Преступления страсти. Алчность

Вслед за тем Морган собрал у себя военный совет с капитанами других пиратских кораблей, где обсуждалось, в какое именно место испанского побережья надлежит отправиться. Договорившись, пираты подняли паруса и взяли курс на восточную оконечность острова Эспаньола, чтобы затем отправиться к острову Савоне. Решили, что суда сперва разойдутся, а потом снова соберутся в условленном месте, и там уже капитаны договорятся окончательно, куда же им идти дальше.

На всех кораблях выпили за здоровье короля и будущие успехи! При этом многие подняли стрельбу. На корабле Моргана шальным выстрелом из мушкета какой-то пират угодил в пороховой погреб, и судно — а на нем были, кроме англичан, и пленники-французы — взлетело на воздух. Без малого тридцать человек, находившиеся на палубе, погибли, но те, кто был в каютах, спаслись и отделались довольно легко. Например, Моргану слегка свело ногу (все каюты находились на корме корабля, а пороховые погреба на английских судах располагались в носовой части). Спаслось бы еще больше народу, если бы команда не перепилась до такой степени. Англичане не знали, чем объяснить произошедшее несчастье, и свалили все на французов, обвинив их в том, что это они подорвали английский военный корабль, получив от испанцев поручение так или иначе завладеть английским кораблем.

Спустя восемь дней после взрыва английского корабля по приказу Моргана выловили разлагающиеся тела убитых. Однако не для того, чтобы их похоронить, как повелевал печальный долг, а… чтобы снять с них одежду и золотые кольца. Морган был жаден, как сам дьявол!..

Трупы выловили, обобрали их, отрубили пальцы, на которых были кольца, а затем бросили тела за борт на съедение акулам. Долгое время потом волны прибивали к берегу человеческие кости.

Морган сделал смотр всем своим силам и решил разграбить город Маракайбо. Когда его корабли вошли в залив Маракайбо, пираты, чтобы их не было видно из сторожевой башни, откуда море просматривалось очень далеко, стали в недосягаемости от берега, а к вечеру снова двинулись в путь.

На следующий день, едва забрезжил рассвет, корабли подошли к крепости Де-ла-Барра, которая отделяла вход в лагуну. Испанцы там построили новые укрепления и как раз незадолго до прибытия Моргана установили на них тяжелые пушки.

Пираты спустили все маленькие суда, на которых можно было перевезти людей на берег. Испанцы в крепости также начали срочные приготовления к бою и открыли огонь из больших пушек. Они спалили все дома, окружавшие крепость, чтобы расчистить место для стрельбы, и продолжали стрелять всей батареей. Морган и его люди вступили в форт только к вечеру. Там не оказалось ни души: едва пираты подошли вплотную к крепости, ее защитники взорвали часть порохового запаса и ушли под прикрытием дыма. Пираты очень удивились, никого не обнаружив в столь укрепленном месте. Они подбежали к погребу, еще полному пороха, и увидели, что огонь от зажженных фитилей пробирается по пороховым дорожкам и горит уже на расстоянии дюйма от большой кучи пороха. Промедли они хоть одно мгновение — и крепость взлетела бы на воздух вместе с теми, кто ее захватил. Морган приказал немедленно вытащить порох из крепости и подорвать крепостные стены, а все пушки сбросить со стен, лафеты сжечь, а стволы заклепать, чтобы их нельзя было восстановить.

Команда немедленно поднялась на борт, чтобы поскорее добраться до Маракайбо. Однако на тамошних отмелях в часы отлива остается так мало воды, что отойти от берега очень трудно, и несколько кораблей осталось на месте. Чтобы не терять времени и быстрее достичь города, их команды пересели на другие суда, имевшие меньшую осадку. Спустя сутки, ровно в полдень, флотилия подошла к городу Маракайбо и встала недалеко от берега, чтобы обеспечить высадку огнем малых пушек. Сделать это оказалось так же легко, как и при высадке у форта: все испанцы скрылись в лесу и бросили город на произвол судьбы; в нем остались только совсем дряхлые старики, которые не могли уйти из города, да и терять им было нечего. Войдя в город, пираты обыскали все закоулки в поисках засады, которую могли устроить либо в домах, либо в лесах вокруг города. Не заметив ничего подозрительного, они разделились на отряды (каждый такой отряд состоял из команды определенных кораблей) и заняли дома на площади. Кафедральный собор был превращен в арсенал, и вокруг него постоянно стояла стража.

Войдя в город, пираты решили отправиться за добычей и пленниками. На следующий вечер они вернулись, ведя за собой пятьдесят мулов, навьюченных добром, и около тридцати пленных: были среди них и мужчины, и женщины, и дети, и рабы. Как обычно, их стали терзать, пытаясь узнать, куда скрылось население города. Одних просто истязали и били; другим устраивали пытки святого Андрея, загоняя горящие фитили между пальцами рук и ног, третьим завязывали веревку вокруг шеи, так что глаза у них вылезали на лоб и становились «словно куриные яйца», как писал очевидец. Кто вообще не желал говорить, того забивали до смерти. Пытки продолжались три недели. Ни один из несчастных не избежал ужасной участи. Одновременно пираты совершали ежедневные набеги на окрестности города и всегда приносили большую добычу, не было случая, чтобы они вернулись с пустыми руками.

После того как пираты выявили сотню богатейших семейств Маракайбо и разграбили все их имущество, Морган решил отправиться в Гибралтар. Впопыхах снарядили корабли и доставили на них добычу и пленников. Затем подняли якоря и взяли курс на Гибралтар, изготовившись к будущему сражению, причем каждый из пиратов заранее знал свое место в бою.

Испанцы дружно открыли огонь из тяжелых пушек. Но пиратов этот отпор не смутил, а раззадорил: они по опыту знали, что там, где крепко защищаются, наверняка много добычи.

Рано утром пираты сошли на берег и двинулись лесной дорогой, чтобы напасть на Гибралтар с тыла. Но часть все же шла главным путем, чтобы у испанцев создалось впечатление, будто именно отсюда готовится основной удар. Однако такие предосторожности были ни к чему: испанцы хорошо помнили, что произошло два года назад при налете французов, и предпочли добровольно покинуть эти места, чтобы снова не подставлять свои шеи под топор.

В городе пираты не встретили никого, кроме лишь одного придурковатого испанца. Когда его спросили, куда же ушли все жители, он ответил, что не знает, потому что ему не сообщили, когда удирали. Затем пираты спросили, знает ли он, где тут поблизости плантации. Он сказал, что за всю свою жизнь был только на двадцати. На вопрос, не знает ли он, где хранилось в церкви золото и серебро, он ответил «да» и привел их в алтарь. «Здесь, — сказал он, — я видел все церковное золото и серебро, но где оно теперь, не знаю». Больше от него ничего нельзя было добиться, и тогда его связали и стали избивать. Простодушный человек вскричал: «Не трогайте меня, я покажу вам мой дом и все мое золото и добро!» Он привел пиратов к своей хижине, где закопал несколько глиняных мисок, деревянных тарелок и прочую рухлядь, а также три реала. Пираты спросили, как его зовут, и он ответил: «Я дон Себастьян Санчес, брат губернатора Маракайбо». Тогда пираты снова стали пытать его, бить и калечить, и вскоре все тело его стало одной сплошной раной. Несчастный просил его отпустить и пообещал привести пиратов к своей инхенио (мельнице для размола сахарного тростника), где у него якобы хранится все имущество и живут его рабы. Когда его развязали, он уже не мог ходить, и его посадили в седло. Но стоило им войти в лес, как бедняга признался, что у него нет инхенио и вообще нет ничего и что живет он в богадельне (потом пираты сами убедились в этом). Пленного снова связали, избили, нацепили на руки и на ноги камни, взяли пальмовые листья, подожгли и сунули прямо в лицо, страшно изуродовав, и снова стали бить. Он терпел истязания с полчаса, а затем испустил дух. Пираты обрезали веревки, подтащили тело к дереву и бросили. Так истинным мучеником кончил свои дни этот несчастный человек.

В тот же день партия пиратов привела какого-то бедняка с двумя дочерьми. От них потребовали привести туда, где прятались остальные. Однако испанцы, заметив пиратов, тотчас же уходили дальше в лес, и бедолага не мог найти ни одного человека. Пираты же думали, что он их намеренно водит вокруг да около, и в ярости повесили на дереве, хотя несчастный умолял сохранить ему жизнь. Потом пираты разделились и принялись искать людей в окрестностях города, стараясь захватить их врасплох в тех местах, куда испанцы волей-неволей должны были приходить за какими-нибудь плодами и кореньями. Наконец удалось поймать одного негра. Ему пообещали, что возьмут с собой на Ямайку и, если добыча будет найдена, дадут ему столько денег, сколько он пожелает, а также оденут его в испанское платье. Негру все это пришлось по душе: он сразу же вывел пиратов туда, где скрывались испанцы. Как только пираты захватили несколько человек, они заставили негра убить одного из пленников, чтобы тот не перебежал к испанцам.

Этот негр причинил очень много горя испанцам. Пираты ходили с ним целых восемь дней. Всех пленников, захваченных в пути, они принуждали за ними следовать, а награбленное добро везли на мулах. Под конец пираты набрали столько пленных, что не могли уже двигаться дальше, поэтому решили вернуться в Гибралтар, куда и привели всех, кого им удалось захватить, — мужчин, женщин, детей и рабов. Всех вместе их набралось двести пятьдесят человек.

Когда пираты добрались до места, они стали выпытывать у пленных, не спрятали ли они денег и не знают ли, где их схоронили другие. Всех, кто не хотел признаваться, убивали после ужасных пыток.

Особенно досталось одному старому португальцу, про которого негр сказал, что он очень богат. Пираты связали старика и спросили, где у него деньги. Однако тот поклялся всеми святыми, что у него нет ничего, кроме сотни реалов, да и те украл слуга; ему не поверили и избили так, что на бедняге не осталось живого места. Поскольку он и после этого не пожелал признаваться, его подвесили за большие пальцы рук и ног к четырем столбам, так что он повис в воздухе примерно в полутора футах над землей. Но и того мало: пираты положили ему на ягодицы камни весом в двести фунтов, а потом подожгли пальмовые листья и ими опалили лицо и волосы несчастного. Но, невзирая на тяжкие пытки, он так и не признался, что у него есть деньги. Тогда его освободили и привязали к столбу в той церкви, в которой находился арсенал; его морили голодом, выдавая ежедневно лишь крохотный кусочек мяса, ровно столько, чтобы он совсем не протянул ноги. Пробыв в оковах дней пять, он подозвал одного дружелюбно настроенного пирата и сказал, что хочет достать денег для выкупа — пятьсот реалов. Едва пират сообщил об этом остальным, как те задали бедняге великую взбучку. Ему сказали, что с него теперь сдерут уж не сотню, а тысячу реалов, иначе не жить ему на свете. Португалец стал спорить, настаивая на том, что он человек бедный и торговлей спиртными напитками едва зарабатывал себе на жизнь, но пираты упорно требовали от него тысячу реалов. А бедняга видел, каким пыткам подвергают испанцев, требуя сказать, где спрятаны деньги. Некоторых подвешивали за половые органы и многократно пронзали саблями, а затем истерзанная жертва умирала в муках на глазах мучителей, причем порой несчастные еще жили четыре-пять дней. Других привязывали к деревянному кресту и всовывали между пальцами рук и ног горящие фитили. Некоторых связывали, разводили огонь и совали в огонь ноги, предварительно намазав их салом, так что люди эти тотчас же вспыхивали; обожженных пленников затем бросали…

Перерезав хозяев, принялись за рабов. Наконец нашелся один раб, который согласился провести пиратов к выходу из лагуны, где стояли корабль и четыре барки, груженные ценными товарами из Маракайбо. Одновременно пиратам удалось отыскать раба, который знал, где прятались губернатор и большая часть женщин Гибралтара. Вначале, когда того раба схватили, он отказался отвечать; когда же его связали и повели на виселицу, он согласился привести пиратов в то место, где скрывался комендант. Возможно, он не только убоялся пыток, но и хотел отомстить своим хозяевам.

Пираты отрядили человек сто на двух маленьких судах к выходу из лагуны, где стояли корабли, а остальные направились на поиски губернатора. Пленных доставили на суда и на следующий день вышли в путь. Сам Морган с отрядом в триста пятьдесят человек отправился на поиски губернатора, который ушел вверх по реке в глубь страны и там основательно укрепился. Но, узнав от гонца о приближении разбойников, губернатор собрал своих людей и ушел в горы по такой узкой дороге, что пройти по ней можно было только гуськом. Кроме того, испанцы сделали на ней засаду, откуда можно было перестрелять всех пиратов, если бы те отважились погнаться за ними.

Но все получилось совсем иначе. Пошел дождь, вода хлынула потоками, и мулы с деньгами и добром, женщины и дети начали тонуть. У пиратов часть оружия стала явно непригодной, порох подмок. Если бы испанцы выделили пятьдесят человек, вооруженных пиками, они без труда перекололи бы всех разбойников. Но беглецы были в такой панике, что думали только о спасении. Наконец с большими трудностями пираты перебрались через потоки воды. Испанцы могли бы еще спастись, но женщины и дети так устали, что на них просто жалко было глядеть. Они должны были бежать через лес почти по пояс в воде: почва в тех местах низменная и во время больших дождей, когда вода сливается с гор, буквально все оказывается затопленным.

Спустя двенадцать дней пираты вернулись в Гибралтар и привели с собой новых пленников. Они послали нескольких к скрывавшимся горожанам и сообщили, что ждут выкупа: если те не пришлют денег, город будет сожжен. Вскоре посланцы вернулись и сказали, что губернатор согласен заплатить пять тысяч реалов. Испанцы дали пиратам заложников, и Морган увез их в Маракайбо, предупредив, что не отпустит до тех пор, пока не принесут все деньги. Испанцы хотели заплатить выкуп и за того негра, который привел пиратов, но Морган не выдал его. Если бы он попал в руки испанцев, его бы сожгли заживо.

Умные люди говорят: удача вселяет мужество и желание добиваться еще больших успехов. Воинам удача сулит славу, купцам — страсть к приумножению своего богатства, ученым — к знаниям. Итак, когда счастье улыбнулось Моргану и он убедился, что буквально все его предприятия оказываются успешными и награбленное делает его баснословно богатым человеком, он не остановился, а задумал еще более смелые походы. И удача вновь сопутствовала ему.

И вот Морган выступил в поход на Панаму. У него было пять кораблей с пушками и тридцать два каноэ, на всех полные команды.

Пираты подняли паруса и гребли по течению. В первый же день они прошли примерно шесть испанских миль и к вечеру достигли места, которое называлось Рио-де-лос-Брадос, где часть отряда сошла на берег, чтобы отоспаться (на плаву об этом нечего было и думать — в такой тесноте сидели на палубах). На берегу обнаружили возделанные поля. Пираты надеялись найти какие-нибудь овощи или фрукты, чтобы утолить голод, однако испанцы унесли буквально все и дома оставили совершенно пустыми. Пираты расположились на ночлег, надеясь, что на следующий день им удастся найти, чем набить желудок. У них был с собой табак, и они курили вволю.

На следующий день пираты вышли на рассвете и к полудню достигли местечка Крус-де-Хуан-Гальего, где должны были оставить свои корабли, потому что река стала очень мелкой — в ее верховьях давно не было дождей. Кроме того, в воде плавало много бревен, которые мешали продвигаться дальше, и приходилось предпринимать большие усилия, чтобы проводить корабли через заторы. Проводники сообщили, что в двух-трех милях выше начинается участок, где удобно идти берегом; решено было часть отряда направить по суше, а другой части следовать по воде на каноэ. Путь длился четыре дня, и все жестоко страдали от голода.

Когда достигли укрепленного селения, пираты тотчас же приготовились к бою, надеясь разжиться пищей и питьем. Они теснили друг друга, каждый стремился вырваться вперед! Однако, захватив укрепление, нашли полтораста кожаных мешков из-под хлеба и мяса, а в них лишь несколько краюшек хлеба. Их было явно недостаточно, чтобы накормить такую ораву. Хижины, построенные испанцами, сровняли с землей. Поскольку ничего больше не нашлось, пираты съели кожаные мешки, да с таким аппетитом, словно это было мясо. Каждый готовил их по своему вкусу, некоторые даже дрались из-за них; те, кто успел захватить мешки, были рады, что им достался лакомый кусочек…

Один из пиратов позднее рассказывал о походе так: «Вероятно, люди, которые никогда не покидали домашнего очага, полагают, что кожа совершенно несъедобна; и, разумеется, им любопытно было бы дознаться, как же пираты готовят ее. Делают они это так: растягивают кожу на берегу, придавив двумя камнями, и оставляют, чтобы она отсырела, потом из нее выдергивают волосы и поджаривают на угольях, а потом режут на куски и жуют».

Путь продолжался, но ни в селениях, ни на окрестных полях почти ничего не находили, только на пятый день в местечке под названием Барбакоа заметили место, где, очевидно, совсем недавно рыли и закапывали яму; и действительно, там оказалось два мешка муки, две большие бутыли вина и бананы. Видимо, кто-то прятал свое добро впопыхах. Морган отдал приказ разделить найденные запасы между самыми ослабевшими, а потом отряд снова отправился в путь. Те, кто от усталости уже не мог идти, сели в каноэ, а другие, кто плыл в них и раньше, сошли на берег. Так пираты плелись до самого позднего вечера, пока не добрались до какого-то поля и там заночевали. Испанцы и здесь поступили так же, как и в других местах, — они опустошили плантацию.

От голода не спалось. Думали уже не о богатстве, а только о еде. Одни ели листья, другие — семена деревьев или траву, настолько все оголодали.

Поднялся ропот. Одни пираты хотели вернуться назад, другие — и таких было большинство — принялись ругать их. Однако вскоре все ожили: один из проводников сказал, что неподалеку должно быть селение Санта-Крус, жители которого, без сомнения, никуда не ушли, и поэтому там найдется кое-что съестное.

Но когда подошли к деревне, то увидели густой дым: испанцы сожгли все постройки, исключая укрепления и казенные скотные дворы. Коров, которые паслись неподалеку, куда-то увели, так что нигде не было ни одной скотины, кроме собаки, которую пираты тотчас же убили и разодрали на части. На королевском складе нашли не то пятнадцать, не то шестнадцать глиняных сосудов с испанским вином и кожаный мешок с хлебом. Пираты, захватив вино, напились без всякой меры и чуть не умерли: их вырвало всем, что они ели в пути, — листьями и всякой прочей дрянью. С перепугу они даже решили, что испанцы добавили в вино яд.

Только на девятый день мучительного пути (то и дело пиратам приходилось прорываться сквозь индейские засады, откуда их осыпали стрелами, а потом лучники убегали) несколько поредевший отряд пиратов взобрался на гору, откуда открылся вид на Южное море и на большой корабль с пятью или шестью барками: суда шли из Панамы на острова Тобаго и Тавагилья. Тут отвага снова наполнила сердца джентльменов удачи; и еще больше они возликовали, когда спустились с горы в обширную долину, где паслось много скота. Они тотчас же набросились на стадо и перебили всю скотину, которую удалось догнать. Туши тотчас же разрубили и неободранные куски мяса бросили в огонь; едва опалилась шерсть, как пираты накинулись на сырое мясо так, что кровь текла по их щекам.

Пройдя еще немного, ободрившиеся, набравшиеся сил пираты заметили башни Панамы. Они бросали вверх шляпы, заранее празднуя победу.

На следующий день проводники, шедшие вместе с пиратами, предупредили Моргана, что лучше было бы свернуть с большой дороги и поискать другой путь, ибо испанцы на ней, безусловно, устроили засады. Пираты пошли через лес на расстоянии мушкетного выстрела от дороги; и хотя идти было очень трудно, они не унывали: ведь уже столько пережито, а желанная добыча совсем близка. Испанцы, как и говорил проводник, укрепились на большой дороге и, заметив, что пираты избрали другой путь, вынуждены были выйти им навстречу.

Испанские силы состояли из двух эскадронов, четырех батальонов пехоты с двумя косяками быков, а кроме того, у них было много индейцев, негров и мулатов. Силы испанцев казались несравненно больше пиратских, а уклониться от боя было невозможно. Тогда Морган решил напасть первым и сражаться до последнего вздоха: ведь на пощаду никто не мог надеяться. Он разбил свой отряд на три батальона, но вперед выставил двести французских буканьеров, поскольку у них были наилучшие ружья и все они слыли прекрасными стрелками. Буканьеры двинулись вперед, остальные последовали за ними.

Когда большая часть пиратов спустилась в долину, испанцы стали кричать: «Viva el Roy!» (Да здравствует король!) Одновременно пиратов атаковала конница, но всадникам мешало болото, и они продвигались очень медленно. Двести охотников, на которых как раз и мчались всадники, подпустили их поближе, потом часть буканьеров вдруг встала на колено и дала залп, затем то же самое сделали остальные, так что огонь велся беспрерывно. Испанцы же не смогли причинить им никакого вреда. Пехота попыталась прийти коннице на помощь, но ее обстрелял другой пиратский отряд. Тогда испанцы решили выпустить с тыла быков и привести пиратов в замешательство. Однако люди Моргана мгновенно перестроились: в то время как остальные сражались с наступающими спереди, люди в арьергарде дали по быкам два залпа; животные обратились в бегство вопреки стараниям их погонщиков, которые бежали вслед за ними.

Бой продолжался примерно часа два, пока испанская конница не была разбита наголову: большинство всадников оказалось убито, остальные бежали. Пехота, убедившись, что нападение кавалерии принесло мало пользы, и не имея дальнейших приказов, которые должен был бы отдать их предводитель, выстрелили из мушкетов, бросили их и побежали во всю прыть. Пираты, измотанные голодом и утомленные долгой дорогой, не смогли пуститься в погоню. Некоторые испанцы, не надеясь на свои ноги, прятались в зарослях тростника у небольших прудов, однако пираты находили их и тут же убивали. Захватили и командира конницы, который был ранен в бою. Морган приказал допросить его, и тот сообщил, каковы у испанцев силы.

Подсчитав людей, Морган установил, что убитых среди пиратов почти нет, а ранено всего несколько; между тем испанцы потеряли убитыми шестьдесят человек, помимо раненых и разбежавшихся по лесам. Столь небольшие потери воодушевили всех пиратов. Они решительно направились к городу, прихватив с собой пленных.

Когда пираты вошли в Панаму, им открылось нежданное и негаданное зрелище: улицы были наглухо перекрыты брустверами из мешков муки, на которых стояли великолепные бронзовые пушки. Хотя пираты и бросились на штурм, однако взять баррикады было гораздо труднее, чем драться в чистом поле, потому что пушки стреляли картечью и наносили куда больший урон, чем мушкеты в только что выигранном бою. Однако, несмотря на все это, спустя два часа город оказался в руках пиратов, и они перебили всех, кто им сопротивлялся. Хотя испанцы и вывезли из города большую часть имущества, все же остались склады, набитые всевозможными товарами, шелком, полотном и прочим добром.

Как только сопротивление было подавлено, Морган приказал собрать всех своих людей и запретил им пить вино, сказав, что у него есть сведения, будто вино отравлено испанцами. Конечно, это было ложью, но он понимал: после крепкой выпивки его люди станут небоеспособными. Впрочем, угроза появления врага казалась маловероятной.

Морган приказал поджечь дома, и пламя распространилось очень быстро; если загорался какой-нибудь один дом в проулке, то спустя полчаса и от остальных домов оставались только головешки. На следующий день весь город превратился в кучу золы; уцелели лишь склады да конюшни: они стояли в стороне. Все животные сгорели вместе с домами, и погибло много рабов, которые спрятались в жилищах и уже не смогли вырваться наружу. Словом, последние остатки сопротивления были подавлены. В руинах сожженных домов находили серебряную посуду и слитки серебра, которые испанцы бросали в колодцы и которые остались целы.

На следующий день было снаряжено еще два отряда, каждый по сто пятьдесят человек, чтобы разыскать жителей города, рассеявшихся по окрестностям. Через два дня пираты вернулись и привели с собой двести пленников — мужчин, женщин и рабов. Некоторое время в водах Панамы пираты нападали на барки с различными товарами, шедшие на острова Товаго и Тавагилья, груженные шелком, сукном, сухарями и сахаром; на каждой было взято примерно на двадцать тысяч реалов чеканного серебра. Захватили также два испанских корабля со съестными припасами, что дало возможность Моргану остаться в Панаме, обшарить всю страну и разграбить ее.

В то время как часть пиратов грабила на море, остальные грабили на суше: каждый день из города выходил отряд человек в двести, и, когда эта партия возвращалась, ей на смену выходила новая; все они приносили большую добычу и приводили много пленников. Походы сопровождались невероятными жестокостями и всевозможными пытками. Чего только не приходило в голову пиратам, когда они допытывались у всех без исключения пленников, где спрятано золото! Не давали пощады даже монахам, хотя и не рассчитывали получить с них деньги: просто убивали всех подряд из одной только ненависти к их праведной жизни. Женщин тоже не щадили, кроме тех, с кем им хотелось позабавиться. Морган и в этих бесчинствах был впереди бесчинства… но однажды произошла с ним некая загадочная история, которая вошла в легенду. Вот как рассказал о ней один из разбойников, бывших в том походе.

«Пираты, возвращавшиеся с моря, привезли с собой с островов Товаго и Тавагилья группу пленных, и среди них была жена одного богатого купца, молодая и красивая. Я не стану описывать ее красоту, а только скажу, что и в Европе краше не было и нет никого. Ее муж отправился в Перу с товарами, и она скрывалась от пиратов со своими родственниками, пытаясь утаить свое добро. Как только ее привезли к Моргану, он тотчас же приказал отделить ее от ближних и поместить вместе с рабыней в особые покои, хотя эта женщина со слезами на глазах молила оставить ее вместе со всеми. Он приказал дать ей все, что нужно, и послал ей к ужину блюда с собственного стола, хотя пищу ей и готовила рабыня. Сперва женщина сочла все эти знаки внимания проявлением благородного нрава Моргана, была очень удивлена и решила, что пираты вовсе не такие злодеи, как о том ей говорили другие испанские женщины. Когда испанцы вышли из города навстречу пиратам, одна женщина попросила принести ей что-нибудь на память о ладронах (так испанцы называли пиратов, ладрон — вор и разбойник). Оказывается, перед битвой любопытные панамские женщины просили, чтобы им дозволили хотя бы издали посмотреть на битву, однако мужья сказали им, что предстоит не бой, а резня, на которую противно смотреть, поскольку, добавляли они, разбойники не люди, как мы, а звери. Поэтому многие женщины, увидев позднее пиратов, были очень удивлены и кричали: «Jesus, los Ladrones son como los Espanoles!» (Господи, разбойники такие же люди, как и испанцы!)

Морган каждый день заходил в церковь, где содержались пленники, и проходил мимо помещения, где находилась эта женщина, здоровался с ней и иногда даже занимал разговором (он довольно хорошо говорил по-испански), обещая дать ее друзьям и родственникам свободу. Словом, все шло, казалось бы, как подобает. Так продолжалось три дня, а затем он попытался ее обесчестить и предложил ей стать его наложницей, за что посулил разные драгоценности. Женщина та была весьма добродетельна, она его поблагодарила и сказала, что находится в его власти, но сперва она думала, что он человек порядочный, и не предполагала, будто его благородству так скоро придет конец. Она сказала, что представить себе не может, как у него появилась такая мысль, тем более что командиру столь сильного войска не следует подобные требования предъявлять к человеку, жизнь которого полностью в его руках. Эти слова не могли угасить все более и более распалявшегося вожделения Моргана, он еще настойчивее стал добиваться своего, обещая ей возвратить все потерянное богатство, причем в драгоценностях, которые ей было бы легко сохранить. Но она отклоняла его предложения со всей учтивостью, на которую только была способна. Однако Морган, не добившись ничего по-хорошему, решил применить силу, но она сказала, что достанется ему только мертвой, после чего окончательно умолкла. В конце концов сопротивление женщины так разозлило Моргана, что он приказал перевести ее в другое помещение и запретил кому бы то ни было приходить к ней. Он приказал также отнять у нее платье и давать лишь столько пищи, чтобы она не умерла с голоду. Но она нисколько не опечалилась и проявляла такую же стойкость, моля Бога, чтобы он дал ей силы выдержать издевательства Моргана. Но Морган обращался с ней невероятно жестоко под тем предлогом, что она якобы переписывается с испанцами и однажды будто бы послала к ним раба с письмом. Я никогда не предполагал, что женщина может вести себя с такой стойкостью; сам я ее не видел и не беседовал с ней, хотя изредка тайно приносил ей немного еды. Скажу еще, что она испытала затем много бед не только от врагов, но и от своих друзей».

Тем временем Морган, пробыв в Панаме недели три и добросовестно разграбив все, что попадалось ему под руку на воде и на суше, отдал приказ готовиться к отъезду.

24 февраля 1670 года Морган вышел из Панамы со всеми своими силами. Он вел за собой сто пятьдесят семь мулов, груженных ломаным и чеканным серебром, пятьдесят или шестьдесят мужчин, женщин, детей и рабов. Эти несчастные страдали от жажды и голода. Печальнее всего было смотреть на бедных женщин, прижимавших к груди детей, которых им нечем было кормить. Они на коленях просили Моргана, чтобы он отпустил их, однако жалобы несчастных не вызывали у него никакого отклика. Он отвечал, что не желает слушать их стенания: ему нужны деньги, а без денег и не подумает кого бы то ни было выпустить из своих рук. Вот если за них дадут богатый выкуп, тогда они смогут идти, куда пожелают.

Очевидец событий рассказывал:

«Красавице, о которой мы уже говорили выше, Морган приказал идти с двумя пиратами, и бедняжка испытывала те же страдания от палящего солнца и трудностей пути, как и остальные женщины. Морган не запрещал оказывать женщинам услуги, но на эту несчастную (я не без основания называю ее именно так, поскольку судьба подстерегала ее повсюду) дозволение его не распространялось. У нее были друзья-монахи, и она попросила их заплатить за нее выкуп; однако монахи за деньги несчастной женщины выкупили своего собрата; ей не удалось отправить и рабов с письмом: Морган перехватил письмо и рабов увез с собой на Ямайку. Но пираты все же узнали, что деньги на выкуп дала эта женщина, и отпустили ее, а монаха схватили».

Когда Морган вошел в поселение на берегу реки Чагре, он сообщил всем пленным, что они должны внести свой выкуп в трехдневный срок, иначе он заберет их с собой. Тем временем он принялся заготавливать рис и маис. Часть пленных была выкуплена.

Тогда Морган созвал своих людей и потребовал от них, по старому пиратскому обычаю, дать клятву, что никто не утаит ни шиллинга, будь то серебро, золото, серая амбра, алмазы, жемчуг или какие-нибудь другие драгоценные камни. На всякий случай он провел обыск, причем приказал обыскать и себя самого, а также всех капитанов. Воришек не нашли, хотя это не значило, что их не будет впредь. На следующий день отряды получили свою часть добычи, каждому воину досталось по двести реалов.

Слитки серебра оценивали в десять реалов за штуку, драгоценности шли буквально за бесценок, и много их пропало, о чем Морган предупредил пиратов. Заметив, что дележ вызвал у команд недовольство, Морган стал готовиться к возвращению на Ямайку. Он приказал разрушить крепость и сжечь ее, а бронзовые пушки доставить на борт своего корабля; затем он поставил паруса и без обычных сигналов вышел в море; кто хотел, мог следовать за ним. За Морганом пошли лишь три, а может быть, четыре корабля, на которых находились его единомышленники, те, кто был согласен с дележом добычи. Французские пираты погнались за ним на трех или четырех кораблях, рассчитывая расквитаться за этот откровенный грабеж. Однако у Моргана были изрядные запасы всего съестного, и он мог идти без стоянок, что его врагам было не под силу.

Забегая вперед, следует сказать, что испанцы покинули разрушенную Панаму и отстроили новый город под тем же названием в другом месте.

О бесчинствах Моргана можно рассказывать долго… Его не исправила даже тюрьма. Да-да, вскоре после возвращения на Ямайку Морган был арестован (за время его похода Англия и Испания заключили мирный договор). Попал под арест и бывший губернатор, приятель его дядюшки, хорошо нажившийся на пиратских доходах, которые ему исправно платил Морган за, как мы сказали бы теперь, «крышу». И губернатора, и пирата отправили в Англию. Все думали, что королевский суд постановит вздернуть пирата за все его прегрешения на виселице, но двор не смог забыть оказанных им услуг. Все-таки, как это ни дико звучит, государственный престиж Англии как королевства хоть и грабительского, но сильного, с которым связываться опасно, Морган поддерживал истово! Поэтому его не только не повесили, но даже выпустили… под честное слово, так сказать, но на самом деле — под залог тех процентов, которые будут отчислены двору из будущих грабежей. Морган не боялся того, что его доходы уменьшатся. Он не сомневался, что в море он совершенно свободен, может делать что хочет, все пути к обогащению ему открыты.

И все же пиратский адмирал знал, до какой степени важно для будущего избавиться от судебных преследований. Будь у него важная должность, он мог бы обделывать свои дела куда свободней! Он пустил в ход деньги, и вскоре… вскоре получил постановление суда с приговором: «Виновность не доказана». А также королевский рескрипт о назначении его вице-губернатором Ямайки и главнокомандующим ее военно-морских сил.

Волк был отпущен на волю, мало того — получил полную возможность шнырять среди овец и делать с ними что ему вздумается…

И тут с Морганом произошло очень странное превращение.

На высоком посту, став к тому же и «главой судебного ведомства», бывший пират превратился в добросовестного преследователя флибустьеров, своих прежних друзей и собутыльников. О нет, он не раскаялся в прежних деяниях и не намеревался обратить прежних приятелей на путь истинный! Просто он отлично знал все маршруты пиратских кораблей, их стоянки, способы утаивать добычу и требовал… огромных взяток за прекращение преследований. А кончилось все это тем, что его состояние достигло миллиона фунтов стерлингов. Алчный пират стал подлинным мульти-миллионером, потому что, если перевести эту сумму на нынешний курс, получится просто фантастическая цифра. Причем это были только известные деньги. А сколько кладов зарыл он по островам Карибского архипелага — кладов, которые безуспешно пытаются отыскать любители приключений и по сей день, — неведомо. Тайну их Морган унес с собой в могилу… вернее, в пучину морскую.

О нет, он не пал в бою при абордаже и не был, по обычаю, брошен в море. «Праведная» жизнь явно не пошла ему на пользу… Он умер смертью вполне «сухопутной» — от цирроза печени. Некогда сухой, поджарый, неотразимый и красивый (при всем своем жестоком нраве Морган был красавец!) флибустьер превратился в преждевременно состарившегося толстяка, разбитого всеми мыслимыми и немыслимыми болезнями, в числе которых был и туберкулез. Ему исполнилось лишь пятьдесят три года, когда он отправился в ад. А куда же еще?! И если его душа там мучилась и страдала, терпя все те мучения и страдания, которым он некогда подвергал свои жертвы, то и бренным костям бывшего пирата не было покоя. Моргана торжественно, с подобающими его последнему сану церемониями, похоронили в Порт-Ройяле в церкви Св. Екатерины. Но спустя четыре года произошло сильное землетрясение. Из моря пришло цунами. Огромная волна захлестнула город, разрушила и уничтожила кладбище и много зданий. Останки самого знаменитого английского флибустьера были смыты в море.

Деньги — это самое… самое…

(Софья Блюфштейн, Россия)

Может быть, если бы она обладала даром царя Мидаса — превращать в золото все, к чему прикасалась, — она могла бы быть счастлива? Едва ли! Ей всегда было мало того, что у нее имелось, это раз, а во-вторых, просто прикоснуться к камню и в следующее мгновение уже держать в руках золотой слиток… хм… так скучно! Деньги были самым важным в ее жизни, ради них она не жалела ни себя, ни других, но столь же важной была афера, игра, риск. Другие на ее месте волокли бы нажитое или награбленное в темный захорон и сидели тихо, пользуясь богатством, но только не она. Чем больше — тем лучше, чем опаснее — тем лучше. Так думала Сонька Золотая Ручка, настоящее имя которой…

А имя ее было совсем даже убого — Шейндля-Сура. Совершенно в духе убогонького местечка Повонзки Варшавского уезда, где родилась она на свет в семье здешнего барыги (то есть скупщика краденого) Лейбы Соломониака. Ничего удивительного в папенькиной профессии, впрочем, не было: здесь все промышляли краденым, давали в долг, драли три шкуры, грабили кого ни попадя, ну а сестра Шейндли Фейга была такой воровкой, что, чудилось, чужое добро само прилипало к ее рукам. Шейндля другой жизни просто не знала, так и думала, что все люди делятся на тех, кто ворует, и тех, у кого воруют. По сути дела, так оно и есть. Умом она не была обделена, ну и, само собой, решила, что лучше не отягощать себя излишними добродетелями, а сразу пойти по той дорожке, которую уготовила для нее судьба: примкнуть к тем, кто грабит. В облапошенных числиться не хотелось, лучше облапошивать самой.

У своих красть считалось не только зазорным, но и опасным: покрепче люди водились в Повонзках, могли и пришить зарвавшуюся девчонку. Для начала нужно было обрести подобающую опору в жизни. Шейндля отлично знала силу своего хорошенького личика и большущих глаз. Еще сестрица Фейга не раз говорила: «Да ты просто рождена для того, чтобы головы мужчинам кружить!» Первой головой, которую вскружила Шейндля, была голова самого состоятельного мужчины в Повонзках: почтенного бакалейщика Исаака Розенбада, за которого в 1864 году восемнадцатилетняя Шейндля вышла замуж. В придачу к бакалейной торговле Розенбад промышлял также скупкой краденого (ну правда, некуда было деться в Повонзках от сей «профессии»!), но держал это в секрете.

Избавившись таким образом от отца, который пытался заставить ее торговать краденым добром на рынке в Варшаве, и от сестры, которая норовила с ее помощью красть у богатых мужчин, Шейндля решила, что теперь-то заживет в свое удовольствие, тратя деньги мужа так, как хотелось. Но тут она обнаружила три не слишком приятные вещи: во-первых, этих денег не столь много, как казалось; во-вторых, муж вовсе не расположен выкидывать их на прихоти молодой жены; в-третьих, за все в жизни приходится платить, и она заплатила Исааку Розенбаду, избавившему ее от жизни в родительском доме, тем, что забеременела…

Говорят, все еврейки — хорошие матери. Или нет правил без исключений, или Шейндля Лейбова Соломониак не была еврейкой, потому что, едва родив дочку, которую назвали Сура-Ривка, юная мадам Розенбад, прихватив пятьсот рублей из бакалейной лавки мужа, исчезла в неизвестном направлении.

Да, да, больше терпеть добропорядочную жизнь она не была намерена! Она решила измениться совершенно, от и до. И для начала требовалось новое имя. Какое? Почему-то первое, что в голову пришло, было — Сима Рубинштейн.

А почему бы и нет? Звучит!

Теперь следовало уехать из Польши в Россию. В Москву! Новоявленная Сима села в поезд и отправилась в путь. Уже тогда она усвоила, что нужно уметь людям пыль в глаза пустить — чем пышнее ты распускаешь перья, тем лучше тебя принимают. Поэтому Сима купила билет второго класса и налгала соседям, будто едет в Москву, чтобы получить наследство от богатой бабушки. Ее мигом окружили заботами — новоявленная богачка такая хорошенькая, а рассказанная ею история о полуголодном детстве такая трогательная… Двое из попутчиков немедля предложили себя в проводники по Москве, явно намереваясь продолжить знакомство. Это были молодые люди с жадными глазами. Ведь Сима уверяла, будто ей всего пятнадцать и она невинная, неопытная девица. Невеста с приданым, решили москвичи — вот и распустили перья.

Карманы своих соседей Сима решила обчистить непременно, но несколько попозже, чтобы преждевременно не поднялся переполох. А пока отправилась прогуляться в вагон третьего класса. Публика здешняя ее разочаровала: голь перекатная, у всех узлы да мешки невзрачные, взглянуть не на что. Приличным чемоданом владел один только юнкер. Сима мысленно хихикнула: чемодан был в точности такой, какой она позаимствовала (в придачу к пятистам рублям) у приснопамятного Исаака Розенбада. Но, может быть, содержимое его окажется поинтересней?

Сима даже не дала себе труда подумать над тем, куда она денется с этим чемоданом. Вряд ли юнкер возит в нем деньги или такие уж большие ценности, ведь если он богат, то не ехал бы в жалком вагоне третьего класса. Она ни о чем вообще не думала. Приступ желания овладеть чужим добром отбил всякое соображение. Так у нее было всегда, так будет всегда… Сима подсела, поклонилась, похлопала своими хорошенькими глазками (между прочим, только они и были хорошенькими в ее лице, курносеньком и даже слегка рябеньком, но силу их Сима уже успела узнать), прикинулась абсолютной глупышкой (мужчины любят миленьких глупышек, это она тоже успела узнать), назвала «полковником» и принялась пялиться на кокарду, форму, сверкающие сапоги…

Юнкер — звали его Михаил Горожанский — был молод и глуп, иначе бы не принял за чистую монету такую пошлую, откровенную, наглую, местечковую лесть. Ведь кем же надо быть, чтобы за полковника семнадцатилетнего юнца принять! Но, видимо, он принадлежал к разряду тех мужчин, которые любят не просто глупышек, а вовсе уж дурочек, и потому мгновенно пал жертвой банальных Симиных чар. Когда подъехали к Клину, он был готов ради Симы Рубинштейн на все, тем паче — на такую малость, как сбегать за лимонадом в станционный буфет. Ну и сбегал, а когда вернулся, не нашел ни Симы, ни чемодана…

Может быть, если бы она сошла на той же станции, ее не поймали бы. А Сима поперлась сдуру с юнкеровским чемоданом в свой вагон второго класса: ну не бросать же там чемодан Исаака Розенбада, все же какая-никакая, а добрая память о бывшем муже, то-се… Кто-то ее приметил и, когда полиция, поднятая на ноги Горожанским, начала поиски, указал на вагон второго класса.

Симу взяли с поличным и отволокли в участок. Спасло ее именно сходство чемоданов — и усвоенное с детства умение зарыдать не тогда, когда тяжело на сердце, а когда сие нужно для дела. Актерка она была первоклассная, и все поверили, что девушка прихватила чужой чемодан по ошибке, приняв за свой. Мало того, в полиции осталось заявление Симы Рубинштейн о пропаже у нее трехсот рублей, и дело дошло до того, что на Горожанского в участке стали посматривать подозрительно: уж не он ли обчистил карманы милой барышни?

Выйдя из этой передряги, Шейндля усвоила несколько уроков. Во-первых, она не желала больше зваться Симой Рубинштейн, то имя попало в полицейские протоколы и может в дальнейшем только навредить, к тому же оно явно несчастливое. Во-вторых, впредь надо быть поумнее и рисковать только ради крупной добычи, а не какой-то жалкой смены белья и вареной курицы, которые в результате обнаружились среди вещей Горожанского. В-третьих, следовало тщательно заботиться о реквизите — ведь не окажись у нее совершенно случайно такого же чемодана, как у юнкера, дело было бы для нее швах…

Шейндля призадумалась. Какое же имя выбрать теперь? Пожалуй, Софья. Оно означает — мудрость. Шейндля, умевшая брать уроки у жизни, с головой, полной самых невероятных замыслов, чувствовала себя умнейшей женщиной на свете, а потому решила, что имя Софья отлично ей подойдет. А прошлое вместе с Исааком Розенбадом и Михаилом Горожанским — вон из головы!

Забегая вперед, можно сказать, что Исаака ей не удалось-таки забыть безвозвратно, да и Горожанский еще раз возник в ее жизни — самым неожиданным и романтическим образом.

Спустя несколько лет судьба привела Соню в Малый театр. Она вообще была большой любительницей драматического искусства, считала себя (и не без оснований!) подлинным талантом, была уверена, что с легкостью утерла бы нос Асенковой, Колосовой и Семеновой, и не упускала возможности бывать в театре, чтобы брать уроки мастерства перевоплощения. Она и в самом деле поумнела с годами и к работе своей относилась весьма серьезно, обдумывала и репетировала выбранные для себя роли тщательно, хотя не исключала из арсенала и внезапное вдохновение. Впрочем, его ведь и профессиональные артисты не исключают!

Так вот о Малом театре. В актере по фамилии Решимов она вдруг узнала все того же Мишу Горожанского из поезда! Судя по всему, он ушел в отставку, подался на сцену — и стал ведущим артистом Малого театра. Соня не могла ошибиться — у нее была отличная зрительная память.

Ох и смех ее разобрал! Бывают же совпадения в жизни! Интересно, был бы рад Решимов повидаться с ней? Небось и не узнает… А ведь он должен чувствовать себя обязанным Соне. Кто, как не она, показали ему, как нужно перевоплощаться, какое огромное значение имеет способность хорошо сыграть свою роль? По сути, она преподала ему первые уроки сценического мастерства!

Соня купила огромный букет роз, вложила в него записку: «Великому актеру от его первой учительницы»… но этого ей показалось мало. Рядом стоял какой-то старикан в мундире. Соня мимоходом улыбнулась ему милой, немного рассеянной улыбкой, которая, как она знала, действовала на мужчин ошеломляюще, и пошла дальше — искать капельдинера, чтобы передать ему букет, приложив к розам золотые часы. Соня, правда, не заметила, что на них выгравирована дарственная надпись: «Генерал-аншефу Хвастову за особые заслуги перед Отечеством в день семидесятилетия». Зато надпись прочел Михаил Решимов — и она его надолго озадачила, особенно в сочетании с запиской «от первой учительницы».

Соне тоже было за что благодарить Горожанского-Решимова. Урок, усвоенный благодаря ему, она не забывала никогда. И хотя болезненные приступы алчности, толкавшие ее на новые и новые кражи, превратились у нее со временем в настоящую манию (род психического заболевания, как считали некоторые врачи, с которыми ей приходилось сталкиваться), она все же умела порою сдерживать их именно для того, чтобы пойти на дело не абы как, с одними только загребущими ловкими руками, а подстелив, елико возможно, соломки и обставив предстоящее действо максимумом реквизита.

Разумеется, ей нужны были сообщники — и они у нее были. Соня до последних дней жизни сохранила привлекательность для мужчин, а уж в молодые-то годы была вообще неотразима. Именно поэтому она так часто выходила замуж. Но, что характерно, покидая мужа для новой страсти, умела сохранить с прежним прекрасные отношения. Она со своими бывшими часто встречалась. Нет, не для милых воспоминаний о тех чувствах, которые их некогда соединяли, а исключительно для дела. Все бывшие Сонины мужья — и Михель Блювштейн, и Хуня Гольдштейн, и прочие (не исключая не раз помянутого Исаака Розенбада!) — становились ее сообщниками, подельниками и не раз оказывали ей весьма ценные услуги, не оставаясь при этом внакладе и сами. Правда, иной раз участие в Сониных предприятиях оканчивалось для них плохо, но, с другой стороны, кто не рискует, тот не пьет шампанского!

Взять хотя бы ту историю с Динкевичем и особняком графини Тимрот…

Соня не была вульгарной воровкой-мещанкой, которая складывает награбленное в чулок и копит на старость. Алчность к чужому добру сочеталась в ней со страстью жить с размахом! Приехав как-то в Вену, она заложила в ломбард некоторые из похищенных ею вещей и, получив под залог 15 тысяч рублей, истратила в один день. Она обожала отдыхать в Крыму, Пятигорске и в Мариенбаде, причем не дешевенькие номера снимала для поправления здоровья, а выдавала себя за титулованную особу, на всякий случай имея при себе целую кучу разных визитных карточек. И к каждой карточке «прилагалась» история жизни. Эти истории Соня разыгрывала с блеском и размахом.

У нее были свои люди в ссудных кассах и конторах по продаже недвижимости. Она всегда знала о предстоящих крупных сделках и не упускала случая приложить к ним свою жадную ручку, которую в ту пору уже прозвали Золотой. От кого-то из своих осведомителей она и узнала о Михаиле Осиповиче Динкевиче, почтенном отце семейства, который после двадцати пяти лет образцовой службы на должности директора мужской гимназии в Петербурге ушел в отставку и решил исполнить свою давнюю мечту: вместе с дочерью, зятем и тремя внуками переехать на родину, в Москву. Динкевичи продали дом, прибавили сбережения — набралось 125 тысяч. Очень неплохие деньги, которые Соня решила немедленно прибрать к рукам. Она принялась следить за Динкевичем… Ну а он-то решил, конечно, что его внезапное столкновение в дорогой кондитерской с нарядной красавицей, от неожиданности выронившей зонтик, было сущей случайностью. И она так на него посмотрела, с таким очаровательным выражением выслушала его извинения, что Динкевич мигом обо всем забыл и счел себя вполне равным дорого одетой даме, в которой за версту можно было признать представительницу самого высшего общества. Во всяком случае, она вполне соответствовала тем представлениям о дамах высшего общества, которые сложились у Динкевича.

Разговорились, сели за столик, пили ликер и кофе… Динкевич в обществе милой дамы чувствовал себя бароном. Осмелился спросить ее имя. Оказалось, ее зовут графиня Софья Ивановна Тимрот, из знаменитой и родовитой московской семьи. Михаил Осипович сообщил, что он тоже из Москвы и намерен туда воротиться с семейством, вот только дом подыскать надобно. Капитал у него небольшой, всего 125 тысяч…

— Удивительное совпадение! — воскликнула графиня. — Мы ведь с мужем ищем покупателя на дом. Граф получил назначение в Париж, послом его величества, так что продать дом нам нужно срочно, и за деньгами мы не гонимся.

— Да что вы, графиня! — вздохнул Динкевич. — Я и мезонина вашего не смогу оплатить. Я человек небогатый.

— Но достойный! — ласково возразила Софья Ивановна. — А это многого стоит. Мой муж — гофмейстер двора. Нам не к лицу торговаться, а дом хочется передать в честные, надежные руки.

Динкевичу казалось, что он спит и видит волшебные сны. Вот он с семейством прибыл в Москву. Софья Ивановна была с ними. В Москве ее и ошарашенных Динкевичей встречал великолепный выезд: кучер, карета с гербами, шестерка гнедых, кучер весь в белом… И вот они стоят у ворот арбатского особняка — истинного дворца, затаившегося за чугунной оградой. На пороге — величавый дворецкий в пудреном парике. А внутри-то, внутри… бронзовые светильники, дубовые панели, венецианские окна, павловские кресла, все красного дерева, бесценная библиотека, ковры… Дом продавался с обстановкой, садом, хозяйственными постройками, прудом — и всего за 125 тысяч!

«Этого не может быть, — думал Динкевич. — Не может быть!»

Вероятно, у него и зародились бы крохи подозрений, но тут принесли телеграмму: «Ближайшие дни представление королю вручение верительных грамот тчк согласно протоколу вместе супругой тчк срочно продай дом выезжай тчк ожидаю нетерпением среду Григорий».

Ну, теперь у простодушного и обалделого Динкевича не осталось ни малейшего сомнения. Он мог только пожалеть графиню и ее мужа, которых служба вынуждает потерять кучу денег. Ведь дом стоит раз в пять-шесть дороже той цены, которую мог дать Динкевич!

Он уже свысока посматривал на Софью Ивановну и несколько поубавил любезности. А между тем Софья Ивановна повезла его в нотариальную контору на Ленивке. Почтенный толстяк поднялся им навстречу. Это был не кто иной, как тот самый Ицка Розенбад, первый муж Соньки и отец ее дочки. Зла на ветреную Шейндлю он не держал, давным-давно простил ей пятьсот рублей, тем паче что по ее наводкам получил уже раз в сто больше. Он всегда был рад оказать Соне помощь в любом ее деле — оказал и теперь, когда кинулся, невзирая на почтительную осанку, целовать руки графине Тимрот.

— Ваше сиятельство! — вскричал он. — Какая честь для меня! Вы решили продать свой прелестный дом? Невозможно поверить! И так дешево? Нет, умоляю вас, я найду покупателя, вы получите куда большие деньги…

— Оставьте, сударь, — с достоинством произнесла Софья Ивановна. — Я дала слово этим людям.

И она указала на Динкевичей, которые едва сознания не лишились, вообразив, что дом от них уплывает.

— Ваше слово, графиня, ценнее золота, — поклонился нотариус, и через пять минут была готова купчая.