Надувные прелести

—    Да? — Я почувствовала себя кроликом, загнанным в угол.

—    Ага! Вчера вечером, аккурат после того, как у нас собрания закончились, во дворах какой-то придурок убил крутого мужика и попытался скрыться с места убийства, но что-то не рассчитал и врезался в фонарный столб. Тачка — всмятку, но, говорят, водила жив, правда, без сознания...

—    Без сознания, — как робот, повторила я, не в силах поверить. После таких ударов, который пришелся на долю старенькой «Волги», даже манекен не выживет, что уж говорить о человеке?

—    Вот именно! Короче, — посерьезнела француженка, — менты собрались нас всех допрашивать.

—    Допрашивать... — мне уже было плохо. Что же будет, когда начнут допрашивать?

—    Интересуются, не видели ли мы чего-нибудь... А ты почему такая синяя? — француженка с любопытством уставилась на меня. — Перепугалась, что ли?

—    Немного. Василич на входе так прямо сразу и огорошил меня этим убийством. Я уж думала, кого-то из наших...

—    Тьфу, типун тебе! Хотя, признаться, Чекистке давно пора на пенсию.

Наверное, Наталии Сергеевне и в самом деле не мешало бы уйти на покой, в хорошем смысле этого слова. Ничего дурного даже я ей бы не пожелала.

Прозвенел звонок. Первый раз за шесть с половиной лет работы в школе этот звонок звучал столь отвратительно, что мне захотелось как минимум заткнуть его навсегда.

Родной 11 «Б» встретил меня настороженным молчанием. Подозреваю, они рассчитывали на отмену контрольной в связи с чрезвычайной ситуацией в школе. Оправдывать их тайные надежды я не собиралась, и вовсе не из-за вредности характера, а просто потому, что ни о чем другом, кроме предстоящей встречи с ментами, в данную минуту думать не могла.

—    Афанасия Сергеевна, как вы себя чувствуете? — заботливо поинтересовался Тошка Филатов. Бубен, очевидно, уже успел рассказать, как транспортировал меня в учительскую.

—    Не дождетесь, — строго ответила я. — Задания прочитаете на доске, если, конечно, читать еще не разучились. Текстами романа можете пользоваться, а вот учебниками не советую — все равно ничего путного там не найдете. Почему ждете? Приступайте...

Оболтусы повздыхали, поворчали, но приступили.

«Вот оно, начинается! — думала я, глядя в окошко. — Менты уже здесь. Оперативно, однако! А еще

говорят, что наша милиция работать не умеет. Интересно, много им удалось нарыть? Может, меня прямо сейчас и арестуют? Сколько гам Клавка обещала по совокупности? Пожизненный срок, кажется. Господи, ну почему я не поехала на трамвае?!»

—    Все несчастья — от женщин, — прервал ход моих размышлений ворчливый голос Сашки Макарова.

—    Что-что? — удивилась я.

—    Я говорю, во всех бедах виноваты женщины, — охотно повторил Сашка. Класс заинтересованно напрягся. Макаров слыл остряком, балагуром, я бы сказала, балаболом, отличался веселым нравом и легким характером. Любое его выступление грозило перерасти в сорванный урок. Но в данную минуту я была слишком взволнована предстоящей встречей с милицией, оттого и не пресекла попытку болтуна затеять диспут вместо контрольной, а несколько рассеянно полюбопытствовала:

—    Подобный вывод ты сделал на основе прочитанного романа?

—    В основном на жизненном опыте, а роман лишний раз его подтвердил.

—    Любопытно. Это каким же образом?

—    Элементарно! — оживленно воскликнул Макаров. — У Мастера крыша из-за кого съехала? Из-за Маргариты. Она ведь все время талдычила: пиши про Пилата, пиши... Вот Мастер и повелся, как телок. Я ж говорю, все, как в жизни: бабы, в смысле женщины, вертят нами, как хотят! В обшем, шерше ля фам, как говорят наши друзья французы.

—    Точно, — неожиданно поддержал товарища Бубен. — Бабы — они такие. Про убийство уже слышали?

Я кивнула, ощущая невероятную слабость во всем теле. Бубнов тем временем продолжал:

—    Так вот, говорят, баба обоих замочила...

—    Кто... — Я не узнала собственного голоса: какой-то сиплый, хриплый, безжизненный. Прокашлявшись, я повторила попытку: — Кто говорит?

—    Брательник мой. Он как раз живет в том дворе. От друга возвращался, видел, как все произошло, а еще тетку какую-то видел. Она сперва одного пристрелила, а потом и водилу добила. Выстрелом в упор, между прочим, и быстренько смылась с места преступления. Хладнокровная, зараза!

«Хладнокровная зараза», обливаясь потом, благодарила бога за то, что брат Бубнова в нашем лицее не обучается и опознать меня вряд ли сможет. Но это никак не облегчало мне жизнь — я-то была уверена, что свидетелей происшествия не было. А тут... Вполне может оказаться, что какой-нибудь собачник выгуливал своего четвероногого питомца на сон грядущий, или влюбленная парочка целовалась в подъезде и, привлеченная грохотом аварии, прервала приятное занятие. Да мало ли еще кто мог видеть, как я улепетываю с чемоданчиком?!

—    Не отвлекайтесь, — нашла я в себе силы призвать детей к порядку. Они снова склонились над тетрадями, в глубине души сожалея о несостоявшейся дискуссии. Я снова уставилась в окно, обуреваемая желанием немедленно найти ментов и во всем покаяться. Как известно, чистосердечное признание смягчает вину. Но тут же перед моим мысленным взором возник образ Клавдии и, что еще хуже, образ Брусникина. Нагрянут менты с обыском, Клюквина станет биться в истерике, Димыч, конечно, попытается отмазать меня от тюрьмы, но где гарантия, что это у него получится? А если получится, то я сама попрошу милиционеров засадить меня в отдельную камеру с самыми прочными засовами. В противном случае серьезных разборок с мужем избежать не удастся. Решено, буду все отрицать и требовать адвоката. Как это называется? Уйду в глухую несознанку, вот!

Окна моего кабинета выходят на тихую улочку, по которой любят прогуливаться пенсионеры, мамаши с детишками и владельцы собак. Машины здесь ездят крайне редко, ничем не нарушая покой мирных граждан. Я глазела в окно, разглядывая симпатичную старушку, которая неспешно совершала утренний моцион. И тут я заметила одинокую мужскую фигуру на противоположной стороне улицы. Мужчина стоял, прислонившись к дереву, и, как мне показалось, пристально всматривался именно в то окно, у которого стояла я. В любое другое время я бы не обратила на это обстоятельство никакого внимания: какой-нибудь женишок поджидает свою возлюбленную в непосредственной близости от места обучения последней. Но сегодня мое душевное равновесие разбалансировалось напрочь, и появление одинокой мужской фигуры представилось мне крайне подозрительным, даже зловещим. С этой минуты я окончательно потеряла покой и никак не могла заставить себя отвернуться от окна. Наблюдатель не собирался уходить. Может, он и правда ждет какую-нибудь девицу-старшеклассницу? Эта мысль мне понравилась, оттого я усиленно ее «думала», но в глубине души, где-то очень глубоко, сидела почти уверенность, что дядька этот — вовсе не влюбленный Ромео.

Наконец урок закончился. Оболтусы сдали тетради и с достоинством, свойственным лишь старшеклассникам, удалились на перекур. Оставшись в одиночестве, я принялась мерять кабинет семимильными шагами. Благодаря стараниям нашей Чекистки вместо второго урока у меня было так называемое «окно». Следовало употребить его с толком — я достала из сумочки дискету, обнаруженную Клавдией в чемоданчике, и уже собралась отправиться в компьютерный класс, как в дверь просунулась мордочка какого-то семиклассника.

—    Афанасия Сергеевна, вас директор вызывает! Там менты сидят, — скороговоркой выпалил пацан и немедленно скрылся. Побежал, наверное, делиться последними известиями с остальными учащимися.

Еще раз обежав по периметру кабинет, я перекрестилась, зачем-то трижды плюнула через левое плечо и направилась в кабинет Галины Петровны, словно на Голгофу. В дверях меня встретила сама директриса:

—    Афоня, тут товарищ капитан из милиции хочет поговорить с тобой...

—    Именно со мной? — жалобно спросила я.

—    Со мной он уже говорил, с Василичем тоже, а у тебя сейчас как раз «окно». Да не волнуйся, — тронула меня за плечо Галина Петровна. — Капитан просто задаст тебе несколько вопросов и отпустит.

—    Угу, — кивнула я. Уж кому-кому, а мне было прекрасно известно, КАК менты умеют задавать свои вопросы и с каким маниакальным упорством пытаются повесить на ни в чем не повинных граждан всех уголовных собак.

Милицейский капитан являл собой блестящий образчик представителя правоохранительных органов: толстый, лохматый человек с капитанскими погонами на покатых плечах. Форменный китель едва сходился на «пивном» животе капитана. Я подозрительно посмотрела на блестящие желтые пуговицы, которые того и гляди могли оторваться и выстрелить прямо мне в лоб. Дядька сидел за директорским столом с очень умным видом.

—    Брусникина Афанасия Сергеевна? — поинтересовался милиционер таким суровым тоном, словно уже точно знал, что я виновата во всех смертных грехах.

—    Нет... — пролепетала я, переводя взгляд с капитанских пуговиц на его переносицу. Фамилию Брусникина я ношу совсем недавно, потому не успела еще к ней привыкнуть.

Бровь капитана изумленно поползла вверх, я опомнилась и поспешила исправить оплошность:

—    Я хотела сказать, так точно. Брусникина Афанасия Сергеевна по вашему приказанию явилась...

Вторая бровь милиционера заняла место рядом с первой:

—    Вы преподаете военное дело?

—    Вовсе нет. А что?

—    Да нет, ничего. Просто странно слышать от столь хрупкой и очаровательной девушки военные словечки.

—    Ах, это! У меня муж в некотором роде военный, в смысле, мой новый муж...

—    Новый? А что, был еще и старый? — Я не понимала, капитан уже начал допрос или пока только дурака валяет, потому нервничала и никак не могла сосредоточиться.

—    Старого не было. Да и этот-то появился не так давно, оттого и новый.

—    Поня-атно, — лицо милиционера пришло в норму, то есть удивление уступило место обычной подозрительности. Капитан указал мне на стул: — Присаживайтесь, пожалуйста. У меня к вам имеется пара-тройка вопросов, на которые я хотел бы получить максимально правдивые и точные ответы. Итак, насколько нам стало известно, вчера вы покинули лицей последней. И произошло это около половины десятого вечера. Так?

—    Ага. У меня было родительское собрание, вот и задержалась, — ответила я, присев на краешек стула. Напряжение никак не отпускало. Время от времени я посматривала на дверь, прикидывая возможные пути к отступлению, если вдруг дело примет серьезный оборот.

Капитан качнул головой, совсем как игрушечный бульдог. Знаете, такие часто выставляют водители у лобового стекла своих автомобилей. При малейшей тряске бульдог начинает весело мотать головой. Дороги наши всем известны, вот и получается, что бульдожка постоянно трясет головой, словно в припадке.

Видимо, мое объяснение устроило господина из органов. Поняв это, я несколько приободрилась и с робкой надеждой подумала: «Может, все обойдется?»

—    Афанасия Сергеевна, мы ищем свидетелей автомобильной аварии. Она произошла вчера, около десяти часов вечера...

—    А почему вы ищете свидетелей в нашем лицее? — притворно удивилась я. — Ой, извините...

—    Ничего, ваш вопрос вполне понятен. Дело в том, что двор, в котором произошла авария, находится в непосредственной близости от лицея. Да и время было не столь уж позднее. Вполне возможно, кто-нибудь из учеников или учителей мог что-нибудь видеть или слышать.

—    Наверное, кто-то и мог, только не я. Видите ли, товарищ капитан, я предпочитаю пользоваться общественным транспортом, особенно в позднее время. Так что, увы, ничем не могу вам помочь — свидетель из меня никакой. Вы лучше опросите жителей окрестных домов. Наверняка кто-нибудь что-нибудь да видел. Грохот-то был о-го-го какой! — капитан пристально на меня посмотрел, и мне показалось, что я ляпнула что-то не то. Нужно было исправлять положение: — Ну... Я имею в виду, был же какой-то грохот, раз авария приключилась?

—    В логике вам не откажешь. А жильцов мы уже опрашиваем. Можете идти! — разрешил мент, потеряв ко мне профессиональный интерес. Об этом меня не нужно было просить дважды. Как перышко, подхваченное ветром, я вымелась из директорского кабинета, испытывая при этом смесь облегчения и тревоги.

Разговор с толстым проницательным милиционером длился не более пятнадцати минут, но вымотал меня так, словно я уже отработала целый день по полной программе. Закрывшись в кабинете, первым делом я бросилась к окну. Давешнего наблюдателя на месте не оказалось.

—    Хоть одна приятная новость за сегодняшний день. — Я глубоко вздохнула и задумалась над решением непростой задачи: как бы мне покурить, чтобы за оставшееся время дым от сигареты успел выветриться? Выходило, что никак. А между тем, как это и бывает в минуты сильного душевного волнения, курить хотелось смертельно. Выход нашелся сам собой: каморка Василича! Сам охранник там постоянно смолит. Наши детки прежде довольно часто пользовались добротой старика и почти все переменки проводили именно там. Однако Чекистка быстро прекратила это безобразие, пригрозив Василичу увольнением. Теперь дети-курильщики каким-то непостижимым образом просачиваются на улицу и с наслаждением предаются вредной привычке в закутке за спортивным залом.

Василич пил чай «вприглядку», то есть поглядывая одним глазом в маленький черно-белый телевизор. Мое появление в «сторожке» вызвало у Василича немалое удивление, словно его застали за каким-то нехорошим занятием. Он даже чаем поперхнулся и едва уловимым движением выключил телевизор. Впрочем, старика можно понять: до этой минуты моя нога не ступала в его епархию.

—    Аф-фанасия Сергее-гевна... — Василич, прокашлявшись, вытянулся по стойке «смирно».

—    Василич, можно я у тебя покурю? — без обиняков спросила я.

Охранник едва не впал в кому от неожиданной просьбы:

—    Ч-чего?

Странно, но раньше я не замечала, что наш Василич заикается, еще сегодня утром он говорил со мной вполне нормально...

—    Я говорю, курить хочется, а негде. Понимаешь, я только что имела несчастье беседовать с ментом... Ох, я хотела сказать, с капитаном милиции. Разволновалась что-то, вот и потянуло. А вообще-то я не курю...

Конечно, я немного исказила истину. Но «что есть истина», не знал даже Понтий Пилат. Во время учебы в институте я покуривала самым нахальным образом, как и многие студенты. Потом появилась моя Клавка Курить при ней мне почему-то казалось неловко, потому пришлось бросить. Однако правильно говорят доктора — бывших курильщиков не бывает. Уже в замужестве я вспомнила о дурной привычке и все чаще покуривала втихаря, кляня при этом свою слабохарактерность.

Василич справился наконец с эмоциями:

—    Конечно, конечно. Может, вам чайку соорудить? Разговор с милицией — дело неприятное, по себе знаю. А этот капитан, между нами, крайне неприятный человек. Неудивительно, что вы так среагировали.

От чая я отказалась. Охранник, чтобы не смущать меня своим присутствием, покинул тесную каморку. За сигаретой мысли мои немного упорядочились и потекли плавно и неторопливо. По словам капитана, жильцов окрестных домов уже опрашивают. Что ж, вполне разумно, именно с этого начинается любое расследование. Предположим, кто-то из них стал свидетелем аварии. Что он может рассказать? Дескать, влетела во двор машина, из нее выпал человек, а потом машина слилась с фонарным столбом в страстных объятиях. Затем на месте аварии появилась некая девица. Поглазела она малость, метнулась к машине (бабы — они ведь любопытные!), перепугалась почти до обморока, да и дала деру. Приметы девицы? Да какие тут приметы можно разглядеть? Обычная шубейка из меха непонятного зверя, сапоги, сумочка в руках...

В каморку Василича деликатно поскреблись. «Шухер», — проскакала невольная мысль, и я поспешно затушила сигарету. Дверь приоткрылась, в проеме показалась голова охранника.

—    Я извиняюсь, — сказала голова, — Афанасия Сергеевна, к вам пришли...

—    Уже? — растерялась я, делая неуверенный шаг к выходу. Василич недоуменно крякнул и посторонился, давая мне возможность пройти. На негнущихся ногах, с блаженной улыбкой на лице я вышла навстречу судьбе. Однако на этот раз встреча с судьбой откладывалась: рядом с Василичем нетерпеливо топталась Клавдия.

—    Афоня, наконец-то! — воскликнула сестрица, бросаясь мне на шею. — Я прямо извелась вся!

—    С чего бы? — буркнула я, увлекая Клюквину за собой в кабинет.

—    Ты дискету уже проверила? — спросила Клавка, едва дверь кабинета закрылась за нашими спинами.

—    Нет еще. Не до того было.

—    Да? И чем же ты, интересно, занималась?

—    Работала. Потом с ментом разговаривала...

—    Работала она! А я, значит, должна умирать от беспокойства... Постой-ка... Как ты сказала? С ментом говорила?! С каким ментом? Ты что же, вражина, все-таки в милицию обратилась?! Ну, все, плакали наши денежки! А ты готовься, Афанасия, готовься! Совсем скоро ты переменишь место жительства. Учти, когда тебя посадят, на передачи можешь не рассчитывать, во всяком случае, лично я этим заниматься не буду! — Клавка, насупившись, отвернулась.

—    Никуда я не обращалась, — успокоила я сестру. — Милиция сама пришла, в виде толстого противного капитана.

Клюквина, кажется, усомнилась в правдивости моих слов:

—    Ну да? Вот так вот взяла и пришла! А где, говорит, тут Афанасия Сергеевна Брусникина? Подать ее сюда немедленно!

—    Будешь язвить, вообще ничего не скажу, — на этот раз обиделась я. Клавка пронзила меня подозрительным взглядом, который я с достоинством выдержала — после беседы с капитаном подобные взгляды сделались мне по барабану. Сестрица, сообразив, что я ничего не выдумываю, дача задний ход:

—    Ну ладно, не сердись. Лучше объясни все толком, я же волнуюсь!

До звонка на перемену оставалось всего пять минут, потому пришлось пересказать разговор с капитаном кратко и по существу. Не забыла я поведать Клавдии и о выводах, сделанных мною в каморке Василича. Единственное, о чем я не упомянула в своем отчете, так это о странном наблюдателе за окном. Зачем зря волновать Клавку? Вдруг этот тип не имеет ко мне ровным счетом никакого отношения?

Когда я умолкла, Клюквина пару минут напряженно думала о чем-то, а потом вынесла заключение:

—    Ты все правильно сделала, Афоня. Думаю, больше тебя трясти не будут.

—    Твои бы слова да богу в уши, — вздохнула я, терзаясь сомнениями как в правильности своего поступка, так и в словах сестрички.

—    Не дрейфь, прорвемся! Ты лучше скажи, когда дискету проверишь?

—    У меня еще пять уроков, причем подряд. Так что...

—    Ужас какой! Скорее бы каникулы начались, что ли! Ты вон сама на себя не похожа — бледная, вялая. — Клавка озабоченно заглянула мне в глаза. — Как самочувствие, милая?

—    Иди отсюда, а? — устало отмахнулась я от сестринской заботы. Посмотрела бы я на Клавку, если бы с ней произошло все то, что случилось со мной. Впрочем, зная Клюквину, могу предположить, что сильно волноваться она бы не стала. Скорее наоборот, была бы только рада неожиданному приключению. — И вообще, ты зачем приперлась ко мне на работу?

—    На рынок ехала. А твоя школа как раз по пути, вот я и заглянула... На огонек, так сказать.

Ничего себе, на огонек! Рынок находится совсем в противоположной стороне от школы. Клавка просто умирала от любопытства и желания поскорее узнать, что за информацию таит в себе дискета.

—    Вот и езжай, — послала я Клавку по нужному ей адресу. — И не вздумай мне названивать. Учти, я мобильник отключу.

—    Уже еду. Ты только не тяни, Афанасия. И после работы — сразу домой!

Вместе со звонком на перемену Клюквина испарилась, а я с тяжким вздохом приступила к исполнению своих профессиональных обязанностей.