григорьевичем кличут, будем, значит, знакомы…

ГЛАВА 31 НЕНАВИСТЬ

Вера возвращалась домой. С трудом несла по поселковой улице всё тот же старый, фанерный, оттягивающий руку чемодан.