Власть в Древней Руси. X–XIII века

Точнее, не должны были предпринимать. Это следует из «Поучения» Владимира Мономаха своим детям, в котором он призывает их начинать день с молитвы Богу и совета с дружиной. «И сѣдше думати с дружиною, или люди оправляти, или на ловѣ ѣхати».[74] В пользу такой практики свидетельствует и «Житие Феодосия Печерского», в котором говорится, что возвращаясь утром из загородного княжеского дворца, он встречал по дороге бояр, спешивших на совет к князю.

Прежде чем продолжить анализ летописных известий о княжеской думе, необходимо хотя бы коротко остановиться на отношении к ней историков. Оно не отличается единомыслием Одни считали думу органом княжеского управления, другие отводили ей значение совещательного элемента. Такого мнения, в частности, придерживался В. И. Сергеевич. Он утверждал, что князья имели не совет, а лишь советников, выслушивали их мнения по разным вопросам, но эти мнения не были для них обязательными Князья могли действовать и помимо воли думцев, правда, это было сопряжено с определенными для них рисками. Общие действия возможны были, согласно В. И. Сергеевичу, только тогда, когда думцы соглашались с князем, в противном случае ему приходилось отказываться от задуманного. Думы как учреждения на Руси не было, а в летописях нашли отражения лишь акты думания или советования князя с людьми, которым он доверял.[75]

Как видим, несмотря на решительное неприятие думы как властного института, думцам или советникам князя В. И. Сергеевич все же отводил существенное место в жизни княжества — земли.

В. О. Ключевский считал княжескую думу учреждением постоянным, действовавшим ежедневно. Князь обладал суверенным правом в выборе себе советников, мог разойтись с ними во мнениях, но не мог обойтись без этого учреждения. Совещание с боярами было не политическим правом бояр или обязанностью князя, а практическим удобством обеих сторон. Собиралась дума случайно, по мере надобности.[76]

Еще более определенно о политическом значении княжеской думы высказался М. Ф. Владимирский-Буданов. Согласно ему, дума являлась обязательным элементом в составе государственной власти каждой земли. Он называл ее третьим властным учреждением, аристократическим по своему содержанию, поскольку думцами князя были лучшие люди земли — княжие мужи и бояре.[77]

Обстоятельное исследование княжеской думы выполнил М. А. Дьяконов. Продолжая мысль В. О. Ключевского о том, что нельзя смешивать политическую обязательность с практической необходимостью, он подчеркнул, что в сфере обычного права факт и право не только не могут быть противополагаемы, но нередко не могут быть и разграничены. Право рождается из фактов, то есть из практики. Явления, порождаемые практической необходимостью, служат самой благопристойной почвой для зарождения и укрепления обычного права. Политические интересы каждого князя, утверждал М. А. Дьяконов, изо дня в день повторяющиеся, порождали все государственные порядки и не могли не найти отражения в государственном строе.[78]

А. Е. Пресняков в своем исследовании княжего права на Руси отмечал, что «сѣдше думати съ дружиною» — входило в расписание постоянных занятий князя, как это можно заключить на основании свидетельства «Поучения» Мономаха. О постоянных совещаниях князей с дружинами говорит нам и летопись. И, тем не менее, А. Е. Пресняков не видел в этих совещаниях государственный институт. Их характер, согласно ему, носил личностный и бытовой отпечаток. Они стояли вне политического строя земель-княжений, как более или менее частное дело князя, а его «дума» с дружиною не сложилась в учреждение. Князь, будто бы, думал не с советом должностных лиц, а с близкими окружавшими его людьми.[79]

Разумеется, вывод этот не бесспорен, поскольку различить «близких людей» и «должностных лиц», находившихся в окружении князя, не так просто. Как и В. И. Сергеевич, А. Е. Пресняков не был последователен в своих определениях. Наряду с приведенными выше, ему принадлежат и другие, в которых значение дружины приравнивается к княжескому двору, а советы с ней названы такими, которые сильно влияли на действия князей.[80]

Не большей определенностью по отношению к княжеской думе характеризуются взгляды С. В. Юшкова. Они также не лишены внутренних противоречий. Одним из неопровержимых аргументов в пользу отсутствия думы как учреждения в Киевском государстве он считал тот, что источники не знают такого названия. Ни «княжеской», ни «боярской» дум в них нет. При этом сослался на В. О. Ключевского, утверждавшего, что термин «боярская дума» ученый, а не документальный. «Уже этот один факт отсутствия названия — восклицал С. В. Юшков, — является одним из сильнейших доводов, говорящим против существования предполагаемого учреждения».[81]

В действительности, отсутствие адекватного термина не может являться аргументом в пользу отсутствия и самого явления. С. В. Юшков определенно знал, что ученое или кабинетное происхождение имели и термины «Киевская Русь» или «Киевское государство», между тем не был столь щепетилен в их употреблении и не считал отсутствие их в источниках «сильнейшим доводом», говорящим против существования такого «учреждения».

Из дальнейших рассуждений становится ясным, что С. В. Юшков, как и его идейные предтечи, был категоричен не столько в отрицании явления, сколько его названия. «Князь, — утверждал он, — не нуждался в особой боярской думе потому, что, начиная с момента образования Киевского государства, у него был нормальный, постоянно действующий совет — его дружина». Правда, озаботившись вопросом состава княжеского совета, он пришел к выводу, что его составляла не вся дружина, а только определенная группа феодалов — боярства и министериалитета, составлявшая окружение князя.[82]

Но ведь княжеский совет ничем не отличается от княжеской думы. В первом случае его название образовано от слова «советоваться», а во втором — от слова «думать». Второй термин в летописях встречается чаще и, видимо, поэтому историки XIX в. именно от него образовали название этого княжеского органа.

Исследуя содержание термина «дружина», С. В. Юшков полагал, что он употребляется в летописях в двух значениях, широком — близкие люди, товарищи, спутники и узком — ближайшие соратники и сотрудники князя или боярина. В этом последнем смысле, утверждал он, дружина не является специфической особенностью русского общественного строя феодальной эпохи, но может быть признана всеевропейским институтом.[83] Но если дружина в специальном значении этого слова это институт, то непонятно почему не может быть таковым дума или совет, представленные той самой дружиной.

Заключая свои рассуждения о княжеских советниках, С. В. Юшков, по существу, признал институциональный характер боярской думы. «В большинстве земель-княжений, — подытожил он свои размышления, — идет процесс образования при княжеском дворе определенной группы феодалов — боярства и министериалитета, составляющей окружение князя. Эта группа, решавшая наиболее важные вопросы в земле-княжении, по своему организационному типу близка к так называемой феодальной курии западноевропейского средневековья».[84]

Обстоятельное исследование княжеского совета принадлежит В. Т. Пашуто. Согласно ему, возникший при князе как верховный орган раннефеодального государства, совет эволюционировал в однопалатный сословный орган, давший устойчивый институт политического строя древней Руси. С развитием политической раздробленности Руси аналогичные киевскому советы действовали при князьях отдельных земель-княжений.[85]

Из приведенного историографического очерка следует, что, несмотря на длительное изучение проблемы княжеской думы, историки так и не пришли к общему согласованному мнению. Во многом это объясняется завышенными претензиями к институциональному ее содержанию, о чем скажем ниже.

При обращении к летописным известиям о княжеской думе или совете, необходимо иметь ввиду их неполноту, в определенной мере случайность попадания на страницы летописи. Их отсутствие в какой-то исторический период не является свидетельством затухания или исчезновения думской практики, равно как и увеличение числа упоминаний о ней, не может быть аргументом в пользу ее особой активности. Немного известий в летописи о думе и думцах после принятия Владимиром крещения, хотя такая акция как строительство крепостей в старой Русской земле и их заселение мужами лучшими «отъ словенъ, и от кривичь, и от чюди, и от вятичь», не могла быть осуществлена без согласия его ближайшего окружения. То же можно сказать и о возведении кафедрального храма Пресвятой Богородицы, для чего Владимир «приведе мастеры от грекъ».[86] Косвенным свидетельством участия думцев в одобрении княжеского замысла может быть то, что именно им Владимир устроил празднество в честь свершения Десятинной церкви. «И створи прдздникъ великъ въ тъ день боляромъ и старцамъ градским».[87] Определенно, это те же люди, которые раньше советовали ему принимать крещение.

Видимо, с ними Владимир решал и дела, относящиеся к установлению законопорядков в стране. В летописи об этом говорится со всей определенностью. «Бѣ ко Володимеръ любя дружину, и с ними думая о строи землѣнѣм, и о ратехъ, и о уставѣ земленѣм».[88] Из свидетельства о разбойниках следует, что среди советников князя были и духовные лица. Это они предложили Владимиру применить к участникам разбоев смертную казнь, с чем он и согласился: «отвергъ виры, нача казнити разбойники».[89]

Важное известие о княжеских советниках или думцах относится к 1068 г. После поражения русских князей Изяслава, Святослава и Всеволода на реке Альте от половцев, в Киеве начались народные волнения. С подола киевляне двинулись на Гору к двору воеводы Коснячка. Не обнаружив его там, направились к двору Брячеслава, чтобы освободить из поруба «дружину свою», а также полоцкого князя Всеслава. Изяслав в это время находился, как пишет летописец, «на сѣняхъ с дружиною своею» и выслушивал ее советы относительно Всеслава. Одни призывали его усилить охрану полоцкого князя, другие полагали, что его следует убить. «И рекоша дружина князю: „Се зло есть; посли ко Всеславу, ать призвавше лестью ко оконцю, пронзуть и (его — П.Т.) мечемь“. И не послуша сего князь».[90]

Неизвестно, к чему бы привело следование советам дружины, однако, отказавшись от каких бы то ни было решительных действий, Изяслав вынужден был бежать из Киева.

Содержательные сведения о княжеских советниках находятся в посмертном панегирике князю Всеволоду Ярославичу. Перечислив его добродетели, летописец затем заметил, что в старости и недугах своих князь «нача любити смысла уных, свѣтъ творя с ними; си же начаша заводити и (его — П.Т.) негодовати дружины своея первыя и людем не доходити княже правды».[91] Из сказанного следует, что все беды начались тогда, когда Всеволод отодвинул от себя «дружину свою первую» и начал советоваться с молодыми. Определенно, летописец увидел в этом нарушение давнего порядка.

Нечто похожее имело место во время короткого княжения в Киеве Святополка Окаянного. Свою сентенцию о его злокознях летописец заключил такими словами. «Лютѣ во граду тому, в немь же князь унъ, любяй вино пити съ гусльми и съ младыми свѣтники. Сяковые бо Богъ дасть за грѣхы, а старыя и мудрыя отъиметь».[92]

Аналогичным образом представлен летописцем и Владимир Ярославич, занявший галицкий стол после смерти Ярослава Осмомысла. «И бѣ бо любезнивъ питию многому, и думы не любяшеть с мужми своими». В конечном итоге это привело к тому, что «мужи галичькии» вынудили молодого князя бежать «во Угры ко королеви». Судьба его могла сложиться и более печально, однако от расправы над ним мужей галицких остановило отсутствие единомыслия в их среде. «Мужи же галичькыи совокупивше полкы своя и утвердившеся крестомъ, и восташа на князь свой, и не смѣша его изымати, ни убити, зане не вси бяхуть в думѣ той».[93]

Тема «смысленных и несмысленных» советников нашла отражение и в рассказе о начальном периоде киевского княжения Святополка Изяславича. Сперва он, «не здумавъ с болшею дружиною отнею и стрыя своего», заключил в истопку пришедших к нему на переговоры половецких послов, а затем, послушав «несмысленных», чуть было не выступил в поход на половцев с 700 отроками. В конце концов, прислушался к мнению «смысленных» и послал к Владимиру Мономаху гонцов за помощью.[94]

Из приведенных известий следует, что, в представлении летописцев, законными советниками князей были старшие дружинники, так называемая дружина «передняя» или «большая». Она же, видимо, была и «смысленные», с мнением которых князь обязан считаться, тогда как «уные» (они же «несмысленные») всегда плохие советники. Очень хорошо это отражено в рассказе о походе Святополка, Владимира и Ростислава на половцев к реке Стугне. Прежде, чем переходить реку и вступать в битву с половцами, князья собирают дружину на совет. «Созваша дружину свою на совѣтъ, хотяче поступити чересъ рѣку, и начаша думати». Предложение Владимира Мономаха заключить с кочевниками мир, «стояче чересъ рѣку», поддержали «смыслении мужи, Янь и прочий». Киевляне «не восхотеша совѣта сего» и настояли на необходимости сражения. В результате битва была проиграна, а Ростислава на глазах у Владимира затянула стугнинская трясина.[95]

Мнение думцев не всегда было лучшим, но князья, чаще всего, вынуждены были следовать ему. Так как это случилось с Владимиром Мономахом в 1095 г. В Переяслав прибыл половецкий хан Итларь для заключения мира. В это время из Киева «пришелъ Славята к Володимеру от Святополка на нѣкое орудие». Из дальнейших событий следует, что этим «орудием», скорее всего, был совет убить половецкого хана. «И начаша думати дружина Ратибора со княземъ Володимером о погубленьи Итларевы чади». В начале этой думы Владимир был против такого коварного убийства, однако затем согласился с доводами дружины и («посдуша ихъ») отдал приказ убить Итларя.[96]

С дружиной князья обдумывали планы военных походов на половцев, примером чему является летописный рассказ 1103 г. о встрече Святополка и Мономаха под Киевом. Как пишет летописец, «снястася думати на Долобьскѣ». Думали они не одни, но с дружинами. Уточнение, что все собрались «въ единому шатрѣ», указывает на относительно небольшое число участников этой думы. Определенно, с каждым князем прибыли только наиболее доверенные их люди. Начало «думания» не предвещало достижения согласия. Киевская дружина заявила, что «негодно нынѣ веснѣ ити», мотивируя свои сомнения тем, что можно «погубити смерды и ролью ихъ». Однако Мономаху удалось убедить киевскую дружину. После приведенных им аргументов в пользу похода, как пишет летописец, «не могоша отвѣщати дружина Святополча». Вслед за ней свое согласие выразил и Святополк: «Се язъ готовъ уже».[97] В летописной статье 1111 г. этот рассказ повторен с некоторыми подробностями, но с тем же содержательным наполнением. Поход на половцев не мог состояться без одобрения его княжескими советниками.

Мнением ближайшего окружения князья дорожили и позже Изяслав Мстиславич, узнав об убийстве в Киеве Игоря Олеговича, заявил своей дружине: «То мнѣ есть порока всякого отъ людии не уйти, тѣмъ есть речи: Изяславъ велѣлъ (убити), но тому Богъ послухъ, яко не повелѣлъ, ни науцилъ». В ответ его мужи сказали, что «Богъ вѣдаеть и вси людье, яко не ты его убил, но убили суть братия его».[98]

Содержательно близкое свидетельство находится в летописной статье 1170 г. Мстислав Изяславич, оговоренный боярами Нестером и Петром Бориславичами, будто хотел пленить князей Давыда и Рюрика Ростиславичей, ужаснулся мысленно «и яви дружинѣ своей» Дружина успокоила князя тем, что наветы исходят от злых людей, тогда как он прав перед Богом и людьми. «Княже! Не лепь ти велита брата крестъ цѣловати: цѣ да будуть злии человецѣ, завидяче твоей любви, вложили будуть зло слово, а ты всякъ правъ предъ Богомъ и прѣдъ человѣки». Из продолжения речи дружины следует, что без нее князь просто не мог ничего подобного замыслить, а тем более осуществить. «Тобѣ без насъ того нельзя было замыслити, ни створити, а мы вси ведаемъ твою истиньную любовь къ всѣй братьѣ». После этого последовал совет дружины послать Давыду и Рюрику заверения в любви, что Мстислав Изяславич и исполнил.[99]

Приведенное свидетельство, по существу, впервые с такой откровенной обнаженностью отразило суть отношений князя и его боярско-дружинного окружения. Последнее не допускало и мысли, чтобы князь мог самолично, без совета с ним, принимать важные решения. Видимо, фраза — «Тобѣ без насъ того нельзя было замыслити» — имеет не только конкретный, но и более широкий смысл. Скорее всего, это было общим правилом княжеско-дружинных властных отношений.

Подтверждением сказанного может быть летописное известие 1169 г. о конфликте дорогобужского князя Владимира Мстиславича с Мстиславом Изяславичем. Послушавшись галицких бояр Чагровичей, Владимир решил отречься от крестного целования Мстиславу. Об этом он объявил своим боярам, но одобрения не получил. «И рекаша ему дружина его: „О собѣ еси, княже, замыслилъ, а не ѣдемъ по тобѣ, мы того не вѣдали“».[100] Как видим, принятое князем решение без думы с боярским окружением, ни к чему его не обязывало. Судя по заявлению, бояре оскорбились не столько самим решением, сколько тем, что принято оно было без их участия.

В свидетельствах летописи о противостоянии Изяслава Мстиславича и Юрия Долгорукого из-за великокняжеского стола неизменно упоминаются и их советники, без которых князья не предпринимали каких-либо действий. В 1147 г. Изяслав и Ростислав Мстиславичи обсуждали с «мужи своими и с дружиною» как им продолжать борьбу с черниговскими князьями и их союзниками половцами. По совету дружины решено было идти к городу Всеволожу, с чем князья и согласились.[101] В 1149 г. перед сражением с Юрием Долгоруким под Переяславлем Изяслав и Ростислав Мстиславичи «съзваша баяры свое и всю дружину свою, и нача думати с ними, хотя поѣхати к Гюрьги на ону сторону за Трубежь». Как это случалось неоднократно и раньше, Изяслав получил разноречивые советы. Одни мужи «отговаривали» его от сражения, другие «понуживали». Изяслав прислушался ко вторым, что и привело его к поражению.

Любопытное свидетельство о поведении княжеских советников Юрия Долгорукого относительно того, кому владеть Киевом, содержится в летописной статье 1150 г. Ипатьевской летописи. Узнав о том, что Юрий «поваби Вячеслава на столъ Киеву», его бояре решительно воспротивились этому и убедили князя не уступать Киева. «Бояре же размолвиша Дюрга, рекуче: „Брату твоему не удержати Киева, да не будеть его ни тобѣ, ни оному“». Подытожил летописец свой рассказ почти что традиционной фразой: «Дюргеви же посдушавшю бояръ».[102]

Показательное известие о роли советников в принятии княжеских решений содержится в статье 1171 г. Ипатьевской летописи. Когда Киев осадили войска Андрея Боголюбского, дружина Мстислава Изяславича предложила ему немедленно оставить город. «Мьстиславу же начаша дружина молвити: „Что, княже, стоите, поѣди из города, намъ ихъ не перемочи“». Князь подчинился такому решению и бежал в Василев.[103]

Решения князей, согласованные с их думцами и советниками, представлялись настолько естественными для летописцев, что случаи нарушения такой практики неизменно вызывали у них осуждение. Характерным примером этому может быть рассказ о попытке Святослава Всеволодовича изгнать из Киевской земли Рюрика Ростиславича, а из Смоленской — его брата Давыда, чтобы одному принять «власть Рускую». Из этой затеи ничего не вышло. И, прежде всего, потому, что Святослав «не поведѣ сего мужемь своимъ лѣпшимъ думы своея». Да и дума эта, согласно летописцу, не была богоугодной. Не случайно, он заметил, что «Богъ не любить высокия мысли нашия, възносящегося смиряеть». После этого привел слова Святослава о том, что «немочьно ми быти в Киевѣ».[104]

Показательным для определения сущности княжеской думы является летописная статья 1185 г. В ней впервые княжеские советники названы термином «думцы». Когда Игорь Святославич, по совету сына тысяцкого и конюшего, принял решение бежать из половецкого плена, то думцы не одобрили этот план. «И рекоша Игореви думцы его: „Мысль высоку и неугодну Господеви имеете в собѣ“»… «Князь же Игорь приимъ во сердцѣ съвѣтъ ихъ».[105] Правда, как только появилась возможность, Игорь бежал в Русь.

Без дум с дружиною не мог обойтись даже такой авторитарный князь, как Всеволод Большое Гнездо. Его поход на Болгар в 1184 г. представлен летописцем как результат дум не только с братиею своею, но и с дружиною. Нарядив полки для штурма Великого города, Всеволод, как пишет летописец, «поча думати с дружиною».[106] Когда в 1200 г. к Всеволоду Юрьевичу пришли «лѣпшиѣ мужи» из Новгорда просить у него сына на княжение, тот «здумавъ с дружиною своею и утвердивъ ихъ крестомъ честнымъ на всей своей воли, да имъ сына своего Святослава».[107]

Значительное число известий о княжеских советниках или думцах содержится в Галицко-Волынской летописи. Являясь, фактически, реальной политической властью в годы малолетства князей Данила и Василька Романовичей, их боярское окружение и в последующем представляло собой влиятельную силу. Нередко, враждебную князьям. Как свидетельствует летописная статья 1230 г., безбожные галицкие бояре дважды пытались лишить жизни Данила Романовича. И оба раза это должно было произойти во время думского собрания.

Вот, что об этом говорится в летописи, «В лѣто 6738. Крамолѣ же бывши во безбожныхъ боярехъ галичькыхъ, съвѣтъ створше со братучадьемъ его (Данила — П.Т.) Олександромъ на убьенье и преданье землѣ его. Сѣдящимъ же имъ в думѣ и хотящимъ огнемь зажещи». После того, как этот коварный план был разрушен Васильком, галицкие бояре придумали новый. Решили пригласить Данила на второй совет и там убить его. «Другим съвѣтъ створиша на убьенье его». Князь уже был на пути в Вишню (место второго совета), когда его встретил посол тысяцкого Демяна и сказал, чтобы он не шел в этот совет. «Яко пиръ золъ есть, яко свѣщано есть безбожнымъ твоимъ бояриномъ Филипомъ и братучадомъ твоимъ Олександромъ, яко убьену ти быти».[108]

Приведенные летописные свидетельства о совещаниях (или думах) князей со своими дружинами, разумеется далеко не исчерпывающие. Тем не менее, не оставляют сомнений в том, что это была обычная практика княжеского правления. Настолько обычная, что нередко его результаты в общественном мнении представляются как последствия хороших или плохих советов княжеского окружения. Как писал Даниил Заточник, «с добрымъ бо думцею князь высока стола додумается, а съ лихимъ думцею думаетъ и малого стола лишенъ будетъ». Согласно ему же, «князь не самъ впадаетъ во многия въ вещи злыа, но думци вводятъ».[109] Так, в частности, летописец объясняет отказ Олега Святославича прибыть на съезд в Киев: князь «послушавъ злыхъ совѣтникъ».

Кто входил в круг княжеских советников и насколько он был широк? Из буквального свидетельства летописных известий можно придти к выводу, что совет этот составляла старшая дружина, городские старцы и, возможно, как предполагал В. О. Ключевский, церковные иерархи. Позже, в XI–XII вв., княжеские советники обозначены в летописи термином «дружина», иногда с уточняющими словами «отня», «старейшея», «передняя», а также «мужи» и «бояре». В конце XII — нач. XIII вв. входят в употребление термины «советники» и «думцы». В летописи отмечены случаи, когда в качестве княжеских советников выступают так называемые «уные», под которыми следует понимать младшую дружину. Однако это не правило, а исключения из него, причем, как и подчеркнуто всякий раз в летописи, имевшие отрицательные последствия.

О численном составе княжеских советников или думцев в летописных известиях прямых известий нет. М. А. Дьяконов, отметив, что, согласно немногим свидетельствам, число княжих мужей, принимавших участие в совещаниях, равнялось пяти-семи, видел в них всех наличных думцев князя.[110] Трудно сказать, так ли было в действительности, но то, что думцами не были все княжеские дружинники, пусть только и старшие, определенно.[111]

Во время восстания киевлян 1068 г. Изяслав Ярославич «сѣдящу на сенѣхъ с дружиною своею». Скорее всего здесь под «дружиной» подразумевались только ближайшие княжеские советники. Главным среди которых был воевода Тукы, отрекомендованный летописцем как «Чюдиновъ брат». Не указывает на большое число княжеских советников и летописная статья 1103 г., в которой говорится, что князья Святополк и Владимир со своими дружинами поместились «в единомь шатрѣ».

Косвенные данные о количественном составе думцев содержаться в летописной статье 1169 г. Совет об отступлении от крестного целования Мстиславу Изяславичу Владимир Мстиславич получил от бояр Чагровичей — Чекмана, его брата Ташмана и Маночюка. Будучи рад «думѣ их», князь объявил ее еще трем боярам — «Рагуйлови Добрыничю и къ Михалеви и къ Завидови», которые не были в том совете, но определенно состояли в нем. Немногим выше Рагуйло и Михаль отрекомендованы летописцем как «мужи» Владимира Мстиславича, участвовавшие в переговорах с такими же доверенными лицами вышегородского князя Давыда Ростиславича: тысяцким Радилом и двумя Василиями, из которых один назван по отчеству — Волкович. Еще раньше в летописи сказано, что Рагуйло был тысяцким Владимира.

О том, что в числе княжеских советников могли находиться и церковные иерархи свидетельствует летописная статья 1164 г. В Чернигове умер князь Святослав Ольгович. Опасаясь, что стол может захватить новгород-северский князь Святослав Всеволодович, княгиня вместе с боярами мужа и епископом Антонием приняли решение утаить княжью смерть, а тем временем послать по его сына Олега. Все участники поклялись на иконе св. Спаса хранить тайну. В том числе и епископ Антоний. Тысяцкому Гюрги показалось, что «не лѣпо дати пискупу цѣловати святого Спаса», поскольку он является святителем. Но, как оказалось впоследствии, именно епископ и нарушил клятву, тайно написав грамоту Святославу Всеволодовичу. В летописи этот поступок получил оценку «злого преступления» и объяснен тем, что Антоний был греком.[112]

Определенное представление о количественном составе княжеского совета дает летописный рассказ об отступлении окружения умершего великого князя киевского Всеволода Ольговича от клятвы верности брату Игорю. Совет этот назван злым, а начальниками его объявлены тысяцкий Глеб, воеводы Иван Воитишич и Лазарь Саковский, а также Василь Полочанин и Мирослав Хилич. Они «совокупиша около себе кыяны и свѣщашася, како бы имъ узъмощи перельстити князя своего».[113]

Примерно такое количество ближайших княжеских людей называет и летописная статья 1171 г. Настигшая князя Мстислава Изяславича, бежавшего из Киева на Василев, Бастиева чадь захватила в плен Дмитра Хороброго, Олексу Дворьского, Сбыслава Жирославича, Иванка Творимировича, Рода Тиуна. Были пленены и «ины многы», но то, что летописец только некоторых назвал по имени свидетельствует об особом их социальном статусе.[114]

Из приведенных известий следует, что в состав княжеской думы входили, прежде всего, представители служилой княжеской администрации. Определенно тысяцкий и воевода, о чем говорится в летописи.

Наверное также и тиун, предполагать участие которого дает основание его высокий административный статус и неизменное присутствие в княжеском окружении. Для опознания награбленного дружиной Юрия Долгорукого имущества Изяслава Мстиславича, последний «посла мужи своя и тивуна своего».[115] Ростислав Мстиславич, после смерти Вячеслава Владимировича, «ѣха на Ярославль дворъ, и съзва мужа отца своего Вячеславли и тивуны и ключники».[116] Когда Мстислав Изяславич был приглашен своей братиею и киевлянами на киевский стол, то впереди себя он послал в Киев Василька Ярополковича и «тиунъ свои посла».[117] Согласно приведенному выше летописному известию 1171 г. названный по имени тиун Род находился в окружении Мстислава Изяславича, когда он вынуждено покинул Киев.

В ближайшем окружении изгнанного киевского князя находился дворский Олекса, что позволяет также причислить его к княжеским советникам. Из известий, содержавшихся в Галицко-Волынской летописи, следует, что дворские находились на одной из высших ступеней в княжеской администрации. Когда в 1236 г. Даниил Романович подошел к Галичу, то, под давлением галичан, приглашение ему направили епископ Артемий и дворский Григорий. Они заявили: «Прииди, княже Данило, приими градъ».[118] В летописной статье 1247 г. сообщается, что вместе с князьями Даниилом и Васильком в преследовании литовских дружин принимал участие и дворский Яков со своими воями.[119] Одна из ведущих ролей в сражении Данила Романовича с венграми и Ростиславом Михайловичем в 1249 г. принадлежала дворскому Андрею, который предводительствовал профессиональной дружиной. Он же пленил венгерского воеводу Филю и привел его к Данилу на расправу.[120]

Все последующие упоминания дворских в Галицко-Волынской летописи представляют их как ближайших военных помощников князей Данила и Василька Романовичей. В летописной статье 1268 г. сказано: «Служащии же князи Данилови и людье Василкови, Юрьи, Олекса дворьскый, инѣи ѣхаша на нѣ» (на литовцев — П.Т.).[121]

В число думцев определенно входил милостник, который, хотя и не занимал никакой служивой должности, был одним из наиболее приближенных к князю лиц. В пользу этого свидетельствует, в частности летописная статья 1180 г., рассказывающая о замыслах Святослава Всеволодовича лишить столов Рюрика и Давыда Ростиславичей. Об этом, как пишет летописец, он «сдумдвъ с княгинею своею и с Кочкаремь, милостникомъ своимъ».[122]

Можно полагать, что среди княжеских советников были и их кормильцы, имевшие высокий социальный статус и политический вес. Причем, не только при малолетних князьях, но и при взрослых. Летописец упоминает их, как правило, при описании острых политических событий, связанных с междукняжескими конфликтами. В походе Ольги и Святослава на древлян в 946 г. находился и кормилец князя Асмуд. В битве 1018 г. на Буге принимал участие кормилец Ярослава Будый, исполнявший, скорее всего, воеводские функции. Под 1151 и 1171 гг. в летописи упомянут кормилец дорогобужского князя Владимира Андреевича. В первом случае он запретил своему князю участвовать в сражении на Лыбеди: «Володимира же не пусти кормилець его, зане молодъ бѣ в то время», во втором — исполнял какие-то посольские функции во время вооруженного конфликта между Мстиславом Изяславичем и Владимиром Андреевичем.

В 1208 г. среди великих галицких бояр, бежавших от репрессий князей Игоревичей в Венгрию, назван и кормилец Володислав. Вместе с другими боярами — Судиславом и Филиппом, он вел переговоры с венгерским королем о посажении на галицком столе Данила Романовича. Под 1231 г. упомянута вдова кормильца Нездилы, однако, как и в случае с Володиславом, в летописи нет уточнения у какого князя Нездило был кормильцем.

В XIII в. наряду с термином «кормилец» упоминается и другой — «дядько», являвшийся синонимом первого. Когда княгиня Романова узнала, что над ее сыновьями нависла смертельная опасность, она «съвѣтъ створи с Мирославомъ и с дядькомъ, и на ночь бѣжаша в Ляхы. Данила же возмя дядька перед ся, изыде изъ града».[123] В 1289 г. Лев Данилович послал к сыну своему «Семена своего дядьковича».[124] В поздних летописных списках слово «кормилец» заменено словом «дядько», что убедительно указывает на их содержательную однозначность.

Видимо, такими дядьками были Добрыня при Владимире Святославиче и Георгий Шимонович при Юрие Долгоруком. Оба занимали очень высокие места в княжеской администрации. Первый стал новгородским посадником, а второй — суздальским наместником. «По лѣтехъ же мнозѣхъ сѣде Володимеровичь въ Киевѣ, тысяцкому же своему Георгиеви, яко отцю, предасть область оуздальскую».[125]

Кроме служилых и семейно близких лиц, в думу входили и старшие или великие бояре, не занимавшие административных должностей. Это были так называемые бояре «думающие», гибель которых на Каяле оплакивал Игорь Святославич. В известиях о княжеской думе они скрываются, чаще всего, под терминами «дружина старшая», «дружина передняя», «смысленные», тогда как служилые лица определяются терминами «мужи княжи» или «мужи свои». Князь Изяслав и Ростислав Мстиславичи думали с «мужами своими и с дружиною». Советниками Юрия Долгорукого были просто бояре, а Владимира Святославича — «бояре и старцы градские».

Из сказанного явствует, что дума являлась постоянно действующим органом власти, без которого не мыслилось княжеское правление. Она была не только «актом думания или советования князя с людьми», как утверждал В. И. Сергеевич и другие историки, но вполне действенной политической институцией, участвовавшей наряду с князем в выработке решений по всем вопросам жизни страны или земли, которые подлежали княжеской юрисдикции.

Отказывая думе в институциональности, С. В. Юшков мотивировал это тем, что развитие феодальной власти не дошло еще до того уровня, когда нужно было бы создание какого-то особого органа, стоявшего над князем и его окружением.[126] Слово «окружение» тут явно лишнее, потому, что именно оно и было этим самым органом, правда, стоящим не над князем, а рядом с ним. Не была дума и частным делом князя, как это представлялось А. Е. Преснякову. Она в такой же мере древний политический институт, как и князь. Вместе с князем дума олицетворяла княжеский правящий двор.

В. И. Сергеевич, на собственный риторический вопрос — был ли князь обязан иметь советников? — отвечал, что «конечно нет». Однако, как остроумно заметил М. А. Дьяконов, не мог указать ни одного князя, у которого не было бы советников.[127] Но если практика княжеских советников или думцев была давней и постоянной, то не является ли это доказательством того, что она стала нормой политической жизни, пусть и не закрепленной юридическим актом. Это осознавал не только князь, но и его думцы. Показательным здесь может быть заявление дружины Мстислава Изяславича о том, что князь без них не мог ни замыслить зла против Рюрика и Давыда Ростиславичей, ни исполнить его. «Тобѣ без нас того нѣльзя было замыслити, ни створити».

Таким образом, содержащиеся в летописи свидетельства, позволяют видеть в княжеской думе постоянно действовавший орган государственной власти. Конечно, это еще не учреждение, как полагал В. О. Ключевский и другие историки, и, тем более, не однопалатная парламентская структура, как утверждал В. Т. Пашуто, но определенно политический институт, вполне соответствовавший уровню государственного развития Древней Руси X–XIII вв.

Глава 3

Княжеские съезды

В недавно опубликованной статье, посвященной институту княжеских съездов на Руси, московский историк А. С. Щавелёв посетовал на то, что со времени обращения к этой теме Г. Г. Тельберга (1905) мера ее изученности возросла не принципиально.[128] Если иметь в виду количество специальных публикаций, то, наверное, с таким утверждением можно согласиться. Действительно, их не много, хотя и больше, чем об этом знает молодой исследователь.[129] Если же говорить о постижении сущности этого явления, а также его места в государственном развитии Руси, то придется признать полную некорректность такого высказывания, «мера» изученности княжеских съездов в работах советских историков-руссистов оказалась такой, что принципиально выйти за ее методологические пределы не удалось и автору новой публикации.

В. Т. Пашуто считал княжеские съезды «высшим органом власти феодалов», а А. С. Щавелёв — политическим институтом, в котором наблюдается «нарастание феодальных элементов за счет привлечения на них представителей светской и духовной знати некняжеского происхождения».[130] Новации же его свелись, по существу, к тому, что, в отличие от предшественников, считавших съездами только социально значимые княжеские сборы, он в качестве таковых видит любые встречи князей. Потому и насчитал их в домонгольский период 170, полагая, что и эта цифра не является исчерпывающей. Многие из них не попали на страницы летописей, что вполне возможно.

Прежде, чем приступить к анализу известий о княжеских съездах на Руси, необходимо отметить, что их выборку составят сравнительно немногие летописные свидетельства. По существу, только те, в которых действительно отражены общерусские проблемы, требовавшие коллективных княжеских решений. Будь-то в сфере законодательства, внутреннего миропорядка или же внешних отношений. Чаще всего князья собирались для обсуждения вопросов войны и мира с половцами. Инициаторами их созыва на снемы или сонмы, как правило, были великие киевские князья, местом их проведения — Киев или какой-либо пункт Киевской земли. Институт этот действовал вплоть до монголо-татарского нашествия, хотя и не имел сколько-нибудь четкой процедурной регламентации. В том числе и по периодичности его функционирования, в чем никакой регулярности не было. Съезды собирались от случая к случаю.

В свое время исследование вопросов места и роли съездов в политической системе Руси я начал с анализа известий о Любечской встрече князей. При этом, назвал ее первой в ряду аналогичных общерусских встреч. Если исходить из количественного состава участников, то, наверное, ее можно квалифицировать и так. Но если из характера обсуждаемых проблем, первенство придется отдать встрече Ярослава Мудрого и Мстислава Тмутараканского, состоявшейся в 1026 г. у Городца. На ней были приняты решения чрезвычайной важности, имевшие безусловно общерусское значение.

В летописи сказано, что братья поделили Русскую землю по Днепру: «Ярославъ прия сю сторону, а Мьстиславъ ону».[131] Формально произошел раздел сфер влияния, фактически же была установлена дуумвирная форма правления на Руси, покончившая с длительной княжеской усобицей. При этом, старшим князем признавался Ярослав. Это определенно следует из слов Мстислава: «Сяди в своемь Кыевѣ: ты еси старѣйшей братъ, а мне буди си сторона».[132] Летописец подытожил свой рассказ следующей фразой. «И начаста жити мирно и в братолюбьствѣ, и уста усобица и мятежь, и бысть тишина велика в земли».[133] Особенно примечательным здесь является то, что несмотря на раздел, для летописца Русская земля осталась единой. Тишина установилась не в землях, но в земле.

Раздел по Днепру, о котором, время от времени, будут вспоминать киевские Мономаховичи и черниговские Ольговичи, был не государственным, но обычным административным размежеванием владельческих полномочий между Ярославом и Мстиславом. Именно так его понимали уже Ярославичи, когда он не стал преградой для вокняжения в Киеве Святослава, а затем и Всеволода. И в последующем черниговские князья неоднократно будут занимать великий стол киевский. На попытки князей из клана Мономаховичей обосновать незаконность их претензий на Киев ссылкой на соглашение Ярослава и Мстислава, черниговские Ольговичи неизменно отвечали, что имеют равные права с Мономаховичами. Так было в 1174 г., когда великий киевский князь Ярослав Изяславич напомнил Святославу Всеволодовичу о давнем разделе по Днепру, а также в 1195 г. когда аналогичный аргумент был предъявлен Рюриком Ростиславичем, Всеволодом Юрьевичем и Давыдом Ростиславичем Ярославу Всеволодовичу. В обоих случаях черниговские князья не считали себя связанными этим давним договором. Мотивация их равных прав на Киев была совершенно бесспорной. Они являлись единого деда внуками.

1174 г. «Он же (Ярослав Изяславич — П.Т.) поча ему (Святославу Всеволодовичу — П.Т.) молвити: «Чему тобѣ наша отчина, тобѣ си сторона не надобѣ»». На что Святослав ответил: «Я не угринъ и не ляхъ, но единого дѣда есмы внуци, а колико тобѣ до него (Киева — П.Т.), толико и мнѣ».[134]

1195 г. «Тое же осени сослався Рюрикъ со Всеволодомъ сватомъ своимъ и с братомъ своимъ Давыдомъ послаша мужи свои к Ярославу и ко всимъ Олговичам рекше: „Целуй к намъ крестъ со всею своею братьею, яко вы не искати отчины нашея Кыева и Смоленьска под нами и под нашими дѣтьми и под всимъ нашими Володимеремъ племенемь. Како насъ раздѣлилъ дѣдъ нашѣ Ярослав по Дънѣпру, а Кыевъ вы не надобе“».

«Ольговичи же сдумавше и пожалиша себе рекше ко Всеволоду: „Ажь ны еси вмѣнилъ Кыевъ тоже ны его блюсти подъ тобою и подъ сватомъ твоимъ Рюрикомъ, то в в томъ стоимъ, аже ны лишитися его велишь отинюдь, то мы есмы не угре, не ляхове, но единого дѣда есмы внуци. При вашем животѣ не ищемь его, ажь по вас кому Богь дасть“».[135]

В летописи сказано, что встреча Ярослава и Мстислава произошла у Городца, хотя и не уточнено у какого: Остерского или Киевского. А. С. Щавелёву кажется, что предпочтительнее отнести ее к Остерскому Городцу, поскольку он находился точно посредине между «столицами» двух братьев — Киевом и Черниговом. Однако, в любом случае, согласно ему, встреча проводилась во владениях Мстислава, что будто бы свидетельствует о его доминировании.[136]

Но в том-то и дело, что не в любом случае. Если в Городце Киевском, в пользу чего свидетельствует летописное известие, то тогда определенно во владениях Ярослава. «В лѣто 6534. Ярославъ совокупи воя многы, и приде Кыеву, и створи миръ с братом своим Мьстиславомъ у Городьця».[137] Ведь известно же, что и после раздела за Киевом оставалась на Левобережье полоса шириной до 15 км. Тем более это справедливо ко времени до раздела. Однако, если бы встреча братьев состоялась и в Городце, что на Остре, она не могла бы свидетельствовать о каком-то доминировании Мстислава. Здесь нужно руководствоваться не сомнительными домыслами, а словами самого Мстислава, признавшего старшинство Ярослава и отказавшегося от претензий на Киев.

Следующий съезд князей, судя по свидетельству летописной статьи 1054 г., был собран Ярославом Мудрым, чтобы огласить сыновьям свое политическое завещание. В летописи не сказано, когда он состоялся, но, видимо, незадолго до смерти Ярослава. В исторической литературе это событие не получило должной оценки, хотя было несомненно очень важным политическим актом. В определенной мере завещание Ярослава можно рассматривать предтечей решений Любечского съезда. Закрепив за сыновьями главные столы и земли, Ярослав призвал их жить в мире и согласии, не допускать розни и распрей, которые погубят «землю отець своихъ и дѣдъ своихъ, юже налѣзаша трудомъ своимъ великимъ». При этом, старшим князем Руси, согласно завещанию Ярослава, был Изяслав, получивший Киев. «Се же поручаю в собе мѣсто столъ старѣйшему сыну моему и брату вашему Изяславу Кыевъ; сего послушайте, якоже послушаете мене, да тои вы будеть в мене мѣсто».[138]

К сожалению, в завещании Ярослава ничего не было сказано о том, кому должен был перейти киевский стол после Изяслава. По мнению А. П. Толочко, этим рядом предусматривался переход власти к братьям по старшинству.[139] Исходя из реальной практики, наверное, так оно и было. Правда, уже в 1073 г. Святослав и Всеволод этот порядок поставили под сомнение. Они изгнали из Киева Изяслава, а великим князем стал Святослав. Но даже если бы этого не случилось и братья поочередно правили в Киеве, неизбежно должен был встать вопрос: кому княжить после кончины последнего Ярославича? Из ответа Владимира Мономаха, как будто, следует, что и это было предусмотрено: старшему из рода Изяслава. Однако, на этом, по-видимому, и заканчивалось, если не юридическое, то моральное действие Ярославого ряда. После смерти Святополка Мономах нарушил его, а своей передачей киевского стола сыну и вовсе от него отказался.

В исторической литературе можно встретить мысль, что своим завещанием Ярослав Мудрый положил начало процессам дробления страны, поскольку утверждал в каждой земле равноправного князя.[140] Из содержания завещания это не следует. Наоборот, в нем подчеркнуто старейшинство киевского стола и князя, которому он отходил. Именно Изяславу вменялось в обязанности поддерживать порядок между братьями. «И тако раздали имъ грады, заповѣдавъ имъ не преступати предѣла братня, ни сгонити, рекъ Изяславу: „Аще кто хощеть обидѣти брата своего, то ты помогай“».[141]

На основе завещания, как полагал Б. Д. Греков и другие историки, «три старших Ярославича заключили между собой союз, образовали триумвират и, таким образом, поддерживали мир и единство огромной территории Восточной Европы».[142] Наверное союз этот можно назвать триумвиратом, но при одной несомненной констатации, что старшим в нем был киевский князь.[143] В пользу этого свидетельствуют общие мероприятия Ярославичей — походы на чудь и голядь, торков, половцев, на Всеслава — во главе которых летопись всегда называет Изяслава. О старшинстве киевского стола говорит и тот факт, что именно он был вожделенной мечтой каждого из старших Ярославичей. Святослав для ее достижения не остановился даже перед нарушением принципа старшинства.

По мнению Л. В. Черепнина, такая организация правительства была основана на вассально-иерархических отношениях между членами правящей княжеской фамилии.[144] А. Е. Пресняков также видел в этом «ряде» не установление нового строя власти, но согласование начал государственного единства Руси и их компромисса с практикой семейного раздела земель.[145] Несмотря на закрепление их за несколькими князьями, власть над ними сохранялась за Киевом. В пользу этого свидетельствует, в частности, летописная запись о вокняжении третьего Ярославича — Всеволода, «Всеволодъ же сѣде Кыевѣ на столѣ отца своего и брата своего, приимъ власть русьскую всю».[146] Эта «вся русская власть» позволила ему произвести новое перераспределение столов, в результате чего сыны Изяслава Святополк и Ярополк получили Новгород и Владимир Волынский, а его сын Владимир был посажен в Чернигове.

Еще один съезд Ярославичей состоялся в 1072 г. в Вышгороде. Поводом для него послужило перенесение мощей Бориса и Глеба во вновь выстроенный Изяславом храм Однако кроме участия в этих торжествах князья, как полагал М. Н. Тихомиров, составили и новый судебный кодекс, т. н. Правду Ярославичей.[147] Б. Д. Греков, исходя из наличия в заголовке уточнения «по Ярославе», утверждал, что кодекс этот мог быть выработан раньше, вскоре после 1054 г.[148] Присутствие на съезде боярина Чудина Микулы, о котором говорится в летописной статье 1072 г., что он держал тогда Вышгород, дает все же больше оснований приурочивать создание Правды Ярославичей к этому времени.

Однако независимо от того, когда был составлен новый кодекс, совершенно очевидно, что это был плод коллективного творчества князей и их ближайших помощников. Как следует из самой Правды, главным в нем была отмена кровной мести. «И отложиша убиение за голову, но кунами ся выкупати, а ино все, яко же Ярослав судил, тако же и сынове его уставиша».[149]

Б. Д. Греков склонялся к мысли, что это замечание относилось к древнейшей Правде, данной Ярославом новгородцам, а Правда Ярославичей имела и другие нововведения. В частности касающиеся неприкосновенности княжеской вотчины, сохранности княжеского хозяйства, охраны представителей княжеской администрации и некоторые другие.[150] Доказать это сложно, но вряд ли бы столь представительное княжеско-боярское совещание собиралось только для отмены кровной мести. Определенно новый судебный устав был полнее Правды Ярослава и свидетельствовал об укреплении роли государства, озаботившегося созданием единого законодательства для всей страны.

Инициированный Изяславом, вышгородский княжеский съезд несомненно преследовал цель консолидации старших Ярославичей в деле укрепления (может быть восстановления нарушенного событиями 1068–1069 гг.) политического единства Русского государства.

В череде княжеских съездов, особое место занимает Любечский, состоявшийся в 1097 г. Подробно описанный в летописи, он проливает свет не только на тот круг вопросов, которые постоянно приходилось решать князьям, но также и на то, какая подготовительная работа предшествовала их встречам и каков был состав их участников. Все это очень хорошо видно из приглашения направленного Святополком Изяславичем и Владимиром Мономахом Олегу Святославичу. «Поиди Кыеву, да порядъ положимъ о Русьстѣи земли пред епископы, и пред игумены, и пред мужи отець наших, и пред людми градьскыми, да быхом оборонили Русьскую землю от поганых».[151]

Выбор Киева местом съезда мотивировался Святополком и Владимиром тем, что он был столом «отець наших и дѣдъ нашихъ», а также старейшим городом во всей земле. Олег отказался участвовать в этом совете и тогда киевский и переяславский князья решили вынудить его к этому силой. При этом, видимо, уступили ему в том, где должен состояться княжеский сбор. Вместо Киева для него был определен черниговский город Любечь.

Из летописного рассказа о самом съезде явствует, что в нем приняли участие практически все старшие князья Руси. «В лѣто 6605. Придоша Святополкъ и Володимеръ, и Давыдъ Игоревичь, и Василко Ростиславичь, и Давыдъ Святославичь, и брат его Олег, и сняшася Любячи на устроенье мира».[152] О присутствии на съезде княжеских мужей, представителей духовенства и горожан ничего не сказано, однако вряд ли следует сомневаться, что они там были. Князья приняли чрезвычайно важные для всей страны решения: о солидарности и единстве, необходимых для обороны Русской земли от половцев («отселѣ имемся въ едино сердце и блюдем Рускыѣ земли»), а также о внутреннем мире («каждо да держить отчину свою»).[153]

Как казалось А. Е. Преснякову, в решениях Любечского съезда не было двух представлений: о единстве владений князей Ярославова потомства и о старейшинстве над ними киевского князя.[154] А. П. Толочко, согласившись с первой частью этого утверждения, подверг справедливому сомнению вторую. Из летописных свидетельств предшествующих съезду и следующих за ним отчетливо явствует, что Святополк получил сюзеренные права, которые были естественны для него как держателя Киева, являвшегося старейшим городом Русской земли.[155]

Мне представляется далеко не бесспорной и первая часть. Ведь в решении съезда о единстве Русской земли, что практически равно владениям Ярославого потомства, сказано вполне отчетливо. «Да нонѣ отселѣ имемся въ ѣдино сердце и блюдем Рускыѣ земли». Против нарушителя мира должны были выступить все князья «и вся земля Руская».

Правда, справедливости ради следует отметить, что у А. Е. Преснякова есть и другие высказывания на этот счет. Он полагал, что эпоха княжеских съездов во времена киевского княжения Святополка приносит, в значительной степени, утверждения княжеских прав на отчины. Но в практике общих действий младшие князья остаются в зависимости от старейшинства владеющих на Руси Святополка, Владимира и Святославичей. Потомки старших Ярославичей унаследовали не только их отчины, но также и совместное властвование в земле Русской.[156]

Общий вывод А. Е. Преснякова о Любецком и других княжеских съездах конца XI — нач. XII вв. и вовсе расходится с высказыванием об отсутствии представлений о единстве. «Отрицание руководящей роли за Святополком Изяславичем, — утверждал он, — еще не убило до конца представления о необходимости власти, которая защищала землю от внешних врагов, объединяя для этого все ее силы, и от внутренних раздоров, умиряя рознь князей-отчичей. Княжеские съезды конца XI — начала XII в., худо ли, хорошо ли сохранили эту традицию в совместных действиях наиболее сильных князей этого времени». Русские князья, полагал он, сознавали себя членами более широкого целого, чем отдельные волости, их отчины, и это целое не было для них только суммой отдельных и независимых волостей-княжений.[157]

Двойственным было отношение к решениям Любечского съезда и Б. А. Рыбакова. Подчеркнув, что они были направлены на соблюдение единства Русской земли перед лицом внешней опасности, он, тем не менее, считал, что съезд впервые провозгласил принцип ее династического разделения между различными княжескими ветвями.[158]

Согласно А. Е. Преснякову, Любечский съезд не принес полного торжества началу отчинного раздела и раздельного владения. Оно, по его мнению, еще не созрело для такой победы, прежде всего потому, что не имело под собой определенных территориальных основ.[159]

В значительной мере это действительно так. Хотя, если придерживаться свидетельства летописи, следует говорить не столько о провозглашении вотчинного разделения, сколько о призыве не нарушать уже существующие границы отчинных владений. Но ведь ничего принципиально нового, чего бы не знала практика политической жизни Руси, в этом призыве не было. Забота о внутреннем мире посредством объявления неприкосновенности владений, имела место и ранее. Во время раздела сфер влияния между Ярославом Мудрым и Мстиславом Черниговским, а также при закреплении земель-княжеств за сыновьями Ярослава, согласно его завещанию. Принцип «не преступати предела братня» содержательно практически ничем не отличается от постановления Любечского съезда «каждо да держить отчину свою».[160] И конечно же, во всех случаях, имелись ввиду не разделы единого государственного целого на независимые и суверенные части, а, выражаясь современным языком, регламентация административно-территориального управления этим целым.

Как справедливо заметил М. Б. Свердлов, из формулы Любечского съезда следует, что «князья, восходившие к разным генеалогическим ветвям потомков Ярослава Мудрого, в полной мере сознавали, что они принадлежат к одному этнокультурному и политическому пространству — Русской земле (в широком значении), т. е. Русскому государству».[161]

По Б. А. Рыбакову, княжеские съезды не были средством выхода из кризиса, а благородные принципы, провозглашенные в живописном днепровском городке, не имели гарантий и оказались нарушенными через несколько дней.[162]

Действительно послесъездовские события показали, что желаемого единства достигнуть не удалось. Не все князья были одинаково удовлетворены размерами своих вотчин. Инициатором новой усобицы на Руси выступил Давыд Игоревич, который должен был поделиться частью Волыни с галичскими Ростиславичами. При пособничестве (или попустительстве) великого киевского князя Святополка Изяславича он осуществил злодейское ослепление Василька Ростиславича.