Гречиха

— Я не доволен тобой, Алмас-багатур.

— Нить жизни моей в твоих руках, Джэбэ-нойон. Скажи, и оборвется она.

— Мне не нужна твоя жизнь, храбрец, — вдруг улыбнулся нойон.

Любит нойон, поднявшийся лишь силой своей к высотам власти, отважных. Тургауды перевели, было дух, но вождь вновь нахмурился.

— Где зерно, что ты нам обещал, где корм для коней. Два месяца прошло. Проходит третий. Где?

— Я ищу голос наших богов, но они молчат.

Тяжело замолчал Джэбэ, глядя на воина.

Настоящий монгол. Сильные кривые ноги наездника, обтянутые простыми кожаными штанами вбиты в богато вышитые жемчугом сапоги. Уважение к духам земли. Не надлежит монголу землю попирать, им почет не воздавая. Широкий, тяжелый торс, несмотря на осеннюю, почти зимнюю прохладу укрывает лишь короткая безрукавка бараньей шкуры, оставляя свободными бугрящиеся страшными мышцами, длинные, почти до колен руки. Не надлежит воину в походе, богатством одежды гордится. На непростом, покрытом стальным кружевом поясе, дорогие ножны, из которых торчит простая роговая рукоятка прадедовского ножа. Мудро. И богатство живущим показать и, почтение к предкам. Верх малахая, надвинутого до бровей, щедро расшит золотом, рубинами, жемчугом. Преклонение перед вечно синим небом. Настоящий монгол.

И рукоятка знакомой всему войску неподъемной нефритовой палицы, тяжеленная башка которой окована сталью.

Жаль будет.

— Иди и найди голос наших богов. Я дозволяю удалиться.

— Иначе придется сворачивать поход, — уже додумал Джэбэ.

Восемь лет уже, как боги посылают пищу воинам и корм коням, создавая у неприятеля впечатление невероятной выносливости монгола и его коня. Что же случилось теперь? Чем разгневали богов?

Земля бедна. Добычи мало. Воины голодают. Что воины? Кони голодают. А без коней монгольскому воинству смерть. Или боги уже не желают, чтобы монголы дошли до последнего моря?

— Доброе утро, профессор.

— Доброе, доброе. Простите, не знаю, как вас величать. В прошлый раз познакомится, не успели. Больно деятельным ваш нукер оказался.

— Нукер, вы сказали?

— Да нукер, воин. Слово тюркское, у нас широкого пользования не имеет. Да вы присаживайтесь.

— Нукер, — катнул во рту слово гость. — А звучит, знаете.

— Уж экзотичнее, чем боец.

— Надо запомнить. А то бойцы уже обрыли. Рабоче-крестьянской отдает, а времена другие.

Гость помолчал. Раздумчиво так. Вдруг вскинулся.

— Да что ж это я? — Встал, живот втянул, не ладонь, ладонищу через стол протянул. — Разрешите представится. Седлов Николай Александрович. Предприниматель.

— Очень приятно. Энгельгардт Валерьян Анатольевич. Руковожу этим учреждением. Пока. Вы, как я понимаю, теперь наш работодатель.

— Ну, уж и работодатель.

— А что разгонять собрались?

— Экий вы колючий. Давайте-ка, лучше поговорим как партнеры. За рюмочкой.

— Отчего же не поговорить. Только вот простите представительский наш припас ввиду нервности обстановки, исчерпался. А восполнить, как вы понимаете не с чего. Жалованье который месяц не платят, — не преминул насплетничать ученный.

— Вот о жаловании я некоторым образом и хотел поговорить, а по поводу представительского припаса извольте, не беспокоится.

И чуть погодя.

— А у вас неплохой вкус, Николай Александрович.

— Это у вас неплохой вкус, Валерьян Анатольевич.

— Хе-хе. Справочки навели.

— А как же. Работать-то вместе.

— Будем ли работать?

— А это как скажете. Заинтересуйте.

— А тут справочки не навели?

— Признаюсь, больно уж мутное говорят.

— Чего ж покупали?

— Так я не вас покупал. Склады. А ваш институт, мне генерал по пьяни подписал. Кто же от такого откажется?

— И смех и грех. — Профессор снял очки, нахмурился и вмиг из благодушного, чудаковатого ученного превратился во что-то иное. Николай Александрович, закаленный чудесами нарождающейся российской рыночной экономики человеком был не робким. Но взгляд, которым его наградил, Валерьян Анатольевич очень ему не понравился.

С год назад приглашен Николай Александрович был в Среднюю Азию, к баю какому-то и решил тот бай гостей своих орлиной охотой удивить. Ехать не хотелось, но загипнотизированный угрозой смертельной обиды, которая почему-то всегда безотказно действует на гостей из России во всех национальных республиках, собрался и не пожалел. Свежо, интересно, вкусно. Но один момент застрял в памяти намертво. Когда огромная птица сорвалась с наруча, она кинула взгляд по сторонам. И глаза орла на долю секунды зацепили глаза Николая Александровича. В них не было сомнения в победе. В них было лишь сомнение, стоит ли рвать его, Николая Александровича. Или не рвать?

Такой вот взгляд и бросил на него профессор.

— Вы, умный человек, Николай Александрович?

— Не жалуюсь, — подобрался тот, нутром почуяв начало настоящей беседы.

— Как вы думаете, что это? — Профессор обвел рукой вокруг, указывая на многочисленные витрины с образцами холодного оружия и доспехов, каких-то тарелок и кубков, расположенных по периметру немаленького кабинета. Николай Александрович знал о странной для советского ученного страсти к колющим и режущим предметам, и сомневался, что такой солидный по прежним временам человек будет коллекционировать поделки современников. А если это не поделки современников, то он даже прикинуть не мог стоимость выставленных экземпляров. Николай Александрович солидно прокашлялся и сказал:

 - Минимум, тема для серьезного разговора.

Алмас-багатур, великий воин и не менее великий шаман пребывал в данный момент в состоянии глубочайшего обалдения, слушая бред, который нес посланец богов. Джэбэ-нойон похоже пребывал в состоянии аналогичном.

— Короче, братела, не будет больше бубликов бесплатных. Ты, в смысле Маркса, читал? Ну, так почитай. Там формула такая есть. Деньги-товар, называется. Чё, не ясно? Ну, так я тебе проясню ситуацию. Конкретная предоплата. Ты нам загоняешь рыжье там, антиквариат, мы все обсчитываем и конкретно скидываем товар. Типа там овес, гречиха, крупа всякая. Смекаешь?

Алмас-багатур почувствовал, как по спине пробежала капелька пота. В том, что происходило, виноват был только он сам. Нельзя было этого дурня на руководство выводить. И теперь свое опрометчивое решение, иначе как психическим срывом он объяснить не мог. Нервы-то не железные.

Связь пропала давно, почти сразу после последней поставки. Сроки же следующей не выдерживались. И положение его в ставке, во многом зависевшее от наличия фуража и провианта, пошатнулось.

После последней беседы с местным руководством ему больших сил стоило, не сгибая спины прошествовать через весь стан, слабость показывать нельзя, чутье здесь звериное, учуют, сожрут. Дошел до шатра, раба пнул, чтоб не бездельничал, и образу соответствовать надо и дисциплину поддерживать. Планировал и на Аскара наорать, в педагогических целях, разумеется. Не успел.

— Связь есть, товарищ майор, — порадовал его подчиненный.

Знал бы багатур тогда, чем эта радость обернется. Сначала все шло нормально. Хотя командированный не представился согласно уставу, а так же одет был не соответствующе периоду, ясность он внес, пояснив, что проблемы были связаны с неоплатой электроэнергии, однако теперь проблемы решены. После чего представил письмо от руководства. Письмо было подписано одним из руководителей проекта и наделяло гостя серьезными полномочиями. Признаться, гость не понравился майору Иманбаеву, потому что, прибывший больше всего напоминал мелкого хулигана с рабочей окраины, каковых майор, будучи потомственным офицером, поколотил в отрочестве немало. По странной прихоти городских властей офицерские городки располагались, как правило, в районах криминогенных. А поскольку пролетарии к военным дармоедам испытывали подсознательную ненависть, да и сознательную впрочем тоже, девушки предпочитали относительно вежливых молодых офицеров матерящимся гегемонам, драться приходилось частенько А говорили, у нас классовых противоречий не было. В нашей стране все было.

Однако, будучи человеком дисциплинированным, майор указания начальства воспринял, как руководство к действию. И сейчас потел от ужаса, слушая весь тот бред, который нес представитель Центра. Самым веселым в сложившейся ситуации, было то, что Джэбэ-нойон, будучи полиглотом, прекрасно понимал все то, что говорил этот псих.

— Так, что на реализацию товара больше не будет, — заключил свой спич заезжий самоубийца.

— Это всё? — Спросил Джэбэ-нойон.

И не оценив холода в голосе одного из величайших воителей современности, командированный продолжил. Причем выдал такое.

— И братву нашу здесь напрягать не стоит, Мы за своих всегда в ответе. — И все-таки осекся, наткнувшись на тяжеленный взгляд Джэбэ. Тишина была такой плотной, что её вполне можно было резать ножом и намазывать на хлеб.

Алмас-багатур привычно напряг мышцы, готовясь к неизбежному бою, результат которого был совершенно предсказуем. Переглянулся со стоящим рядом Аскаром. Тот шевельнул плечами, чтобы два меча за спиной улеглись поудобнее, прошептал что-то на тему последней охоты и замер. Только верхняя губа слегка подрагивала, скрывая готовые обнажиться клыки.

Великий воин не только тот, кто лучше многих владеет клинком или умело ведет в бой тумены. Великий воин тот, кто в свою пользу может развернуть любую ситуацию. И Джэбэ-нойон не зря считался великим. Швырнув рысий взгляд по лица сидевших на совете тысячников, он встал. Опустил голову. Прошло немало времени прежде, чем он вновь посмотрел на присутствующих и когда вождь поднял лицо, тишина стала еще тяжелее. Ибо лицо соратника Потрясателя Вселенной было залито слезами.

— Горе нам — проговорил он. — Боги не желают продолжения нашего похода. Им не нужно последнее море.

 - Вон тот дядько, здоровущий. А тяжелый какой! Еле мы его из зиндана вытащили

Олекса по укоренившейся привычке не сразу подошел к костру, хотя тянуло от него теплом и уютным ароматом наваристого кулеша. За деревьями постоял. На приблуду полюбовался. Хорош бычок. Столь рослых и могучих людей Олекса и не видел, пожалуй. Ну, явно не прознатчик. Те телом мелкие все больше, шустрые, пронырливые, А этот, вон какой богатырь. Плечища как амбар, башка, что твой пивной котел. Воин. Лицо шрамами украшено, хоть и разбито в хлам. И сам не из последних. Вон гривна золотая на груди лежит, переливается. Богатая гривна. И крест на той гривне с пол ладони. Непростой воин. Ладони, что лопаты, а пальцы теми наростами покрыты, что от долгого битья по колоде дубовой появляются. И одет богато, только несуразно как-то. Куртка мягкой кожи короткая, и зада не прикроешь. Шаровары доброй ткани в клетку, дорогущие поди. А на ногах чувяки, те, что касоги носят, явно не по погоде. В нынешней слякоти сапоги, они получше будут. И говорит что-то смешное, вон народ как ухохатывается.

— Полусотник, — разглядели, — Ох, ты. Место полусотнику.

Усадили и мису с кулешом в руки сунули, и капельки с плеч стряхнули. Уважают.

На полоняника пока не смотрел, ждал первой реакции. У костра сидит, значит надо так, Что не так будет, моргнет старший и не станет человека, И не таких медведей его воины бывало, заваливали. Хотя с точки зрения мобилизационной, жаль было такой товарец разбазаривать.

Не дураком оказался приблуда. Встал.

— Ты, что ли старший будешь?

Олекса молча кивнул.

— Благодарю тебя и бойцов твоих благодарю.

Хмыкнул в усы полусотник, то ли доволен, то ли как.

— Сочтемся, — ответил. — Ты лучше скажи, за что в зиндан попал?

— Да по беспределу, батька, — вскинулся спасенный.

— Ты лучше расскажи, что дальше было, — вмешался вдруг кто-то. Кто-то. Соловей и вмешался. Уставил на него было взгляд строгий полусотник. Но таким уж хитрющими были глаза бывшего купца, что предпочел промолчать. Знал что-то Соловей.

— Ну, встал этот, их главный и как заорал, не хотят, мол, наши боги, чтоб мы до последнего моря шли. Домой говорит, уходим. На Онон какой-то и херулен.

— Керулен — автоматически поправил Олекса и вдруг вскинулся.

— Не врешь?

— Вот те крест, — даже слегка обиделся парень.

— А потом?

Тот чего-то засмущался, но потом решился и продолжил.

— А потом сказал, что боги им вестником дурака послали и надо теперь этого дурака в жертву принести, а тем двоим, что со мной были, сказал, что воины они хорошие и без всяких богов польза от них большая будет. А я пока смотрел, кого в жертву приносить будут, по башке получил и только в яме и понял, кого в жертву приносить собрались. Хорошо, хлопцы вот подоспели.

Затрещали кусты и на поляну вылетел, оставленный в дозоре Кобыла.

 - Уходят, болярин, уходят окаянные.

 - Зима, на конь и к маркграфу. Доложись. Остальные по местам.

Как ветром по поляне промело. Миг и нет полусотни, только Олекса со своей ближней дружиной остался, да приблуда стоит, обалдело глазами лупает.

— Тебя звать-то как?

— Никитой.

— С монголами посчитаться не хочешь?

— Зубами гадов рвать буду.

— Охолони. Бьешься чем?

Парень тяжело вздохнул.

 - Два ствола было и «Боуи», все перед палаткой оставить заставили. Мне б дубину.

Олекса усмехнулся, парень ему определенно понравился.

— Какую? Такую, — указал на ослоп Кобылы. — Или такую, — показал на палицу Дьякона. — Или такую, — мотнул подбородком на моргенштерн Хайнца, прибившегося к полусотне ландскнехта.

Парень неожиданно покраснел и указал на моргенштерн.

— Сложная штуковина, сумеешь ли?