Помоги проекту - поделись книгой:
За пределами партийных форумов Троцкий продолжал внимательно следить за развитием художественной литературы и искусства, прилагал усилия по привлечению колебавшихся писателей на сторону советской власти, проявлял значительно бо́льшую, нежели другие партийные лидеры, широту взглядов, сохраняя в то же время не только коммунистический утилитаризм, но и высокую степень субъективизма в оценке художественного творчества. Наиболее одобрительно Троцкий отзывался о тех писателях, которые членствовали в партии или в комсомоле и тем самым были его политическими единомышленниками. Он вполне отдавал себе отчет в художественной бездарности Демьяна Бедного и почти не скрывал этого, но написал предисловие к австрийскому изданию его брошюры «Главная улица» [99] . Впрочем, Троцкий отрабатывал аванс, полученный от Бедного в 1923 г., когда тот опубликовал в «Правде» подхалимское стихотворение про переход на сторону Сталина, проигнорировав опального Ленина, но недвусмысленно упомянув Троцкого:
С возвышением Сталина и опалой Троцкого Демьян Бедный стал писать про Троцкого совсем другие тексты, но пока что хранитель «векселя» – концепции перманентной революции – врагом объявлен не был, и Бедный упоминал Троцкого нейтрально-положительно.
Следует отметить, что пролетарский поэт Бедный был старым партийным функционером. В 1910 г. он познакомился с В.Д. Бонч-Бруевичем, будущим секретарем и помощником Ленина. Бонч-Бруевич, в свою очередь, познакомил Бедного со многими большевиками. С 1911 г. Бедный печатался в большевистской «Звезде», позднее переименованной в «Правду». В середине апреля 1912 г. Бедный знакомится со Сталиным, затем с Молотовым и Свердловым. В том же году Бедный вступает в партию, заочно, через переписку, завязывает контакты с Лениным, который ему очень покровительствует и ценит его талант. В 1914 г. Бедный знакомится с Горьким. Во время Первой мировой войны – с сестрами Ленина М.И. Ульяновой и А.И. Елизаровой. В апреле 1917 г. Бедный встречается с Лениным и с апреля по июнь помогает ему при редактировании «Правды», не теряя связи со Сталиным. Сталин публикует в «Правде» статью «Американские миллионы», направленную против министра-меньшевика Церетели. Бедный пишет против Церетели стихотворение «Коалиционное». Сталин пишет в «Правду» статью «Заговор против революции» (против Корнилова). Бедный пишет о том же стихотворение «Песня». После неудавшейся июльской попытки захватить власть, когда Ленин прячется от ареста, Бедный, как и Бонч-Бруевич, рядом с Лениным [101] .
Но самые близкие отношения сложились у Бедного со Сталиным. «В Кремле, как и во всей Москве, шла непрерывная борьба из-за квартир, которых не хватало», – писал Троцкий о 1919 годе [102] . Приближенный Сталина, Бедный умудрился прожить в Кремле с марта 1918 до начала 1933 г., когда развелся с женой – Верой Руфовной Придворовой – и переехал, оставив кремлевскую квартиру жене, в особняк на Рождественском бульваре, 16. Бедный занимал половину особняка. Во второй половине размешался Государственный литературный музей, директором которого был старый знакомый Бедного – В.Д. Бонч-Бруевич.
Квартирный вопрос Бедного всегда очень интересовал. В 1920 г. подробнейшее письмо поэта было написано Троцкому именно по поводу увеличения жилплощади. Обратим внимание на то, как подписано это письмо, – «уважающий и любящий Вас».
«Дорогой Лев Давидович!
Препровождаю Вам 5 моих листовок и 1 книжечку, изданные на Западном фронте… В пятницу снова уезжаю для агитации – «До Советской Варшавы!», если не последует иных указаний…
Что касается не разъездной, а оседлой работы, то я предвижу, что, проработав минувшую зиму самое большое в половину своей мощности, скоро я сойду на одну треть… У меня нет рабочего кабинета. Я – писатель, работающий на ночном горшке. Справа у письменного стола – две кровати – семейная и детская. У меня 2 комнаты с третьей – полусортиром.
Естественно, что Кремлевское домоуправление – по своему заявлению – сочло необходимым дать мне соседнюю с отдельным ходом комнату (№ 6 белого коридора) для рабочего кабинета. Ордер был написан, но [член Президиума ВЦИК] Лутовинов его зачеркнул, а Енукидзе исправить такое свинство отказался…
Не поставить Вас в известность об этом я не мог. Моисей как-то ударил по скале палкой – и из скалы брызнула живая вода. Вы меня осенью и зимой ударите партийной палкой десять раз, и ни черта из меня не брызнет. Или брызнет вода, а нужны боевые стихи.
Рядом со мной живут Петропавловские [семья комиссара Кремлевских военных курсов]… а дальше за ними – т. Никитин [зав. финансовым отделом ВЦИК]… Я предлагал: дать мне соседнюю комнату (№ 6) Петропавловских, а им отрезать комнату от Никитина.
Казалось бы, просто. И необходимо. Для дела. И Кремлевское домоуправление в таком смысле и составило ордер, отмененный Лутовиновым. Теперь я упираюсь в милейшего Енукидзе, который рассуждает как ишак…
Хоть для очистки совести: знайте, дескать, дорогие товарищи, что после этого можно с меня спрашивать?
Уважающий и любящий Вас
Приложения: 1) Листовки; 2) План вышеперечисленных квартир» [103] .
После переезда правительства в Москву в начале 1918 г. в Кремле жило все советское руководство. Иногда к Бедному заходил Ленин. Иногда Сталин. Дружил Бедный и с секретарем ЦК Стасовой, бывал в секретариате, по ее словам, чуть ли не ежедневно. Для разъездов по фронтам Гражданской войны в агитационных целях Бедному был выделен личный вагон первого класса (раньше принадлежавший од ному из великих князей), который подцеплялся к поездам. Кажется, Бедный стал единственным писателем, удостоенным такой чести (причем вагон оставался в собственности Бедного чуть ли не до 30-х гг.). Наградам Бедного не было конца. С 1922 г. первым из советских писателей Бедный стал депутатом Моссовета. В Пензенской области его именем назвали город Беднодемьянск. В Одесской губернии – Демьянобедновскую волость. По Волге пустили пароход «Демьян Бедный». В пожизненное пользование Бедный получил дачу в Мамонтовке. К личной даче прибавилась еще и государственная. К личной машине с личным шофером – еще и казенная с казенным шофером.
Может быть, самой большой наградой писателя следует считать его контракт с Госиздатом на издание полного собрания сочинений. Контракт был подписан, видимо, в конце 1922 г. Первый том вышел в 1925 г. До 1934 г., когда Бедный впал в немилость Сталина, успело выйти 19 томов, охвативших произведения до февраля 1932 г.. В августе 1934 года, выступая на съезде писателей, Бедный говорил о 20 томах своего собрания сочинений, еще не зная, что двадцатый том опубликован не будет.
Троцкий открыл для советского читателя молодого коммунистического поэта Александра Безыменского и стал автором предисловий к первому крупному сборнику его произведений и к первой поэме [104] . Вождю перманентной революции, безусловно, пришлись по душе исполненные страсти (но не ритма и рифмы) стихи поэта:
Троцкий писал не без внешнего изящества: «Из всех наших поэтов, писавших о революции, для революции, по поводу революции, Безыменский наиболее органически к ней подходит, ибо он от ее плоти, сын революции, Октябревич» [105] .
В течение некоторого времени Безыменский поддерживал Троцкого, даже подписал заявление 93 комсомольских деятелей, выражавших с ним солидарность [106] , но вскоре счел благоразумным перейти на официальную точку зрения. Позже, отчаянно боясь за свою судьбу и пытаясь реабилитировать себя в глазах Сталина, поэт, подобно Д. Бедному, написал немало гнусностей о Троцком и «троцкизме».
Троцкий приветствовал появление еще одного молодого поэта – Александра Жарова, с удовольствием цитируя его «Песню о червонце» в предисловии к сборнику «Поколение Октября», выпущенному издательством «Молодая гвардия» в 1924 г., и обращая особое внимание на то, как поэт мастерски увязывает воедино великие потрясения с вопросами мелкого быта [107] . Явное влияние Троцкого было заметно в творчестве начинавшего тогда писать И.Э. Бабеля, причем это влияние усиливалось авторитетом видного советского литературного критика, редактора, организатора художественной периодики Воронского, участвовавшего в дискуссии 1923 г. на стороне Троцкого.
Взгляды Воронского Бабель сначала разделял только в вопросах литературы. Со временем он стал смотреть глазами Воронского и на ситуацию в стране. Как-то в 1926 г. Воронский устроил на своей квартире в гостинице «Националь» выступление поэта Эдуарда Багрицкого, который прочитал свою новую поэму «Дума про Опанаса». На выступлении был Троцкий, который расспрашивал писателей об их судьбах и творческих планах. Бабель тоже был тогда у Воронского, о чем и «показал» на допросе в 1939 г. Если очистить показания от отвратительных оценочных эпитетов вроде «контрреволюционный», «фашистский» и т. п., записанных усердными следователями, можно полагать, что рассказанные Бабелем факты соответствовали действительности: Троцкий одобрительно отозвался о поэме Багрицкого, спрашивал, знают ли присутствующие иностранные языки, следят ли за новинками западной литературы, и заявил, что без этого не мыслит себе творческого роста писателей [108] .
Когда в 1924 г. вышел в свет первый альбом сатирических и юмористических рисунков карикатуриста Бориса Ефимова, по предложению Полонского автор был представлен Троцкому, который воскликнул: «О, да вы совсем молодой!» Ефимов не растерялся и ответил: «В моем возрасте, Лев Давидович, за вами было уже два побега из ссылки». Любезностью, безусловно искренней, ответил и Троцкий: «Что ж, а за вами много хороших рисунков». Просмотрев альбом, высказав одобрительные и критические замечания, Троцкий «благословил» Ефимова на дальнейшее творчество и написал предисловие к новому изданию его карикатур [109] . Предисловие Троцкого 24 июля 1924 г. было опубликовано и в газете «Известия».
Создавая карикатуры и плакаты по заказу советской власти, Ефимов после опалы Троцкого некоторое время уворачивался от заданий высмеять в рисунках бывшего наркомвоенмора. Но после ареста и расстрела родного брата журналиста Михаила Кольцова, понимая, что иначе пойдет по его стопам, Ефимов сдался; и в центральных газетах СССР появилась целая серия клеветнических по содержанию и отвратительных по форме изображений Троцкого как шпиона, агента гестапо и вдохновителя «врагов народа» внутри страны.
Троцкий покровительствовал известному режиссеру-экспериментатору В.Э. Мейерхольду, в частности при подготовке им к постановке спектакля «Земля дыбом» в 1923 г. Для этого спектакля, поставленного по пьесе французского драматурга Марселя Мартине, нарком приказал выделить военную амуницию, прожекторы, полевые телефоны и даже мотоцикл. Спектакль «Земля дыбом» режиссер посвятил «первому красноармейцу Льву Давидовичу Троцкому». Когда в годы Большого террора Мейерхольда арестовали, ему это конечно же припомнили.
Троцкий продолжал поддерживать дружеские отношения с рядом советских издательств и журналов. Довольно тесные связи установились у него с издательством «Молодая гвардия», в котором он выпустил давние воспоминания о своем втором побеге из сибирской ссылки, снабдив их написанным в ноябре 1925 г. предисловием «Молодым читателям» [110] . «Пройдет еще 18 – 20 лет, и сибирская пустыня, по которой совершен был побег на оленях, перестанет быть пустыней, а люди, надо думать, перестанут убегать друг от друга, ибо перестанут преследовать друг друга», – писал он, вряд ли догадываясь о том, во что превратится со временем советская «сибирская пустыня» и насколько невозможно будет убежать оттуда зэку не только за границу, даже за пределы лагеря.
Дважды Троцкий обращался к сотрудникам и читателям журнала «Молодая гвардия» – первый раз в 1923 г. в связи с первой годовщиной журнала, а затем через год по поводу вступления в третий год выпуска [111] . В обоих случаях, особенно четко во втором письме, речь шла о нежелательности формирования замкнутых «школок» или «направлений» под различными громкими названиями, о необходимости «появления, пробуждения и роста молодняка в политике, в публицистике и в художественном творчестве». А в речи на съезде работников военной печати [112] Троцкий остроумно высмеивал не только многочисленные неряшливости, допускаемые советской прессой, но и приукрашивание ею действительности, шаблоны, казенщину, которая есть «смерть всякой мысли».
К молодежной тематике Троцкий обращался и во многих других своих печатных и устных выступлениях. В определенной мере это были отголоски той ориентировки на молодое поколение, которая так не понравилась Сталину и его окружению во время дискуссии конца 1923 – начала 1924 г. Особенно ярко эта связь прозвучала в предисловии к книге Авербаха «Вопросы юношеского движения и Ленин», выпущенной издательством «Молодая гвардия» в 1924 г. [113]
Троцкий оценивал книгу Авербаха как удачную попытку свести воедино взгляды Ленина на молодежное движение. При этом автор предисловия высказывал свои оригинальные мысли по поводу партийной идейной преемственности, которая не решается автоматически: молодежь должна выйти на ленинскую дорогу «не проторенными тропами старшего поколения, а своими собственными»; молодежь не может пассивно воспринимать ленинизм, а должна «активно завоевывать его», ища и находя связь повседневной работы с основными партийными задачами. Иными словами, и в этом предисловии проводилась мысль о самостоятельном, особом пути молодежи в революции, в коммунистическом движении, в тесной связи с компартией, но не под мелочной ее опекой, чего добивалось официальное руководство.
Лев Давидович выступил на открытии юбилейной выставки, посвященной 5-летию Госиздата, 6 июня 1924 г., найдя нестандартные слова, которые явно пришлись по вкусу работникам печати: он говорил, что не знает «более приятного запаха, как запах свеженапечатанной книги, который действует лучше всего на психику, на воображение и лучше всего ободряет» [114] . Троцкий знал, о чем говорил. С еще дореволюционных времен книг у него выходило много, и он относил себя, безусловно, в том числе и к писателям. За публикуемые книги и статьи в советские годы Троцкому начислялись гонорары, которые он не получал, передавая эти средства в пользу издательств и на культурные нужды. Деньги были немалые. В 1924 г. только поступления из Госиздата составляли свыше 7 тысяч рублей, в 1925 г. – 6,5 тысячи рублей, в 1926 г. – свыше 4 тысяч рублей. Как правило, договоры предусматривали выплату авторских гонораров в размере по 100 рублей за печатный лист, а книги издавались объемом 40, 50 и более авторских листов каждая, причем по несколько томов в год различными издательствами [115] . Так что издательства Троцкого любили.
А вот в кругах интеллигенции к Троцкому относились по-разному. Одним «попутчикам» льстило, что он приобщал их к ведущим направлениям общественно-политического развития страны и призывал считаться с их творческой индивидуальностью. Таких, наверное, было большинство. Другим же писателям и литераторам снисходительные и унизительные подачки Троцкого были не нужны, и у них сложилось устойчиво негативное мнение об этом большевистском выскочке, «одетом в военный костюм», как записал о Троцком в дневнике К.И. Чуковский [116] .
Чуковский был как раз из тех интеллигентов, у которых отношения с Троцким «не сложились». Началось все с того, что Троцкий еще до революции опубликовал критическую и даже презрительную статью об историко-литературных этюдах Корнея Ивановича, в которых «нет никакого метода мысли». Возможно, обида забылась бы, но Троцкий включил эту статью в послеоктябрьский сборник, тем самым обратив на нее внимание современников. Язвительный С. Маршак откликнулся на перепечатку эпиграммой:
Чуковский ответил Троцкому взаимностью, хотя и не публично. С явным удовлетворением он записал в дневник 26 ноября 1924 г.: «В Госиздате снимают портреты Троцкого, висевшие чуть не в каждом кабинете» [118] . Но самые искренние свои чувства, и уже не сдерживаясь, хотя снова в формате дневниковой записи, Чуковский высказал в январе 1933 г.; и в этом отрывке звучала вся ненависть к коммунистам русской интеллигенции за истерзанную большевиками страну: «Троцкисты для меня были всегда ненавистны не как политические деятели, а раньше всего как
С некоторыми представителями «свободомыслящей» интеллигенции Троцкий поддерживал контакты, когда он считал это лично для себя целесообразным. Особенно это касалось художников, ибо Лев Давидович уже начинал все чаще задумываться о том, как запечатлеть себя в художественных образах. Троцкому необходимы были новые и новые произведения советских мастеров, которые могли бы стать украшением лучших художественных музеев. Так возник заказ портрета Троцкого для художественной выставки, посвященной 5-летию Красной армии (март 1923 г.). Решено было поручить эту работу известному художнику-портретисту Юрию Павловичу Анненкову [120] . Он работал в «ставке» наркомвоенмора в бывшем имении князей Юсуповых Архангельском в начале 1923 г., создал многочисленные эскизы, а затем несколько поясных портретов и большой портрет в полный рост, выполненный в агитационно-конструктивистском стиле. Анненков оставил обширные воспоминания о своих встречах с Троцким, к которому проникся теплыми чувствами (нарком умел производить на своих собеседников хорошее впечатление, когда считал это целесообразным).
Анненков, в частности, вспоминал, что в кабинете Троцкого висел портрет Л.Н. Толстого и что преклонение наркома перед писателем было очевидно. Во время сеансов они много говорили о литературе, о поэзии и, естественно, об изобразительном искусстве. Анненков свидетельствовал, что любимцем Троцкого в те годы был Пабло Пикассо, в искусстве которого, в его постоянных поисках новых форм, он видел воплощение перманентной революции [121] .
Портрет Троцкого работы Анненкова был воспринят публикой настолько благожелательно, что стал одним из важных экспонатов советской экспозиции на художественной выставке в Венеции в 1924 г. В будущем кубофутуристические портреты Троцкого работы Анненкова будут часто печататься в виде репродукций в разных странах. В США после Второй мировой войны один из них был даже выпущен в виде почтовой открытки, которая стала раритетом и до настоящего времени продается коллекционерам за немалые деньги. Любопытно в то же время отметить, что, поощряя создание собственного образа в «нетленных» художественных произведениях, Лев Давидович отнюдь не одобрял создание портретов своих соратников. Посетив художественную выставку в Москве, посвященную 5-летию Красной армии, он оставил в книге отзывов запись, то ли шутливую, то ли грозную: «Хорошо, но я запрещаю портреты генералов на пять лет» [122] .
Мелким эпизодом, имевшим весьма ощутимые последствия, было столкновение Троцкого со студентом-меньшевиком Л.М. Гурвичем, оказавшимся племянником Ю.О. Мартова, происшедшее на молодежной конференции по вопросам НЭПа в начале 1922 г., на которую буквально случайно заглянул Лев Давидович. Юноша смело выступил против однопартийной диктатуры, показав лицемерие власти, продолжавшей закручивать гайки, давая одновременно экономические послабления. Стычка окончилась вничью, но Ленин – тогда еще функционирующий – увидел в ней опасность усиления влияния меньшевиков в молодежной среде и обозвал Гурвича «белогвардейцем». Ленин так комментировал происшедшее в требовательной записке Троцкому: «Я не сомневаюсь, что меньшевики усиливают теперь и будут усиливать свою самую злостную агитацию. Думаю поэтому, что необходимо усиление и надзора, и репрессий против них» [123] .
Действительно, вскоре начались массовые аресты меньшевиков и эсеров, а затем был проведен показательный судебный процесс над эсеровскими лидерами. Впрочем, на проведение суда над меньшевистским активом большевистские власти так и не решились, ограничившись высылкой за границу некоторых наиболее видных из них и подвергнув ограничениям и преследованиям остальных в административном порядке (вплоть до отправки в тюрьмы и лагеря).
В истории с «философским пароходом» – так был назван пароход, вывезший из Советской России виднейших представителей русской интеллигенции – литераторов, литературоведов, деятелей искусства, философов, экономистов, социологов, правоведов, математиков, – Троцкий целиком и полностью был на стороне партии. За пределами советской России в результате этой акции оказалось более 500 представителей российской интеллектуальной элиты [124] . Троцкий не участвовал в комиссии по подготовке высылки, образованной Политбюро. Но после того как 16 – 18 августа 1922 г. в тюрьме или под домашним арестом оказался подлинный цвет русской интеллигенции (с задержанных были взяты подписки с обязательством немедленно выехать за границу за свой счет и о расстреле в случае самовольного возвращения) [125] , Троцкий дал интервью известной американской левой журналистке Анне Луизе Стронг [126] , поддерживавшей большевиков, которое было тотчас опубликовано в «Известиях» [127] .
Троцким была предпринята попытка оправдать высылку неизбежной войной. Он объявил ученых и литераторов «непримиримыми и неисправимыми» врагами советского строя, которые в случае войны должны были бы подлежать расстрелу. «Вот почему мы предпочитаем сейчас, в спокойный период, выслать их заблаговременно. И я выражаю надежду, что Вы не откажетесь признать нашу предусмотрительную гуманность и возьмете на себя ее защиту перед общественным мнением». Именно так и поступала американка, написавшая в западной прессе, что большевики всего лишь обороняются [128] .
Интересно, что именно в 1925 – начале 1926 г., когда Троцкий, оставаясь членом Политбюро, был фактически отстранен от власти, но еще не встал в открытую оппозицию, он стал уделять особое внимание теоретическим проблемам культурного развития, обобщая свою позицию, в основе которой лежали воззрения Маркса и Энгельса. В наиболее концентрированном виде взгляды эти были выражены Троцким в статье «Культура и социализм», опубликованной в начале 1927 г. в журнале «Новый мир» [129] .
Любопытен был подход к самому понятию культуры. Признавая культуру как совокупность всего созданного, усвоенного, построенного, завоеванного человеком, Троцкий обращал особое внимание на ту «драгоценнейшую часть культуры», к которой он относил ее отложения в сознании человека – приемы, навыки, сноровку, благоприобретенные способности, выросшие из материальной культуры и перестраивающие и саму культуру, и всю человеческую жизнь. Подходя сравнительно широко к диалектико-материалистическому пониманию действительности, Троцкий призывал к тому, чтобы марксистская критика науки была осторожной – иначе она может вылиться в лицемерие, фамусовщину. В качестве примера тех научных открытий, которые необходимо было «вписать» в традиционные марксистские представления, он приводил рефлексологию И.П. Павлова и психоанализ З. Фрейда. Накопление физиологического количества в экспериментах Павлова он считал базой нового «психологического» качества. Вслед за этим следовал заумный или парадоксальный, а потому непонятный вывод: «Обобщения завоевываются шаг за шагом: от слюны собаки к поэзии, т. е. к ее психической механике… причем пути к поэзии еще не видать». Похоже, что в этом своем оригинальном описании рефлексологии Павлова Троцкий слегка запутался. Не менее оригинально трактовался фрейдистский психоанализ, который, по мнению Троцкого, стремился взять многие промежуточные ступени одним скачком, «от религиозного мифа, лирического стихотворения или сновидения – сразу к физиологической основе психики».
В науке, в культуре, повторял Троцкий, голое командование может принести только вред. Здесь надо «учиться». Он писал о глубочайших культурных противоречиях, характерных для Советской страны: первая в мире по количеству собранных томов Публичная библиотека в Ленинграде – и бо́льший процент неграмотных, чем в какой-либо другой европейской стране; гигантские проекты Днепростроя и Волго-Донского канала – и семейные избиения в деревне. «От Москвы до Шатуры сто с лишним километров. Казалось бы – рукой подать. А между тем, какая разница условий!.. Отъедешь несколько десятков километров – глушь, снег да ель, замерзшие болота да звери». Так с «черного хода» Троцкий вновь и вновь стремился противопоставить отсталость российской глубинки западноевропейской культуре, в частности – культуре быта, косвенно подводя читателей к убеждению, что желанный социализм в СССР может быть достигнут только в группе цивилизованных наций, куда будет входить еще и Советский Союз.
4. Поражение германской революции
В первые годы НЭПа, когда перспективы международной революции отодвинулись на весьма неопределенное время, Троцкий уделял международному коммунистическому движению значительно меньшее внимание, чем внутренним делам и борьбе в высшем партийном руководстве. Однако его внимание к европейскому коммунистическому движению было значительно бо́льшим, чем у основной части членов Политбюро (Сталина, Рыкова, Каменева и других), которые предпочитали заниматься почти исключительно внутренними делами. Естественно, в качестве председателя Исполкома Коминтерна, внимательно следил за международным рабочим и революционным движением Зиновьев. Тем не менее именно Троцкого – творца концепции мировой революции – в начале 20-х гг. считали главным экспертом в области международных отношений и мирового революционного движения, и он не без самодовольства брал на себя эту роль. В то время Советская Россия переходила к НЭПу. В Западной Европе стало намечаться неблагоприятное для коммунистических сил изменение положения в сторону стабилизации режимов. Штурм капиталистической крепости не удался, и коммунисты вынуждены были перейти к осаде.
В этих условиях в самих европейских компартиях, которые несли на себе отпечаток прежнего социал-демократизма, возникали различные течения, от правых, считавших возможным сотрудничество с другими социалистическими силами, стоявшими на более умеренных позициях, до крайне левых, призывавших к «тактике наступления» во что бы то ни стало и в ближайшее время. Важное отличие внутренней ситуации в компартиях Европы от положения российских коммунистов состояло в том, что европейская ментальность, свойственная и коммунистам, по крайней мере значительной части из них, была значительно более демократичной, и репрессивные постановления вроде резолюции X съезда «О единстве партии» в западных компартиях провести было бы нелегко.
В обстановке внутренней борьбы в компартиях проходила подготовка к III конгрессу Коминтерна (июнь – июль 1921 г.). Троцкий, согласившийся выступить с одним из основных докладов на конгрессе – «Мировой хозяйственный кризис и новые задачи Коммунистического Интернационала», – тщательно к нему готовился. Еще в апреле 1921 г. он критически оценил так называемое «мартовское выступление» в Германии, когда в районе Галле-Мерзебург произошли вооруженные столкновения рабочих с полицией и войсками, а руководство компартии призвало к интенсификации борьбы и превращению ее в восстание. В тезисах по этому вопросу, не предназначенных для печати (Троцкий назвал их «заметками для себя»), Троцкий отмечал, что в Германии установилось «относительное равновесие», а ЦК компартии сделал ряд тактических ошибок – момент для выступления был неблагоприятным, отчетливость в формулировках была недостаточна [130] .
Вскоре после этого, 29 апреля, Троцкий подготовил анкету для делегатов III конгресса, которые вскоре начали съезжаться в Москву (некоторые с явной готовностью почти постоянно пребывали там в качестве сотрудников руководящих органов Коминтерна). Для подготовки своего доклада на конгрессе Троцкий просил делегатов ответить на ряд вопросов, в частности, произошло ли в последнее время укрепление буржуазных государств, упрочиваются ли позиции и укрепляется ли буржуазия. Были также и вопросы о выступлениях рабочих, условиях труда и быта, безработице и пр. На анкету поступили десятки ответов, которые Троцкий использовал в докладе, а в октябре 1921 г. послал все эти ответы в секретариат Исполкома Коминтерна для обработки [131] , которая, судя по всему, так и не была проведена.
Троцкий встречался с некоторыми делегатами конгресса, а с двумя из них – супругами Альфредом и Маргаритой Росмер, прибывшими из Франции, – у него возобновились неформальные, дружеские отношения, установленные еще в Париже во время мировой войны, которые будут продолжаться на протяжении следующих двух десятилетий, вплоть до гибели Троцкого, несмотря на то что политически они через несколько лет встанут на разные позиции. Именно с подачи Росмеров Троцкий послал 5 июня 1921 г. возмущенное письмо Ленину и другим членам Политбюро по поводу того, как отвратительно идет организационная подготовка конгресса и в каком неблагоприятном положении оказываются делегаты, которые «лишены самых минимальных жизненных удобств». В письме говорилось далее, что «приезжающие делегаты получают сразу же ужасающее представление о наших порядках. Самое возмутительное – это грубое невнимание к приезжающим товарищам. На постелях нет матрацев, подушек, нет умывальников» [132] .
Во время конгресса за Троцким внимательно наблюдал французский делегат А. Моризэ, вскоре вышедший из компартии, возвратившийся к социалистам, но сохранивший определенную степень симпатии к большевистским руководителям. Через два года в Москве была выпущена его брошюра с предисловием Троцкого. В ней содержался не столько политический анализ, сколько живые зарисовки и портреты. Там рассказывалось, например, что Троцкий – «изысканный дипломат», что автор испытывал к нему чувство «великого благоговения» как к человеку действия и организатору, пользующемуся «исключительным влиянием», хотя его больше боялись, чем любили [133] .
Доклад и заключительное слово Троцкого [134] делегаты конгресса встретили бурей восторга, хотя в нем было сказано немало нелицеприятного по адресу некоторых компартий и их деятелей, в частности по адресу группировок в германской партии, как правой во главе с возглавлявшим партию Паулем Леви [135] , так и «левой» во главе с Августом Тальгеймером [136] . В докладе подчеркивалось, что в соотношении сил на мировой арене произошли изменения, темпы мировой революции замедлились, а буржуазия начала наступление на рабочий класс. Речь шла и об антагонизме между Великобританией и США, ведущем к возможному вооруженному конфликту.
Правда, за внешним единодушием, которым завершились довольно острые дискуссии, скрывались сохранявшиеся разногласия. О них, в частности, свидетельствовало письмо Тальгеймера и Эрнста Фрисланда (Рейтера) [137] в ЦК РКП(б) от 16 июня. Оба они заявляли, что германская делегация пошла на уступки по вопросу о тактике «мартовского выступления» только потому, что «в политическом отношении было желательно, чтобы германская делегация работала на конгрессе вместе с русской». Посылая Троцкому этот документ, Ленин презрительно приписал: «Это на 3/4 пустые фразы, не в серьез» [138] .
Жаркие споры о тактике разгорелись на конгрессе 2 июля. Только что вступивший в компартию бывший деятель центристской Независимой социал-демократической партии Германии Эрнст Тельман [139] , весьма энергично пробивавший себе путь к высшему руководству, выступил не просто с левых позиций, но, по словам Троцкого, критиковал внесенный проект тезисов (его автором был сам Троцкий), заявляя, что они «создадут для нас труднейшее положение».
В то же время тезисы критиковали и ультралевые, в частности венгерский коммунист Бела Кун [140] , Карл Радек, считавшийся советско-польско-немецким коммунистом, и другие. Как отмечал Троцкий в письме Ленину, он «солидаризовался» с Зиновьевым, но категорически противопоставил «наши тезисы» многочисленным поправкам. В пояснение того, почему «мы» не можем идти на смягчение тезисов, Троцкий неодобрительно отозвался о речи Тельмана, который «совершенно правильно» напомнил всем, что «настроения руководящих и полуруководящих членов коммунистической партии, которые остались на месте в Германии, целиком еще совпадают с настроениями Бела Куна, Тальгеймера» [141] .
Иначе говоря, Троцкий (как и Зиновьев) занимал тактически очень осторожную позицию. Его главная задача состояла в том, чтобы не оттолкнуть от компартии ни правых, ни левых. Его действия очень напоминали ту примиренческую, объединительную тактику, которой он придерживался в отношении российского социал-демократического движения после революции 1905 – 1907 гг.
По мнению Троцкого, важно было сохранить единство, а уж затем добиваться в компартиях проведения курса, соответствующего его позициям. Все еще сохраняя веру в европейскую революцию в сравнительно недалеком будущем, Троцкий склонялся к мнению, что главная задача компартий должна состоять в неуклонном выполнении воли советских руководителей и в защите их интересов за рубежом любыми самыми неприглядными методами. Но в отличие от Сталина Троцкий балансировал между внутренними и международными задачами, тогда как Сталин и близкие к нему деятели рассматривали Коминтерн исключительно с точки зрения внутриполитических и геополитических задач, как подсобный инструмент своей власти, которым можно было всячески манипулировать.
Тезисы о тактике, предложенные Троцким, конгресс принял единогласно. Правда, прозвучал ряд заявлений с особым истолкованием тезисов, с оценкой их как компромисса, то ли уступки правым, то ли уступки левым. Но это были именно заявления, даже не поправки. Была внесена лишь одна поправка американского делегата [142] . Два важнейших документа, утвержденные III конгрессом по докладу Троцкого и им написанные, – тезисы о тактике и тезисы «Мировое положение и наши задачи» – не только тематически, но и терминологически перекликались. В них подчеркивалось, что в общемировом развитии начался новый этап. «Классовая самоуверенность буржуазии и внешняя устойчивость ее государственных органов несомненно укрепились. Паническое отношение к коммунизму если не прошло, то ослабело. Руководители буржуазии даже хвастают могуществом своего государственного аппарата и во всех странах перешли в наступление против рабочих масс как на экономическом, так и на политическом фронте» [143] .
Детальный анализ экономического положения в мире, колониального вопроса, изменений в положении рабочего класса приводил Троцкого к выводам, что наступил период оборонительной борьбы, который, однако, может внезапно смениться значительно более быстрым темпом революционного движения. Троцкий констатировал, что Коминтерн в большинстве западных стран еще не смог создать свои массовые партии, что в некоторых компартиях «политически неопытные элементы» прибегают к авантюристическим методам и своими нерасчетливыми действиями «могут надолго погубить всю истинно революционную подготовительную работу пролетариата к захвату власти» [144] . В тезисах о тактике Троцкий поддержал выдвижение «частичных требований» рабочих, установление контактов со средними слоями (городской мелкой буржуазией, служащими, интеллигенцией, значительной частью крестьянства).
Троцкий явно склонялся к «правым» элементам в компартиях, в частности в среде германских коммунистов, хотя он был вынужден примириться с тем, что новое руководство компартии во главе с Тальгеймером добилось исключения бывшего партийного руководителя Пауля Леви из партии за «правый уклон». Единственное, чего смогли прямо-таки выторговать российские коммунисты, прежде всего Троцкий, было изменение формулировки. Леви теперь вменялась в вину только «недисциплинированность». В то же время Троцкий не решился поддержать стремление старейшей деятельницы германского рабочего движения Клары Цеткин добиться отмены решения об исключении Леви из компартии [145] .
Так началось формирование новой политики Коминтерна, которая вскоре войдет в историю под названием «единого рабочего фронта». Проводить ее должен был Исполком Коминтерна, в состав которого на III конгрессе был избран вместе с Лениным, Зиновьевым, Бухариным и Радеком еще и Троцкий [146] .
На IV конгрессе Интернационала (ноябрь – декабрь 1922 г.) Троцкий произнес доклад о новой экономической политике Советской России и перспективах мировой революции [147] . Каких-либо новых мыслей в докладе не было. Главным его содержанием была констатация плодотворности НЭПа и смешанной экономики, а также умеренно оптимистическая оценка революционных перспектив в Европе. На конгрессе дискуссии и разногласия между фракциями и группами в компартиях усилились. Дело доходило до прямых расколов и исключений. Особенно тяжелая ситуация сложилась во французской партии. Она буквально раздиралась противоречиями по самым различным вопросам политики и тактики: отношение к социалистам, профсоюзы, «теория наступления», политический курс представителя партии в Исполкоме Коминтерна Бориса Суварина. Съезд партии, состоявшийся в октябре в Париже, оставил все эти противоречия в «подвешенном состоянии» и счел нужным передать их на рассмотрение конгресса Интернационала.
Для выработки позиции по вопросу о положении во французской партии конгрессу пришлось образовать специальную комиссию, в которую вошел Троцкий. Не будучи формально ее главой (председателя просто не выбирали), он фактически возглавил эту комиссию. 22 ноября Троцкий поделился своими соображениями с Зиновьевым (копии его письма были посланы Ленину, Радеку и Бухарину) [148] . Письмо свидетельствовало о том, какими методами управлял Интернационал европейскими партиями, являвшимися всего лишь его секциями, то есть составными частями единой мировой коммунистической партии. «Создавать ли на конгрессе официально новый Центральный комитет французской коммунистической партии?» – ставил вопрос Лев Давидович, озабоченный не самим существом дела – грубым вмешательством в дела одной из партий, причем в то время самой крупной в Коминтерне, – а только тем, какое впечатление это произведет и к каким последствиям приведет. Троцкий опасался, как бы столь кардинальное решение не имело своим прямым результатом разрыв французских коммунистов с Коминтерном. Поэтому он предлагал, чтобы конгресс принял осторожное, рекомендательное решение, означавшее, что «нынешний центристский ЦК просуществует еще некоторое время в качестве руководящего органа партии» [149] .
В результате по докладу Троцкого 1 декабря конгресс решил, что в ЦК французской компартии (ФКП) должны быть представлены все фракции по принципу пропорционального представительства и что оснований для раскола в этой партии не существует [150] . Тем не менее, опять-таки по инициативе Троцкого, конгресс принял документ «Рабочая и боевая программа Французской коммунистической партии» [151] , в котором позволил себе диктовать этой партии, как ей следует себя вести, в частности в борьбе «против Версальского договора и его последствий».
Троцкий высказывался и по итальянскому вопросу, фактически поддерживая левую фракцию Амедео Бордиги [152] , возглавлявшего компартию, против центристов (так называемых «максималистов»), во главе которых стоял Джачинто Серрати [153] , но советовал Бордиге придерживаться значительно более осмотрительной тактики и дать формальное согласие на объединение с «максималистами» при сохранении «величайшей бдительности» к пережиткам центризма [154] .
Если на предыдущих конгрессах Троцкий избирался членом Исполкома Коминтерна, то теперь он оказался кандидатом в члены. Таким же кандидатом был избран Ленин [155] . Казалось, ничто не предвещало новой революционной бури. Но с самого начала 1923 г. развернулись события, которые многие деятели Коминтерна оценили как весьма вероятное начало европейской революции – в Германии, руководители которой систематически саботировали выплату репараций странам Антанты, установленных Версальским договором. Важным средством саботажа была безудержная денежная эмиссия [156] . В течение всей второй половины 1922 г. французские власти угрожали Германии оккупацией. В этих условиях правительство Вильгельма Куно, образованное в ноябре 1922 г., попыталось прощупать, возможна ли поддержка Советской России в случае, если вторжение французских войск в Германию будет осуществлено.
22 декабря 1922 г. посол Германии в Москве граф Ульрих Брокдорф-Рантцау встретился с Троцким и поставил перед ним вопрос, как правительство Советской России относится к военному шантажу со стороны Франции. Наркомвоенмор ответил уклончиво, но благожелательно, и этот ответ удовлетворил немцев. «В момент, когда Франция предпримет военные действия, все будет зависеть от того, как поведет себя германское правительство. Германия сегодня не в состоянии оказать значительное военное сопротивление, однако правительство может своими действиями дать понять, что оно исполнено решимости не допустить такого насилия. Если Польша по зову Франции вторгнется в Силезию, то мы ни в коем случае не останемся безучастными, мы не можем этого потерпеть и вступимся!» [157] – так записал германский посол ответ Троцкого.
Троцкий, таким образом, провоцировал немцев, причем события стали развертываться непредсказуемым образом. 11 января 1923 г. Рурская область Германии – промышленное сердце этой страны – была оккупирована войсками Франции и Бельгии. Французское правительство (Бельгия играла лишь вспомогательную роль) стремилось добиться исправной уплаты репараций. Правительство Куно вместо капитуляции ответило противодействием, объявив «пассивное сопротивление». Предприятия в оккупированной области прекратили работу. В стране начался затяжной тяжелейший экономический, а затем и политический кризис. Развернулись массовые забастовки и демонстрации. Полиция стреляла по уличным шествиям. В июне 1923 г. прошла 100-тысячная забастовка в Силезии. 6 августа Куно ушел в отставку. Новое правительство во главе с Густавом Штреземаном взяло курс на мирное разрешение конфликта.
Ситуация в Германии находилась в центре внимания советского руководства. Особенно бдительно за ней следил Троцкий. Он отлично понимал, что, если кризис в Германии перейдет в стадию вооруженного выступления с участием коммунистов, а тем более под руководством компартии, это будет означать начало германской, а может быть, и европейской социалистической революции.
В августе 1923 г. Троцкий, Зиновьев и Бухарин отдыхали в Кисловодске. Они, однако, продолжали внимательнейшим образом наблюдать за драматическими событиями в Германии [158] . На состоявшемся 9 августа заседании Политбюро решено было вызвать в Москву руководящих представителей германской компартии для обсуждения положения в связи с событиями в Германии. 11 августа Троцкий телеграфировал Сталину: «Считаю необходимым совещание в Москве особенно ввиду того, что [с] нашей стороны своевременно принят ряд подготовительных мер». Имелось в виду, что по приказу Троцкого части Красной армии были выдвинуты к западным границам. Нарком продолжал: «Могу выехать в среду 15 августа, предпочел бы выехать по ходу лечения в субботу 18 августа. Перерыв должен длиться не более недели» [159] .
При немалом внимании к германской революции, Троцкий думал еще и о своем здоровье. В Москву выехали также Зиновьев и Бухарин. При обсуждении вопроса о приглашении в Москву «немцев», то есть представителей компартии Германии, для обсуждения складывавшегося в Германии положения, Зиновьев предложил, чтобы в делегацию вошли Генрих Брандлер [160] , являвшийся вторым лицом в партии (его считали представителем относительно умеренного крыла), и радикально настроенный Тельман [161] . Возражений против этого не последовало. Советское руководство ориентировалось на левый курс при фактическом пренебрежении позицией умеренных. Соответствующие пожелания были переданы германским коммунистам по линии советской разведки.
Немцы приехали в Москву за советами или, точнее, за указаниями, очевидно, 20 августа. Возвратившийся накануне в Москву Зиновьев разослал высшим партийным руководителям свои тезисы о положении в Германии, с которыми в основном солидаризовался Троцкий. Переговоры с делегацией компартии Германии (КПГ) продолжались три дня. С советской стороны в них участвовали Зиновьев, Троцкий и Бухарин. Однако, вопреки позиции Зиновьева, были приняты решения, отвергавшие установки как правого, так и левого течения, причем инициатором этого «центристcкого» курса был именно Троцкий [162] .
В советском руководстве наметились некоторые разногласия. Троцкий и Зиновьев, несмотря на принадлежность к противоположным группировкам, вскоре оказались единодушными в оценке обстановки в Германии. 12 августа по призыву компартии и социал-демократов началась массовая забастовка, в которой участвовало около 3 миллионов человек. Она стала перерастать в вооруженные столкновения с полицией и войсками. Для участия в этих столкновениях КПГ стала формировать вооруженные «красные сотни». После недолгих уговоров к «революционной» позиции, с некоторыми оговорками, присоединился Сталин. На недолгое время по вопросу о «революции в Европе» между Сталиным и Троцким было достигнуто понимание.
Сталин занимал более осторожную, чем Троцкий, позицию, стремясь не дать повода «думать, что революция «продиктована», «инспирирована» из России». «Необходимо действовать только через Германскую компартию и от ее имени», – писал он в замечаниях к тезисам Зиновьева. В то же время Сталин не принимал всерьез лозунга «единого фронта», который Троцкий и Зиновьев были намерены реально осуществлять в Германии. Генсек утверждал, что этот лозунг является только агитационным и речь идет о взятии власти коммунистами без социал-демократов. «Если мы хотим действительно помочь немцам – а мы этого хотим и должны помочь, – заявлял Сталин, – нужно нам готовиться к войне… В тезисах этот вопрос затушеван» [163] . Отсюда вытекали и более мелкие разногласия. Троцкий не считал необходимым выдвигать в Германии лозунг создания Советов, полагая, что их роль сыграют уже существовавшие фабрично-заводские комитеты. Сталин же настаивал на этом лозунге. (Через четыре года, в разгар конфликта между сталинской фракцией и оппозицией, генсек лицемерно возложил на Троцкого ответственность за поражение в Германии в 1923 г. в силу отказа от создания там Советов [164] .)
На заседании Политбюро 22 августа, состоявшемся после первой встречи с немецкой делегацией, при активном участии Троцкого было принято постановление, в котором констатировалось, что «германский пролетариат стоит непосредственно перед решительными боями за власть». Выступление Троцкого на этом заседании дает отчетливое представление о том, что по вопросу о германских событиях разногласия со Сталиным были преодолены [165] . «Точка зрения Сталина правильна – нельзя, чтобы было видно, что мы руководим, не только РКП, но и Коминтерн[ом]». Троцкий учитывал слабость германской компартии с военной точки зрения. Он полагал, что революция может пойти разными путями, и не исключал ее поражения. Тем не менее он был главным инициатором открытого выступления. Германская компартия должна была, по его мнению, поставить вполне определенный срок, к которому готовиться и в «военном отношении, и соответствующим темпом политической агитации». Он настаивал, чтобы этот срок был установлен в пределах ближайших месяцев или даже недель. «Подготовка должна быть построена по календарному плану, должны быть назначены сроки, и к этим срокам должна строиться подготовка». Сталин считал, что «срок решительного выступления назначать нельзя». Троцкий настаивал именно на «календарной программе», мотивируя это тем, что революция может иначе начаться слишком рано, когда необходимые ресурсы еще не будут мобилизованы в полной мере. «Если нет работы по организации, наступит прострация у боевиков, и мы ослабим имеющиеся у нас силы» [166] .
Очевидно, Троцкий вспоминал октябрьские дня 1917 г. в Петрограде, свой курс на организацию вооруженного выступления, приуроченного к определенной дате – открытию II съезда Советов. Теперь нарком пытался применить собственную схему шестилетней давности к событиям в Германии, что отдавало схематизмом. В соответствии с этим формулировались задачи РКП(б): «германский пролетариат стоит непосредственно перед решительными боями за власть» (этот пункт был принят в редакции Троцкого); политическая подготовка трудящихся СССР к грядущим событиям заключается в мобилизации «боевых сил республики»; должна быть также оказана экономическая помощь германским рабочим, проведена «соответствующая дипломатическая подготовка». Для разработки этих задач была образована комиссия в составе Зиновьева, Сталина, Троцкого, Радека и Чичерина [167] .
На следующих заседаниях Политбюро рассматривались конкретные вопросы помощи «германской революции». 21 сентября было решено создать комиссию под руководством Троцкого для проведения мобилизации в случае возникновения военного конфликта [168] . Такой конфликт должен был начаться, если бы в какой-то части Германии к власти пришли революционные силы, обратившиеся за помощью к СССР. Троцкий, правда, скептически относился к руководителям ГКП и считал, что они проникнуты фатализмом и в силу этого германская революция обречена на гибель [169] .
Длительные совещания с немецкими делегатами по вопросу о «германской революции», в которых принимали участие также представители Исполкома Коминтерна и компартий Франции и Чехословакии, вновь происходили 21, 25, 26 сентября, 4 октября. Во всех этих заседаниях участвовал и выступал Троцкий [170] . Решающее заседание Политбюро по германскому вопросу состоялось 4 октября [171] . К этому времени внутренняя обстановка в Германии обострилась до предела. Во второй половине сентября при ЦК КПГ был образован Военный совет для непосредственной подготовки и организации восстания. Правительство Штреземана объявило о введении в стране чрезвычайного положения. Последовало раскрытие причастности берлинского полпредства СССР к организации государственного переворота.
10 октября в Саксонии, а 16 октября в Тюрингии были образованы «рабочие правительства» с участием коммунистов и социал-демократов, создание которых рассматривалось советским правительством как начало революции. Политбюро утвердило предложения комиссии по международным делам, где решающую роль играли Троцкий и Зиновьев. «Согласиться с комиссией в вопросе о назначении срока – 9 ноября с. г., – таков был главный пункт резолюции. – Приложить все политические и организационные усилия к тому, чтобы этот срок был соблюден». Были приняты также решения о военной и продовольственной помощи немецким коммунистам. Позиция Троцкого возобладала.
На заседании Политбюро Троцкий заявил о своей готовности отправиться в Германию для руководства революцией. Зиновьев добавил, что он тоже хотел бы стать «солдатом германской революции», вместе с Троцким. Сталин завершил это одноактное шоу предложением не пускать в Германию «своих любимых вождей». Тогда Троцкий заявил, что просит вычеркнуть его «из числа актеров этой унизительной комедии». В результате Политбюро отклонило инициативу о посылке членов Политбюро в Германию: «Возможный арест названных товарищей в Германии принес бы неисчислимый вред международной политике СССР и самой германской революции. Задачи, стоящие перед СССР в связи с надвигающимися событиями, и организация активной помощи германской революции требуют непременного пребывания этих товарищей в СССР» [172] . В Германию решено было послать двух сторонников Троцкого – Пятакова и Радека и двух сторонников Сталина – Рудзутака и Куйбышева, что свидетельствовало о существовании взаимного недоверия в германском вопросе между сторонниками Сталина и Троцкого. Вместе с Радеком в Германию отправилась и его новая возлюбленная Лариса Рейснер.
Перед отъездом германских делегатов и их российских наставников Троцкий несколько раз встречался с Брандлером, давал ему советы, интересовался мельчайшими техническими деталями подготовки к восстанию. Лев Давидович возлагал на Брандлера большие надежды, считал его способным и трезвым руководителем. Прощание между ними было очень теплым. Троцкий «был действительно тронут; он желал успеха руководителю германской революции накануне великих событий» [173] , – вспоминала немецкая коммунистка Рут Фишер [174] .
Развязывание революции в Германии было теснейшим образом связано с позицией Польши, ибо прямая советская военная интервенция могла быть предпринята только через ее территорию. С конца августа Троцкий требовал каким-то образом заинтересовать Польшу, имея в виду ее территориальные претензии на часть Силезии и другие земли, оставшиеся в составе Германии после окончания мировой войны, предложить ей заключить договор о ее невмешательстве в германские дела и в то же время о косвенном содействии советским акциям. В письме в ЦК и ЦКК от 23 октября он заявлял, что «политика в отношении Польши» должна вестись «в плоскости переговоров о транзите и военном невмешательстве» [175] .
В ответ на инициативу Троцкого польские власти, опасаясь советского вторжения, приступили к сосредоточению войск на границе с СССР. Шифровальщик Реввоенсовета А.И. Боярчиков вспоминал, что однажды в полночь ему позвонил секретарь Троцкого Глазман и попросил немедленно явиться. По просьбе Глазмана он зашифровал и передал приказ командующему «Западным фронтом» (так все еще назывался Западный военный округ с центром в Смоленске) Тухачевскому о приведении войск на польской границе в полную боевую готовность в связи с концентрацией польских войск на границе с СССР. Вскоре приказ был отменен [176] .
Можно высказать только самые осторожные предположения о том, как развивались бы события в случае удачи «германского ноября». Однако революция провалилась. Руководители КПГ давали крайне противоречивые указания своим местным организациям. Не согласившись с установленным в Москве сроком, ЦК КПГ разослал директиву начать вооруженное восстание 23 октября, а вслед за этим, испугавшись, новое указание – об отмене предыдущего решения. 23 октября вооруженное выступление произошло только в портовом Гамбурге, куда не дошло новое указание ЦК. Три дня там продолжались уличные бои, руководимые Тельманом [177] . Восстание не было поддержано в других районах Германии и потерпело сокрушительное поражение. Точно так же полной неудачей завершился «пивной путч» Гитлера в Мюнхене, назначенный на те же дни – 8 – 9 ноября, ставший первой попыткой национал-социалистической партии прощупать возможность прихода к власти. Выступившие против правительства Веймарской республики в разные сроки, германские коммунисты и национал-социалисты ослабили свои шансы на победу и были разбиты.
В связи с подготовкой в ноябре 1923 г. письма Исполкома Коминтерна, о происшедших событиях в ЦК германской компартии, Троцкий выступил с резкой критикой политики германской партии, приведшей, по его мнению, к катастрофе. Он считал, что «низы партии поняли эти перспективы», в то время как ЦК «переселился на саксонские квартиры и прикрывал свою пассивность фаталистическим оптимизмом». В результате массы отхлынули от компартии и от революции, убедившись, что «твердого руководства и шансов на близкую победу нет» [178] .
Поражением окончилось и другое выступление, спровоцированное Коминтерном и советским руководством, – восстание в Болгарии в сентябре 1923 г. Троцкий резко критиковал деятелей болгарской компартии, а вместе с ними и Политбюро РКП(б) за то, что они «не отнеслись своевременно к восстанию как к искусству», и выражал опасение, что германские события разыграются по болгарскому образцу [179] . Сталин был жестким противником тактики «нейтралитета», которая осуществлялась руководством болгарской компартии непосредственно после правого государственного переворота 9 июня 1923 г., и был инициатором включения Троцкого в комиссию по болгарскому вопросу, образованную Политбюро 24 июля [180] . 29 июля комиссия пришла к выводу, что восстание в Болгарии теперь не может считаться актуальной задачей [181] . Очередной этап перманентной революции, на котором сошлись было ненадолго интересы Троцкого и Сталина, завершился провалом. Троцкий снова был загнан во внутреннюю оппозицию.
Глава 2
На пути к оппозиции
1. XIII съезд партии
Дискуссия конца 1923 г. завершилась вничью. Троцкий добился принятия антибюрократической резолюции. Сталин и его группа, закрепив свою власть и влияние в аппарате, смогли свести эту резолюцию, которую никто из правившей верхушки не собирался выполнять, к ничего не значившим фразам, к бессодержательному тексту. Троцкий продолжал оставаться в составе Политбюро, но реально не принимал участия в его деятельности в связи с затянувшейся болезнью. Троцкий продолжал выступать в «Правде» и других центральных газетах, причем его статьи немногим отличались от текстов других партийных лидеров, разве что большей яркостью и образностью.
Январь 1924 г. стал тем рубежом, когда критика и обвинения по адресу Троцкого вышли из плотно закрытых кремлевских кабинетов и стали по партийным, а затем и более широким агитационно-пропагандистским каналам распространяться по всей стране. Связано это было с XIII конференцией РКП(б), проходившей 16 – 18 января 1924 г. Накануне конференции господствовавшая в Политбюро группа приняла решение по «делу» Антонова-Овсеенко – деятеля, близкого к Троцкому еще со времени мировой войны, теперь занимавшего пост начальника Политического управления Реввоенсовета (ПУРа). В этом качестве Антонов-Овсеенко находился в двойном подчинении – он был непосредственно подотчетен председателю Реввоенсовета Троцкому и в то же время обязан был согласовывать свои действия с ЦК партии, так как ПУР считался отделом ЦК. 27 декабря 1923 г. Антонов-Овсеенко обратился в Политбюро и в Президиум ЦКК с письмом в защиту Троцкого. Он протестовал против «бесшабашных и безыдейных нападок на того, кто в глазах самых широких масс является бесспорно вождем – организатором и вдохновителем побед революции». Более того, в письме была высказана весьма неосторожная угроза, что Красная армия сможет «призвать к порядку зарвавшихся вождей» [182] . Эти слова могли рассматриваться как угроза военного переворота.
Репрессии последовали почти немедленно, хотя само по себе наказание следует считать мягким. Антонову-Овсеенко было вынесено «порицание» за то, что он… не согласовал с ЦК вопрос о проведении партконференции военных вузов. Антонов-Овсеенко оспорил партийное решение. 2 января он обратился к Сталину с письмом, в котором объявлял, что нападки на него связаны с его критическими выступлениями во время недавней дискуссии о политике «большинства ЦК». «Вам нужен на руководящих постах подбор абсолютно «законопослушных» людей. Я к таковым не принадлежу» [183] , – писал Антонов-Овсеенко. Ровно через десять дней, 12 января, Антонов-Овсеенко был вызван на заседание Оргбюро ЦК и снят с поста за «неслыханный выпад». 15 января на пленуме ЦК он выступил с ответным заявлением: «Я отнюдь не заблуждаюсь, что этой широко ведущейся кампании дан определенный тон и не кем другим, как товарищем Сталиным» [184] . После этого соратник Троцкого был отправлен в почетную ссылку послом в Прагу.
Троцкий в связи с болезнью не участвовал в XIII партконференции, на которой было произнесено немало осуждающих слов по его адресу. Еще 8 января в «Правде» было впервые опубликовано сообщение о состоянии здоровья Троцкого, в котором говорилось, что он 5 ноября заболел гриппом и что ввиду лихорадочного состояния больного и затянувшейся болезни ему предоставлен отпуск не менее чем на два месяца «для специального климатического лечения». Отпуск действительно был предоставлен решением Политбюро от 14 декабря [185] , 31 декабря состоялся консилиум кремлевских врачей, в том числе личного невропатолога и нейрохирурга Ленина О. Ферстера, констатировавший тяжелое состояние здоровья больного и признавший необходимым на некоторый срок его полное освобождение от всяких обязанностей, а 5 января по докладу наркома здравоохранения Н.А. Семашко Политбюро решило отправить его на лечение в Сухуми [186] .
Это означало фактическое отстранение Троцкого от активного участия в политической жизни страны. В предыдущие два месяца он, несмотря на заболевание, активно выступал в печати. Теперь же все выпады против Троцкого и его сторонников должны были оставаться без ответа. Троцкий оказывался в положении, аналогичном взятому под домашний арест в Горках Ленину. То, что речь шла именно о домашнем аресте Троцкого, свидетельствует письмо члена Коллегии ОГПУ А.Я. Беленького [187] , отвечавшего за охрану высшего руководства страны, главе правительства Автономной республики Абхазии, где находился Сухуми, Н.А. Лакобе [188] : «Доктора прописали товарищу Троцкому полное спокойствие, и, хотя наши люди будут Троцкого охранять, я тем не менее прошу Вас… взять товарища Троцкого под свое крыло… Я уверен, что Вы полностью меня поняли. Конечно, не должно быть
Следует учесть, что именно в это время в «Правде» развернулась беспрецедентная (по масштабам того времени) травля Троцкого серией редакционных статей под общим названием «Долой фракционность (ответ редакции Ц[ентрального] о[ргана] т. Троцкому)» [190] . Сопоставляя эту кампанию с сообщением о болезни, все те, кто следил за развитием политической ситуации, могли сделать вывод, что Троцкий снят со всех постов или, по крайней мере, фактически отстранен от работы. Именно к такому заключению пришел, например, писатель М.А. Булгаков, записавший в дневник: «Комментарии к этому историческому бюллетеню излишни. Итак, 8 января 1924 г. Троцкого выставили. Что будет с Россией, знает один Бог. Пусть он ей поможет» [191] .
Если в «Правде» Троцкого обвиняли в том, что он вступил на путь фракционности, то на партконференции Троцкого стали клеймить в еще более страшном грехе: в отклонении от главного символа новой веры, от «ленинизма». Собственно говоря, постепенно входивший в моду термин «ленинизм» был поначалу только служебным словцом, изобретенным адептами Сталина как раз для того, чтобы противопоставить это квазиучение другой квазитеории, которую все чаще и чаще стали с сугубо осуждающими интонациями называть «троцкизмом». Перед самой конференцией отдельной брошюрой под грифом «Совершенно секретно. На правах шифра» были опубликованы письма Троцкого от 8 и 24 октября, «Заявление 46-ти» и ответы на эти документы. В личном архивном фонде Сталина эта брошюра хранится с его многочисленными пометами. Генсек тщательно готовился к партконференции [192] .
Сталин задал тон «антитроцкистской кампании» 17 января своим докладом на конференции об очередных задачах партийного строительства и особенно заключительным словом, произнесенным на следующий день. Он предъявил Троцкому претензии, что тот создал оппозицию (хотя формальной оппозиции пока еще не существовало), развязал в партии дискуссию, совершает «антипартийные акты», противопоставив партийный аппарат партии, а молодежь – старым партийным кадрам. «Ошибка Троцкого в том и состоит, – указал Сталин, – что он противопоставил себя ЦК и возомнил себя сверхчеловеком, стоящим над ЦК, над его законами, над его решениями» [193] . Он заявил, что оппозиция «имеет свое бюро» и это служит доказательством существования фракции, достаточным для постановки вопроса об исключении из партии. «Вы партию пугаете!» – выкрикнул во время речи Сталина Преображенский [194] . Однако организационные меры против Троцкого на партконференции приняты не были. Сталину необходимо было сначала лишить Троцкого того авторитета, которым он пользовался в широких партийных, административных, военных кругах, среди молодежи и даже среди интеллигенции, и действовал генсек весьма осмотрительно, не торопясь, но и не идя на попятную. Именно этим он нравился тем молодым партийным работникам, которые, подобно Н.С. Хрущеву, поддерживали большинство, но считали, что и выступающие с критикой должны быть выслушаны. Хрущев вспоминал, как во время одного из споров с Троцким Сталин вполне миролюбиво заявил, что сделает все, чтобы сохранить единство партии. «Но раз вы так себя ведете, бог с вами», – заключил Сталин [195] .
Троцкий отбыл в Сухуми на лечение 18 января, в день окончания партконференции. Предостережением Троцкому и его сторонникам должно было послужить решение конференции о рассекречивании пункта резолюции X съезда «О единстве партии», позволяющего исключать из ЦК и даже из партии членов ЦК, вставших на путь фракционности. Путешествие в Сухуми было тяжелым. Седова вспоминала, что Троцкого почти непрерывно лихорадило, временами подскакивала температура. «Но дорога действовала скорее успокаивающим образом. По мере того как отъезжали от Москвы, мы отрывались несколько от тяжести обстановки за последнее время. Но все же чувство у меня было такое, что везу тяжело больного» [196] .
Известие о смерти Ленина 21 января застало Троцкого во время длительной остановки поезда на вокзале в Тифлисе. Сообщил ему о происшедшем генсек специальной секретной телеграммой, на которую Троцкий немедленно ответил телеграфным же запросом: «Считаете ли целесообразным мое немедленное возвращение в Москву. Физическое состояние делает возможным участие в закрытых заседаниях, но не в публичных выступлениях» [197] , – подчеркивал Троцкий. Из текста этой телеграммы становилось ясно, что Троцкий обещал не выступать публично, если ему разрешат вернуться в Москву.
Помимо отправки официальной телеграммы, Троцкий позвонил в Москву, и Сталин сообщил ему, что похороны состоятся в субботу, но что возвратиться ко времени похорон Троцкий все равно не успеет и Сталин рекомендует ему продолжать курс лечения [198] . Этот телефонный разговор был продублирован затем формальной телеграммой Политбюро за подписью Сталина: «Сожалеем о технической невозможности для Вас прибытия к похоронам. Нет оснований ждать каких-либо осложнений. При этих условиях необходимости в перерыве лечения не видим. Окончательно решение вопроса, разумеется, оставляем за Вами. Во всяком случае, просим сообщить телеграфно Ваши соображения о необходимых новых назначениях» [199] .
Фальшивость телеграммы была очевидна. Троцкий легко мог развернуть свой поезд и успеть к похоронам (которые состоялись не в субботу, а в воскресенье, 27 января), «технической невозможности» для такого возврата не было; лечение Троцкого еще не начиналось, так что прерывать было нечего. И хотя «окончательное решение» вопроса было оставлено за Троцким, становилось понятно, что Сталин просто подстраховывается, не желая, чтобы запрет на присутствие Троцкого на похоронах Ленина выглядел как не подлежащий обсуждению приказ.
Во многих своих работах и особенно в воспоминаниях, касаясь этого эпизода, Троцкий объяснял свое невозвращение и неучастие в похоронах Ленина тем, что Сталин его обманул, указав неправильную дату похорон. Но это объяснение представляется до предела надуманным и наивным. Решение Троцкого о невозвращении не носило спонтанного характера, а имело политический смысл. Троцкий пытался продемонстрировать Сталину свою лояльность и готовность в новых условиях, после смерти Ленина, возобновить сотрудничество с генсеком. Это была одна из последних попыток Троцкого сохранить свое положение в высшем партийном и государственном эшелоне как партийного деятеля, подчиняющегося дисциплине и готового добровольно отойти на вторую роль. Он умышленно предоставлял Сталину возможность выступить у гроба Ленина с пресловутой «клятвой» [200] . «Тройка имеет вид наследников Ленина (а Троцкий… даже не счел нужным приехать)», – записал Бажанов [201] .
Совершенно не понимал поведения своего отца старший сын Лев. Он все глубже и глубже погружался в политические споры, приходил к выводу о полной политической правоте своего отца, внимательно изучал его работы и стремился их пропагандировать в молодежной среде. Лев Седов (сыновья носили фамилию матери) почтил память Ленина, пройдя у его гроба в Колонном зале Дома союзов, и с нетерпением, с часу на час, ждал возвращения родителей в Москву. Когда же оказалось, что они не собираются возвращаться, он написал им письмо, в котором «слышались горькое недоумение и неуверенный упрек» [202] .
Через несколько месяцев после кончины Ленина Троцкий поручил своему секретарю Глазману подобрать положительные высказывания Ленина о Троцком периода первой российской революции [203] . Ссылки на авторитет Ленина, бесспорно, имели некоторое значение для того, чтобы удержать своих сторонников, ряды которых начинали постепенно редеть. Сталинская группа воспользовалась этим же инструментом – ленинским авторитетом, но значительно более эффективно и болезненно для Троцкого. Для дискредитации Троцкого были привлечены и умышленно распространяемые слухи, в том числе самого мрачного характера. Ссылаясь на письмо Антонова-Овсеенко, легкомысленно намекавшее на возможность военного выступления в поддержку Троцкого, Сталин стал нагнетать обстановку, утверждая, что Троцкий создает подпольную организацию и приступает к подготовке государственного переворота силами находившейся под его руководством Красной армии.
Некоторые из приближенных к наркому военных, в частности командующий Московским военным округом Н.И. Муралов, действительно предлагали осуществить государственный переворот, арестовать, по крайней мере ненадолго, Сталина, Каменева и Зиновьева, провозгласить Троцкого руководителем партии и правительства, то есть «вождем». Троцкий этот план сразу же решительно отверг, хотя, как можно полагать, что у плана были некоторые шансы на успех [204] , имея в виду популярность Троцкого в Красной армии и учитывая благодарное отношение к нему со стороны высшего командного состава – в основном бывших офицеров и генералов царской армии, которых он взял на службу в армию, дав им возможность заниматься, причем в большинстве случаев успешно, своей профессией, и защитил их от произвола политкомиссарского состава. Именно в таком духе более чем через десять лет давали на следствии показания лица, обвиненные в «троцкизме», и эту малую часть их показаний можно считать правдивой. Бывший председатель Киевского горсовета Р.Р. Петрушанский на допросе в марте 1937 г. признавал, что в 1924 г. у него были «троцкистские колебания», которые как раз и выражались в мнении, что Троцкий должен стать во главе партии и страны [205] .
Тем временем, находясь на лечении и отдыхе в Сухуми, Троцкий продолжал внимательно следить за развитием политической ситуации в партии и стране. Однажды у него появилась целая делегация, приехавшая по «поручению ЦК», то есть по заданию Сталина. Она должна была «согласовать» с Троцким новые персональные изменения в руководстве военного ведомства. Сталин все еще продолжал действовать «дозированно». В делегацию наряду со сталинцами Томским, М.В. Фрунзе [206] и Гусевым входил сторонник Троцкого Пятаков.
Как оказалось, 31 января – 3 февраля состоялся пленум ЦК, на котором рассматривался отчет комиссии ЦК и ЦКК по обследованию армии и ее реформе. Наибольшее внимание первоначально предполагалось уделить вопросам текучести и плохого снабжения армии, но по требованию генсека комиссия вышла далеко за эти пределы. С докладом выступал председатель комиссии Гусев; в состав ее входил ряд недругов Троцкого (Ворошилов, Орджоникидзе, Андреев). В докладе констатировалось «крайне неудовлетворительное состояние общего руководства вооруженными силами страны». Гусев заявил, что «Реввоенсовета СССР как руководящего коллективного органа фактически не существует… Троцкий ничего не делает в Реввоенсовете» [207] . Попытки Склянского и других руководителей Наркомата по военным и морским делам оспорить критику, которая содержалась в докладе и выступлениях членов комиссии, вызывала еще более жесткие нападки. Особенно желчно выступали Ворошилов и Орджоникизде. Ворошилов заявил, что все беды военного ведомства оттого, что Троцкий ведет себя слишком независимо от ЦК, и потребовал уравнять военное ведомство со всеми остальными наркоматами [208] . В свою очередь, петроградский партдеятель, ставленник Зиновьева П.А. Залуцкий [209] предостерегал Политуправление Красной армии от заигрывания с «оппозицией». «Ваша задача работать в Красной армии и вести твердую линию большинства ЦК… Командный состав должен подчиняться партийному большинству» [210] . Тем самым «тройка» недвусмысленно предупреждала, что нового Антонова-Овсеенко на политработе в армии она ни в коем случае не потерпит.
В марте месяце решением Политбюро в наркомате Троцкого были проведены угодные Сталину кадровые изменения. 25 марта был снят заместитель Троцкого по военной деятельности, заместитель председателя Реввоенсовета Республики и самый близкий Троцкому сотрудник и единомышленник – Склянский. Плохим знаком был даже не то, что Склянского сняли, а куда именно его перевели. А перевели его на бессмысленную должность председателя треста Моссукно ВСНХ (под контроль руководителя ВСНХ Дзержинского). Склянского заменяли в формальном отношении почти равноценной фигурой – Михаилом Васильевичем Фрунзе, являвшимся до этого наркомом Украины по военным и морским делам. Существенная разница состояла в том, что между Троцким и Фрунзе были сугубо формальные отношения и последний намечался Сталиным в преемники самому Троцкому.
Поделиться книгой: