Дети смотрителей слонов

Она говорит, и слышно, что где-то в глубине её идеального датского таится иностранный акцент — как будто в лесных дебрях Финё вдруг натыкаешься на кокосовую пальму.

Она записывает номер Ханса в свой мобильник. Встаёт, и все мы думаем, что вот сейчас она просто выпрыгнет из кареты. Но тут она целует Баскера, целует меня, целует Тильте, и под конец запечатлевает поцелуй на бездыханном теле Ханса, и этот поцелуй длится чуть дольше, чем предыдущие. Затем её спортивные тапочки касаются тротуара, и она исчезает.

Есть люди, которые, уходя, забирают с собой какую-то часть дневного света. Когда она покидает нас, становится как будто темнее, и тут звонит Бодиль Бегемот, возвращая нас к реальности, а вместе с тем и к мысли о том, что мама и папа исчезли.

♥

Мы останавливаемся во дворе общежития Ханса, оно находится возле самого Фэлледпарка. Светит солнце, мимо проносятся машины, звонят колокола, люди покупают газеты и молоко в маленьком магазинчике рядом — в общем, повсюду бурлит жизнь. Но на душе у нас черным-черно.

— Они будут здесь через минуту, — говорит Тильте.

— Никто вас никуда не увезёт, — заверяет нас Ханс. Наверное, в каждом человеке живёт несколько разных людей, во всяком случае, в душе моего брата определённо живёт защитник. Он проявляется не часто, но если доходит до дела, что-то включается, и всё приходит в движение. Самый дорогой ресторан города Финё находится в порту и называется «Свумппуклен», и пару раз Хансу случалось проходить мимо вместе с одной-двумя девушками, которые вечно стремятся с ним прогуляться. Тут из ресторана выходят очередные трое или четверо молодых людей, которых вдруг посещает мысль, что блестящим завершением идиллических выходных на природе, среди исторических памятников и после замечательного обеда из пяти блюд с недурным вином могла бы стать резня нескольких аборигенов, а тут им на пути как раз попадается Ханс с девушками. Но в тот момент, когда они переходят в атаку, мой брат совершенно меняется. Застенчивый, добрый молодой человек, которого все мы знаем и любим, куда-то исчезает, а на его месте возникает стихийное бедствие — и вот уже парочка джентльменов купается в луже, ещё один валяется на велосипедной стоянке, а четвёртый очень быстро удаляется в облаке пыли.

Именно эта сторона Ханса сейчас и проявляется. Но Тильте качает головой.

— Нужно, чтобы ты оставался на свободе, — говорит она.

Тут все мы замолкаем, никто ничего не говорит. Все мы понимаем, что нам придётся расстаться и будет нелегко. Мы молчим, и в этой тишине меня посещают кое-какие мысли о нас с Тильте и Хансом.

Я ничего не имею против родителей, даже наших. Но если бы взрослым положено было сдавать экзамен, прежде чем им разрешалось бы завести детей, то многие ли выдержали бы этот экзамен, если честно? А если бы кто-то из них и сдал его, то с какой оценкой? Что касается наших родителей, то тут вот какое дело: хотя Тильте и утверждает, что в моём воспитании нет никаких дефектов, которые нельзя было бы исправить за пару лет в колонии для малолетних преступников и лет за пять у психотерапевта, мне всё-таки кажется, что если бы им и удалось сдать этот экзамен, то исключительно потому, что экзаменационная комиссия отнеслась бы к ним с состраданием.

Но с братьями или сёстрами всё как-то совсем по-другому, это трудно объяснить, и тут вот, сидя в карете, я вдруг что-то почувствовал. И, конечно же, Тильте в этот момент посмотрела на меня.

Слово любовь следует употреблять с большой осторожностью. Это слово губительно действует на скорость и силу кручёного удара внутренней частью стопы. И тем не менее я вынужден его здесь использовать, потому что это единственное подходящее слово, и, когда произносишь его, дверь немного приоткрывается, и ты вдруг чувствуешь, что такое свобода.

Чтобы стало совершенно ясно, что я имею в виду, я хотел бы вкратце рассказать вам, как мы обнаружили, что любовь и дверь как-то взаимосвязаны, на самом деле это Тильте обнаружила, и произошло это у нас дома на кухне.

Не знаю, как всё устроено в вашей семье. У нас дома мы обычно встаём очень рано, потом надо сделать много бутербродов на весь день, потом у нас очень много уроков и очень много домашних заданий, а потом мы подолгу играем в футбол, и в наш дом приходит очень много людей — ведь отец и мать по очереди работают во всех трёх церквях острова, вот почему в будние дни возникает ощущение, что свирепствующий над Каттегатом ураган «Лулу» решил навсегда поселиться у нас в доме.

Но время от времени ветер вдруг стихает, обычно это выпадает на пятницу или на субботу, и нас неожиданно настигает полный штиль. В такие дни возникает хрупкое ощущение, что мы одна семья и что это вовсе не миф, и когда такой момент настаёт, мы обычно оказываемся на кухне, и вот в один из таких дней мы это и обнаружили.

Отец как раз собирался готовить ужин. Он утверждает, что приготовление еды для него лучший отдых, хотя сам процесс со стороны скорее напоминает рабочий день на бойне — к тому же на условиях сдельной оплаты. Он утверждает — сам при этом веря каждом своему слову, — что готовит то, что готовили на самом дальнем краю Финё, в доме его детства в Северной Гавани, о которой он говорит как о благословеннейшем, прекраснейшем и счастливейшем месте на земле, хотя нам, детям, довелось пообщаться с его матерью, нашей бабушкой, которая умерла, по-видимому, от застоя жёлчи. Мы бывали у неё в гостях и поэтому можем со всей ответственностью исключить малейшую возможность, что она когда-либо умела готовить.

И тем не менее отец при помощи пресса для мясного рулета, приспособлений для изготовления сосисок в тесте и рецептов средневековых блюд старого Финё может сотворить нечто, что многим людям приходится по вкусу, и вот как раз сейчас, когда разворачивается то, о чём я собираюсь рассказать, он готовит утиные бёдрышки и студень из свиных ножек, который по твёрдости может соперничать с лучшими строительными блоками.

Мама сидит за столом, вооружившись кусачками, паяльником, часовой лупой, компьютером, микрофонами и осциллографом, собирая устройство, которое должно срабатывать на звук знакомого голоса и открывать кладовую в подвале. Слева от неё, на диванчике устроился Ханс с атласом звёздного неба. Рядом с ним сидит Тильте, наблюдая за всем вокруг. Под столом лежит Баскер, который дышит так, будто у него астма, но астмы у него нет, потребление кислорода у него как у борзой, ему просто нравится слушать собственное дыхание.

А на лучшем месте сижу я, и если вы представляете меня маленьким, тощим и астеничным, озабоченным исключительно тем, как внести свой вклад в хорошее настроение, то вы весьма недалеки от истины.

То есть это один из тех моментов, когда ты начинаешь верить, что у тебя есть семья.

И тут происходит нечто, что на первый взгляд кажется вполне безобидным.

Мама настраивает компьютер, чтобы он опознавал её и наши голоса, и напевает начало песенки «В дождливый понедельник на Солитудевай[4]».

Это одна из любимых маминых песен. Она очень любит Баха и Шуберта, но до глубины души её может растрогать лишь «Солитудевай», так что мы с самого детства сроднились с этой вечнозелёной мелодией. Но если ты к чему-то привыкаешь, то начинаешь воспринимать это как нечто само собой разумеющееся. Поэтому всё семейство слегка вздрагивает, когда Тильте внезапно задаёт вопрос:

— Мама, а эта песенка имеет какое-то особое значение для вас с отцом?

В кухне воцаряется тишина. Мама откашливается.

— Когда мне было девятнадцать лет, моя подруга Бермуда, которую вы прекрасно знаете, уговорила меня поучаствовать в ежегодном конкурсе талантов в гостинице «Финё». Я готовилась к конкурсу три месяца, наступил великий день, мы с Бермудой оправились туда вместе. Я вышла на сцену в маленькой шляпке-таблетке и запела «В дождливый понедельник на Солитудевай». При этом я ещё и исполняла танец, который сама придумала. Освещение было довольно ярким. Так что только посреди последнего куплета у меня возникло подозрение, что это вовсе не конкурс талантов. Но лишь когда я закончила петь, я поняла, что в зале одни священники и я попала на ежегодный съезд пасторов североютландского амта.

Пару минут мы выдерживаем благоговейное молчание. И тут рот открывает Тильте.

— Надеюсь, к Бермуде ты приняла соответствующие меры?

— Я собиралась, — ответила мама. — Но мне помешали. Ко мне подошёл ваш отец. Я тогда в первый раз его увидела.

— И что он сказал? — спрашивает Тильте.

Мама ставит паяльник на подставку. Откладывает в сторону моток оловянного припоя. Снимает с головы лупу.

— Он рассказал мне, — говорит она, — как мне будет хорошо. Как удивительна будет наша с ним жизнь.

Тут мы на мгновение замираем. Мы понимаем, что так оно и было. Это так похоже на отца. Он считает, что проявляет великое христианское сострадание, объясняя людям, что их ждёт большое счастье, если они поближе с ним познакомятся.

И тут мама встаёт. Медленно подходит к отцу. Надо отдать ему должное, он краснеет, так что всё-таки, что бы мы там ни думали и что бы там многие из нас ни говорили, у него ещё осталась какая-то совесть. Он смотрит на маму; студню угрожает полное забвение.

— И знаешь, Константин, — говорит мама. — Ты оказался прав.

Потом она целует его. С одной стороны, ужасно неловко присутствовать при этом, с другой стороны, можно утешать себя тем, что хотя бы нет посторонних.

До этого мгновения всё было более или менее нормально и под контролем, и вполне в рамках того, что при благоприятных обстоятельствах можно увидеть во многих других семьях на Финё. Но в тот момент, когда мама отпускает отца, собираясь сделать три шага назад к своему стулу, на сцену выходит Тильте.

— Попробуйте прислушаться.

То, что происходит потом, трудно объяснить. Но это как-то связано с тем, что на мгновение все мы вшестером прислушиваемся. Не к словам, не к тому, что происходит, а к тому, что на самом деле скрывается за всем происходящим. И когда мы прислушиваемся, наступает несколько завораживающих секунд, когда всё парит: дом, аисты на крыше, кладовая, даже свиной студень становится невесомым, и вот в этой невесомости и приоткрывается дверь.

Долго такое состояние длиться не может, глубокие чувства — это всё равно что утренние пробежки, в форму приходишь постепенно, так что мама садится, папа снова возвращается к утиным бёдрышкам, Ханс обращает взор к звёздам, а у Баскера случается новый приступ астмы — и наваждение проходит.

Но если ты заметил, что происходит, если ты хотя бы на мгновение прикоснулся к любви, ты никогда этого не забудешь.

Вот об этом я и вспоминаю во дворе общежития Ханса, осознавая, как хорошо иметь брата и сестру, а Тильте смотрит мне в глаза.

И тут мы слышим звук двигателя.

Это микроавтобус с тонированными стёклами, и ещё до того, как он въезжает во двор, мы пригибаемся.

Машина останавливается позади нас.

— Они не знают, что мы в карете, — шепчет Тильте, — они думают, что мы приехали на такси.

Она права. Три человека, вышедшие из машины, равнодушно окидывают взглядом карету — и исчезают в общежитии.

Впереди идут мужчина и женщина — полицейские в штатском.

Летом, два раза в месяц по пятницам, с парома, приходящего на Финё, кроме неизменных шестисот туристов на берег сходят два полицейских в штатском, для усиления полиции острова, и среди шести сотен туристов этих полицейских видно за версту невооружённым глазом, словно парочку древесных лягушек на рыбной котлете. Так что и сейчас мы не сомневаемся в том, что это полицейские, честно говоря, этого мы и ждали. А вот что удивляет — так это дама позади них. Это Бодиль Бегемот, глава администрации муниципалитета.

Мы тут же вылезаем из кареты и оказываемся у чёрного микроавтобуса — вот ещё одно преимущество братьев и сестёр: когда доходит до дела, все сыгранны и знают своё место в команде.

Мы открываем дверь. Это автобус на семь человек, сзади проволочная загородка для перевозки собак, перед пятью сиденьями в кармашки засунуто по бутылке воды.

— Они заберут Питера, Баскера и меня, — говорит Тильте, — иначе и быть не может. Так что тебе, Ханс, надо уезжать отсюда. Отправляйся к кому-нибудь из друзей и ложись на дно. Нас с Петрусом они всерьёз не воспринимают, они думают, что мы дети: нам проще будет разобраться в том, что происходит.

Все мы понимаем, что иначе быть не может. Ханс садится на козлы. Он весь кипит от бессилия. Взглянув на нас в последний раз, он щёлкает языком, и карета уносится прочь.

♥

В коридорах общежития ни души. Перед входом в комнату Ханса висит огромная карта Финё и другая, ещё больше — звёздного неба. Дверь закрыта.

Тильте берётся за ручку. Мы попадём в прихожую, которая одновременно служит небольшой кухней, и видим дверь в туалет и дверь в комнату. Мы осторожно приоткрываем дверь в комнату.

Бодиль Бегемот сидит в кресле. Двое полицейских что-то ищут, и явно не то, что они случайно обронили, потому что книги Ханса, а также большую часть содержимого шкафов они уже вывалили на пол, и теперь приступили к разборке кровати.

Тильте достаёт свой мобильник, успевает несколько раз сфотографировать полицейских, пока нас не заметили, и вовремя убрать телефон в карман.

Замечает нас Бодиль. Она подзывает меня и Тильте к себе, это совершенно в её духе: она всегда должна восседать на троне, а всем остальным положено подходить к ней.

— Рада вас видеть, — говорит она, — а где же ваш старший брат?

Она протягивает руку, так что можно положить свою маленькую ладонь в её большую.

— Он ставит велосипед в сарай во дворе, — отвечает Тильте.

— Мы не можем связаться с вашими родителями. У нас нет никаких оснований предполагать, что с ними что-то случилось. Но мы не можем их найти. Так что мне надо задать вам один вопрос. Приходскому совету они сообщили, что едут в Испанию, на Ла Гомеру. Вам они сказали то же самое?

— Мы вам всё расскажем, — говорит Тильте. — Но прежде всего нам хотелось бы знать, с чего вы взяли, что они не на Ла Гомере.

Не могу сказать, что я хорошо знаком с жизнью бегемотов. Но мне кажется, что именно эти животные правят бал в больших грязных водоёмах. Как и Бодиль. Она ещё крепче сжимает руку Тильте.

— Это я задала вопрос, — говорит она. — Вы договаривались с родителями, что они будут вам звонить?

— Мы вам всё расскажем. — повторяет Тильте.

При этих словах она незаметно опускает телефон ко мне в карман.

— Но сначала, — продолжает она, — мы хотим задать вам один вопрос, он нас очень беспокоит, а именно: все ли бумаги у вас в порядке?

Бодиль морщит лоб.

— У нас есть необходимые бумаги от социальных служб, дающие нам право взять вас под опеку. — говорит она. — В соответствии с так называемым пятидесятым параграфом.

— Я не это имела в виду, — говорит Тильте. — Есть ли у вас решение суда, позволяющее вам проникать в комнату моего старшего брата и обыскивать её?

В комнате становится тихо. Даже полицейские чувствуют, что дело пахнет неприятностями.

— Мы боимся, — говорит Тильте, — за вас, ведь это может попасть в газеты. И получить какое-то продолжение. Я тут сделала несколько снимков.

Бодиль и женщина-полицейский хватают Тильте. Но телефон-то у меня, а я уже у входной двери.

— Телефон с фотографиями у Петруса, — говорит Тильте.

У мужчины-полицейского в глазах обозначается решительность.

— Я неплохо играю на правом фланге, — заявляю я. — Попробуйте только приблизиться ко мне, я тут же исчезну — как будто меня и не было.

Все трое взрослых замирают. Я чувствую их замешательство. И ещё я чувствую нечто другое: они находятся под каким-то давлением, они чего-то боятся.

— Вам не поймать Петруса, — говорит Тильте, — он отправится прямиком к журналистам, представьте себе заголовки на первых страницах газет: «Полиция и глава администрации муниципалитета забирают детей священника из дома без необходимых документов».

Бодиль великолепным образом берёт себя в руки. Наверное, главой администрации не становятся без того, что Тильте называет «стратегическим мышлением».

— Мы делаем это ради вас.

— Мы признательны вам, — говорит Тильте. — Но хотели бы чуть больше откровенности. С какой стати мама и папа не должны быть на Ла Гомере?

Бодиль встаёт.

— Они не выезжали из страны, — говорит она.

— Что, полиция следит за всеми священниками Дании? — спрашивает Тильте.

— Она следила за вашими родителями.

♥

В машине они с нами очень милы.

Да, конечно, Бодиль рискует схлопотать инфаркт, когда в ответ на вопрос, а почему же Ханс так долго ставит свой велосипед, Тильте отвечает, что история про велосипед — это чистая ложь, а на самом деле мы понятия не имеем, где находится Ханс. Тут Бодиль пытается позвонить Хансу, но тот не отвечает. Потом она звонит куда-то ещё и сообщает собеседнику, что мы с ней в машине, но что Ханс куда-то пропал, и голос в трубке звучит успокаивающе, а потом мы стираем компрометирующие фотографии в мобильнике, и все с облегчением вздыхают.

Обстановка в салоне мирная. Они разрешили мне взять Баскера на колени: он ведь скорее человек, чем собака, так что категорически отказывается сидеть за сеткой для собак. К тому же они останавливаются на заправке, покупают нам по сэндвичу, и ещё всякие конфеты, и всё вполне терпимо, пока мы не добираемся до места.

Приезжаем мы на аэродром у местечка Туне в окрестностях городка Роскиле. Отсюда летом каждый день отправляется несколько рейсов к нам на остров.

Чаще всего на Финё добираются паромом из Грено, он сперва заходит на остров Анхольт, где высаживает нескольких заблудших пассажиров, которые и представить себе не могут, что бы их ожидало, останься они на борту. Затем паром устремляется к Финё, и в последний час плавания все пассажиры могут почувствовать, что Каттегат остаётся позади и приближается Северная Атлантика, так что люди, имеющие склонность к морской болезни и избыток денег, предпочитают добираться на остров самолётом.