Когда они ушли

— Нечисть?! — удивился Старший. — А почему серебро не кипит, разъедая нечестивую плоть? И я не ору, ослепленный силой освященного талисмана?

На мгновение дрогнули искрящиеся острия мечей. Но застыли вновь.

— Как же тебе заморочили голову, — так горько сказал Старший, что Волку опять захотелось заскулить. И после недолгой паузы добавил. — Дитя.

И клинки рухнули.

Волк был хорошим учеником Седых Наставников и помнил эту странную сказку Народа. Старую-старую сказку.

Давно, когда Тот Кто Создал сотворил Мир, он сразу создал и его Народ и другие Народы. И приходил к ним и бродил с ними по лесам. По горам и долинам, наслаждаясь красотой своего творенья. И не грустил и не удивлялся тому, как Народы добывают себе пропитание. Напротив, сам создавший учил Народы и новым охотничьим уловкам. Учил и те Народы, на кого охотились, как оборонить себя и потомство от добытчиков. И подолгу бродил он, забывая о своем Логове. Том, что пряталось за Небесной Твердью. Ибо знали Народы, что нет у него здесь жилища. Охота охотой, но часто Народы говорили друг с другом, ибо у всех есть сильные. И не дело сильным не говорить друг с другом, лишь истребляя. Для охоты слабые есть. Лишь в бою сильнейший тот, что племя крепкое дать может, себя покажет. А старым, слабым и немощным нет места в Мире. Ни охотникам, ни тем, кто добычей стать может. Ведь часто и охотник с добычи не возвращался.

И ходил Тот Кто Создал невозбранно. Ел то же, что и Народы. То с добычей ходил, то с добытчиками. И узнали Народы, что там где поспит Тот Кто создал, Искры дыхания его остаются. И если тот, в ком силы много, Искру ту в себя примет, сильнее и мудрее становится. Вождем в Народе своем. Но горе, если слабому та Искра достанется. Мудрее они становились, — но сильнее — никогда. И гибли. Хоть и добычей были, хоть и добытчиком.

Стали у таких вождей детеныши странные рождаться. Бывало, что на Народ был похож тот детеныш, бывало, что нет. Те, кто истинное обличье Того Кто Создал знали, говорили, ему подобны те детеныши. Только слабы они были, и много сил понадобилось вождям, чтобы вырастить их. Но когда те в силу вошли, не стало у Народов равных им по мощи и мудрости. И заслуженно Старшими их звать стали, ибо долго жили они и самые старые из Народа всегда помнили их зрелыми и могучими. Да только ведь детеныши их уродились разные. Одни на народ похожие, другие на отцов и матерей своих. И не удивляло это никого, ибо легко было Старшему перетечь в облик Народа своего. А вот братья и сестры их облик Народа своего сменить были не в силах. И детеныши тех Старших, что по подобию их рождались, так и оставались в подобии том. И через много времени так много стало их, что Народу этому имя дали — Люди. Те же, что на Народ свой похожие народились, легко свой облик меняли.

И больше становилось тех Людей и больше, ибо не давали Старшие их добычей назвать. Потом разрешили, только поздно. Забыв родство, на все Народы те Люди ополчились. Теперь говорят, что Тот Кто Создал их сотворил и сотворил лучшими. Только вот в облике каждого из Людей черты Народа его остались.

А те другие… Не было в них мудрости Старших. И вообще в них мудрости не было. Силой и Народы свои они превосходили, а жестокостью — Людей. Потому что лишь Люди для развлечения охотятся. И стали они изгоями для Народов и оборотнями для Людей. И завещали своим потомкам лишь ненависть. К Народам — потому что чужды они им. К Людям — потому что чужды они им. А сильнее всего к Старшим. Ибо создали они их. Подарив лишь силу, не наделив мудростью.

И Народы и Люди дарили их взаимности. Лишь Старшие — любовью, ибо не могли возненавидеть потомство свое. Детей своих.

— Дитя, — прозвучало под кронами древесных великанов, и клинки упали, утянув за собой перевитые жилами руки.

Эль Гато качнулся было вперед.

Жесткое лицо его стало вдруг детским, обиженным. Казалось, что он сейчас прильнет к широкой груди Старшего.

— Не дай ввести себя во искушение, сын мой, — хлестнуло из-за деревьев.

Мгновение на лице Эль Гато была видна борьба чувств, но вот оно закаменело в привычной жесткой настороженности. И руки согнулись в локтях, поднимая клинки. Но видно было — тяжело рукам.

Из-за деревьев неторопливо вышел седовласый мужчина в коричневой рясе с большим серебряным кольцом на широкой груди. Высокий лоб мыслителя несколько не вязался с тугими скулами и крепким подбородком. Но жесткие губы, тяжелый взгляд больших голубых, как небо, глаз указывали на то, что человек этот привык повелевать. Вместо вервия ряса была подпоясана широким ремнем, который слегка перетягивал тяжелый меч. Руки привычно спрятаны в рукавах сутаны.

Подошел, остановился рядом с Эль Гато. Окинул тяжелым взглядом Гравольфа. Тот с улыбкой принял тяжесть взора.

— Мир тебе, Гравольф, — пророкотал неожиданно тяжелый бас.

— Не думал тебя здесь встретить, Доминик. Но не жди, что пожелаю тебе здравствия или дня доброго. Не знаю, как все повернется, но боюсь не долго тебе наслаждаться жизнью.

— Не смей угрожать мне, — рокотнуло в ответ, — нечисть.

— Оставь, — поморщился Старший. — Ведь здесь все свои.

— Да как ты смеешь?!

— Смею. Ибо жизнью ты мне обязан. А эти двое — потомки мои. О чем тебе, кстати, известно.

— Прекрати! Воины сии — Дети Единой Матери Нашей — Пресвятой Церкви. И ты не волен над ними.

— Послушай, почему ты все время кричишь? Или ты не уверен в себе? Как я понял, это твое приглашение мне пытался передать Котенок.

— Забудь мерзкое имя это! После святого обряда имя ему — Филипп.

— Как же, как же, — примирительно вскинул руку Старший. — Так твое?

И Доминик вдруг потупил яростный взор.

— Мое.

— Но что случилось, Доминик?

— Отец Доминик, — вновь рокотнуло.

— Да какой ты отец, — вдруг рокотнуло хрипло в горле Гравольфа. — Если спокойно говорить не можешь. А ведь раньше говорили мы много. Ты не знал, Котенок? Большими друзьями ведь были.

— Да, были. Но не поддался я речам бесовским, — гордо вскинул голову монах.

— Каким речам?

— Бесовским.

На лице Старшего явственно отразилась досада.

— Это когда я тебя из рук весельчаков барона Субботы выдернул, когда ты им Слово свое нести собирался? Когда они спорили до какого из древьев твои кишки достанут? Когда месяц тебя выхаживал? Когда историю твоего Мира тебе рассказывал? Когда с ложки тебя кормил?

Старший, похоже, рассердился не на шутку. Волк невольно подобрался.

— Я помню добро твое. И потому пришел с добром.

— С добром, — весело оскалился Гравольф, стрельнув взглядом на тела поверженных.

— С добром, — твердо повторил Доминик. — Все сказанное тобой донесено было до Отцов — иерархов Единой Матери Нашей Пресвятой Церкви. И твои слова, и слова отшельника того, что заблудших детей, оборотнями именуемыми, учит. И просьба твоя о встрече обсказана. И решено было на Верховном Совете том вот что. Не нужна Единой Матери Нашей Пресвятой Церкви нечеловеческая мудрость. Лишь тот, кто Обряд Святой пройдет, вправе знаниями своими делиться. Ибо все, что не от Отца Нашего Небесного, от подлого Антипода его исходит. Согласись же принять Обряд Святой и приди к нам. Как брат.

Гравольф исподлобья смотрел на Доминика. волк бы сказал — прицеливаясь.

— А если нет?

— А буде откажется кто, да падет он жертвой гордыни своей.

— Но почему, Доминик?

— Нет места ни вам, ни знаниям вашим среди людей. Уходите от нас. Либо — умрите.

— А как же они? — указал Старший глазами на волка.

— Они твари есть лесные, неразумные и бездушные. Незачем им свет знаний.

— Жесток ты.

— Жесток, но справедлив. Нет твари под небом сиим человеку равной. Так есть и так будет.

— Ответствуй мне, — вновь загремел его голос, — согласен ли ты Обряд Святой пройти? Если согласен, то дай на то свое слово. Ибо знаю я, хоть и блуждаешь ты во тьме заблуждений, но крепко слово твое. Отвечай же!

И в яростных голубых глазах мелькнула… Мольба?

— Я хочу уйти, — тихо сказал Старший. Очень тихо. Но Волку в его голосе послышалось далекое ворчание грома. — Дайте мне лучше уйти.

Доминик казалось стал выше.

— Или ты дашь согласие или не уйдешь отсюда вовсе.

И к немалому удивлению Волка с ветвей деревьев на землю бесшумно слетело с десяток воинов. Разномастно вооруженные, они выглядели опасно. Отряхивая с плеч листву, поднялось из укрылищ еще полдюжины в волчьих душегреях. Волк удивился. Он не чуял их запаха. Их не было.

На лице Гравольфа мелькнуло недоумение. Но именно мелькнуло. Широкий клинок копья со свистом очертил круг над головой.

— Не стоит оно того. Поверьте, Дети!

Жесткие губы Доминика искривила недобрая усмешка.

— Дети? И ты поднимешь оружие на Детей? На своих детей?

Окаменелое лицо Гравольфа сломала усмешка. Горькая, как боль.

— Глупец! Неужели ты не понял? Все вы наши дети! И ты, и они, — добавил он уже тише.

— Лжец, — хлестнул ответ. — А хочешь совет? — и не дожидаясь. — Уходите. Совсем уходите. Вы не нужны нам. Не нужны! Убирайтесь в свои укрылища, залезайте в свои норы, прячьтесь в пещеры! Только оставьте нас. Оставьте. Вы не нужны нам! Не нужны!

Истерику прервало тихое:

— А им? — ладонь старшего опять упала на загривок Волка.

Из Доминика будто выпустили воздух. Он вдруг разом ссутулился. Быстро развернулся на месте. Пошел. На ходу бросил:

— Убейте его. Волка не троньте. Пусть расскажет. Чтоб не повадно было.

Копье опять мутно гуднуло над головой, воины отшатнулись, но наконечник блеснул синей молнией и с глухим стуком зарылся в плотный хвойный ковер. Гравольф широко раскинул мощные руки. Безоружный.

— Бейте, Дети!

И те было шагнули… Серым серебром метнулась кольчуга Эль Гато и он встал, закрывая собой старшего. Сложный зигзаг выписали недлинные ловкие мечи.

— Назад, — зашипел рассерженный кот.

В лесу было тихо. Но Волк слышал, как испуганно шепчутся малые народцы, как со страхом стонут деревья, знающие, что может их и случайно укусить злое железо, как птахи закрывают крыльями глазики детишкам, чтобы не смотрели на бесстыдное смертоубийство. И вдруг в ноги толкнуло. Еще и еще. И слух на крае слышимости ухватил… Грома раскаты? Но не пахнет грозой. Не пахнет. Конями воняет. И какими конями!

Волк хорошо помнил, как давно надумал отбить жеребенка к лесу. Только не рассчитал. На помощь детенышу примчался лютый жеребец. Покувыркался тогда Волк по траве, от тяжелых копыт уклоняясь. Загривок невольно встопорщился. Эти кони были пострашнее. От того несло рассерженным спокойствием, а от этих перло давно сдерживаемой яростью. И не сдержанной.

— Помереть спокойно не дадут, — недовольно рыкнул Гравольф. И гибко наклонившись с неожиданной быстротой ухватил древко брошенного было копья. Мягко встал рядом с Эль Гато.

— Остановитесь, Дети, — негромко проговорил. — Недоброе вы собрались делать по наущению. Не было такого, чтобы Дети на Старших руку подняли. По незнанию бывало сталкивались, но по незнанию. Теперь же…

— Не слушайте его, дети мои. Убейте и его и отступника, — глухо проговорил невесть когда вернувшийся Доминик. И добавил. Устало. — Убейте.

А к грохоту копыт добавился громкий треск ломаемых сучьев. Кто-то мощнотелый ломился сквозь чащу, не волк, не медведь, не тигр, а кто-то тот, кто в неистовство впадая, не видел разницы между врагом, камнем и деревом, сокрушая все с одинаковой мощью и яростью.

И чужане уже услышали приближающийся грохот и учуяли свирепый аромат приближающегося. Завертели головами, распознав опасность своей звериной половиной. Лишь глухой, как все люди, Доминик, кровожадничал.

— Убейте.

И лютый, вырывающийся за пределы слуха конский визг, в ответ.

Меж деревьев мелькнули тени. Ближе, ближе. Это были кони. Но такие… Волк никогда не видел столь огромных. В полтора раза больше своих самых рослых собратьев, плотные как только что избитый молотом слиток металла, сухощаво-мускулистые. Они расшвыряли ощетинившийся сталью круг. Яростное ржание как ветром заставило отступить.

Трое. Лунно-белый с серебристой искрой, играющей в атласе шкуры. Угольно-черный, как тьма пещеры ночью. И третий, вернее третья. Цвета расплавленного золота.

Кони мощным скоком вломились в круг, замкнувший ощеренную сталью и клыками тройку. Неторопливо, тяжело пошли по поляне, люто пофыркивая на чужан. А те вместо того, чтобы ощериться на новых врагов, отступали. Прятали глаза за коваными личинами. С хрустом склонялись головы на мощных шеях. Отступали. Волк чуял. Не привыкли эти воины ни отступать, ни глаза прятать. И к поклону их шеи не привыкли. Смелые. Гордые. И как всякий зверь — независимые. Но… Было но.

А кони. Порушив роковой круг, остановились возле отданной смерти тройки. Несмотря на бешеную скачку, бока их не ходили заполошенно, цепляясь ребрами, не екали селезенки, как приметил Волк. Только нервные ноздри трепетали. Успокаиваясь.

Миг — и обернулись. Волк от неожиданности слегка присел на круп. Видеть такое не доводилось. Слышать — слышал. От стариков. А вот видеть… Сподобился.

На месте коней стояли трое.

Огромный, ширококостный, серебряную гриву венчает стальной обруч. Короткую седую кожаную тунику плотно охватывает широкий пояс, отнюдь не украшенный двумя тяжелыми кривыми мечами. Длинные ноги обтянуты кожаными штанами, влитыми в высокие сапоги. Лицо тяжелое. Длинное. Гневное. И гладкая, как у юноши, кожа. Но усталые, мудрые, грустные на яростном юном лице глаза. И тяжелое кольцо на широкой груди.

— Пастырь Седой. Дядька. Гневный Жеребец, — вырвалось из нескольких глоток.

Чужане стали опускаться. Нет, не на оба колена, позорно, как люди. На одно. Как воины. Отдавая дань уважения.

По правую руку старца — гигант, раздутый яростной силой. Страшные мускулы с трудом сжимает тяжеленный стальной панцирь. Тот, что носят северяне. Черный, как ночь, он казался бы стальной статуей. Кабы не мягкий шаг. Легкие движения. И порханье крылатых секир. Неподъемных с виду.

По левую — высокая, гибкая как клинок. Женская фигурка. Обнаженная на первый взгляд. Нет. Облитая. Как перчаткой, золотом кожи дракона. Нет под этим небом оружия, что пересилит такой доспех. Два длинных узких клинка блеснули змеиными жалами, прежде чем спрятаться в темноту ножен.

— Доигрались, — гневно громыхнул старец. — На свою кровь руку поднять надумали. Ведь не люди же вы.

— Да как посмел ты, самозванец? — вперил обличающий перст отец Доминик в кольцо на груди его. Он побледнел, глаза его метали молнии. — Символом веры тело свое нечестивое прикрыть. Ведь это кольцо иерарха.

— Замолкни, грязь. — Этот Старший явно не был столь добросердечен и терпелив как Гравольф. — Забыл, как удивлялся, что знаком лесовик-отшельник с трудами Тимофея Цесарца. «И как глубоки же твои знания. Не место тебе в глуши сией», — явно передразнил он. — А как мне с его трудами знакомым не быть, когда сам их и написал. Умолкни, тебе сказано, — рявкнул он, заметив, что оппонент вновь собрался открыть рот. — Велико мое терпение, но не беспредельно. И едва не кончилось оно, когда моих же воспитанников за моей кровью ты послал. Хорошо хоть признали, — невесело усмехнулся.