Находка на Калландер-сквер

В первый момент Огаста почувствовала жалость к дочери, но это чувство быстро прошло, и она настроилась на серьезный разговор.

— Болеешь? — спросила леди с порога.

Девушка утвердительно кивнула.

Огаста вошла и закрыла за собой дверь. В данный момент не было нужды в успокаивающих словах. Она села на край кровати и посмотрела на дочь.

— Эту болезнь ты получила от Макса? — спросила она, глядя прямо в глаза Кристине.

Та попыталась отвести взгляд и не смогла. Она привыкла обращаться с людьми по-своему, либо обольщая их, либо доминируя над ними. Но с матерью этот номер не проходил никогда, даже в детстве.

— Что ты имеешь в виду, мама? — спросила она неестественным голосом.

— Сейчас не время увиливать от ответа, Кристина. Если ты беременна, то нам предстоит решить много проблем. Я не хочу зря пугать тебя, но мне кажется, ты не до конца понимаешь всю серьезность того положения, в котором ты оказалась. Если, конечно, я права.

Кристина открыла рот и снова закрыла его.

Огаста ждала.

— Я не знаю, — очень тихо произнесла девушка. Ее голос дрожал, она едва сдерживала слезы. Гордость и осознание того, что ее мама не заплакала бы, придавали ей сил.

Огаста задала вопрос, ответа на который она очень боялась, но она должна знать правду:

— Это в первый раз?

Кристина уставилась на нее. Возмущение и недоумение, вспыхнувшие в ее глазах, сменились ужасом, когда она поняла, что именно Огаста имела в виду и о чем она подумала. Девушка побелела как полотно.

— Мама, как ты можешь думать, что я способна на такое!

— Хорошо, я так не думаю. Но дело не в том, что думаю я, важно, что подумает полицейский. Если у них появится достаточно причин, чтобы рассматривать подобную возможность…

— Мама!..

— Я должна уладить это. Ты больше не увидишь Макса. По крайней мере, до тех пор, пока я не обеспечу его молчание, ты будешь оставаться в кровати. У тебя простуда. Это понятно?

— Да, мама. — Кристина была так шокирована и напугана, что не посмела возражать. — Ты думаешь… полиция… я имею в виду…

— Полагаю, они не узнают ничего такого, чтобы прийти к подобному заключению. И для этого ты должна действовать именно так, как я тебе скажу.

Девушка молча кивнула. Огаста посмотрела на ее бледное лицо, вспомнила, как она сама чувствовала себя в первые несколько недель беременности. С того времени прошла целая вечность. Неужели когда-то Брэнди был маленьким мальчиком в коротких штанишках? Его отец тогда был молод, с более худым лицом, на несколько фунтов легче. Но он по-прежнему строен, широкоплеч и осанист. Как мог мужчина так мало измениться? Казалось, его голос, его манеры, даже его мысли оставались такими же, как прежде.

— Все пройдет, — сказала леди очень тихо. — Через несколько недель ты почувствуешь себя лучше. Я велю кухарке сделать для тебя бульон.

— Спасибо, мама, — прошептала Кристина и закрыла глаза.

Огаста долго ломала голову и почти исчерпала свое воображение, чтобы найти способ обеспечить молчание Макса и в то же время не дать ему новое оружие против них, которое он смог бы использовать в будущем. К следующему утру она ничего не придумала, разве что выкинула все непригодные методы, так что у нее почти ничего не осталось. Она была в дурном настроении, но в это время, в десять пятнадцать, прибыл Питт.

Вначале, когда Огаста узнала, что именно Макс впустил инспектора в дом, она была в панике. Но затем поняла, что честолюбие Макса не позволит ему передать столь ценную информацию Питту, который ничего ему не заплатит. Вместо этого он сначала предложит эти сведения Огасте. Уж ей-то есть чем ему заплатить: начиная с денег и заканчивая всеми возможными благами, которые только может себе вообразить его алчная натура.

Леди обнаружила инспектора в комнате для утренних приемов. Он грел руки у огня. Погода сегодня снова была промозглая. Сильный восточный ветер гнал ледяные тучи со стороны Северного моря, и Огаста не могла упрекнуть ни одно живое существо за тягу к теплу. Тем не менее она обиделась на полицейского, который стоял перед ее камином. Он не сдвинулся с места, потому что не слышал, как она вошла.

— Доброе утро, мистер Питт, — сказала она холодно. — Что на этот раз?

Он вздрогнул, но выдержал небольшую паузу, чтобы собраться с мыслями, прежде чем повернулся лицом к ней.

— Доброе утро, мадам. Боюсь, мы еще не выяснили, что же случилось с трупами младенцев в саду на площади.

— Вы серьезно полагаете, мистер Питт, что когда-нибудь узнаете это? — Хозяйка дома подняла брови, демонстрируя свое недоверие.

— Может быть, и нет, мадам, но я должен попытаться сделать все возможное, перед тем как сдаться.

— Конечно, вы правы. Но мне это кажется напрасной тратой общественных денег.

— Возможно. Но утрата человеческой жизни, которая имела место, сама по себе несравнимо более ценна.

— У нас этих человеческих жизней более чем достаточно, — возразила Огаста. — Я полагаю, вы должны приступить к своим обязанностям. Чем я могу помочь вам?

— Мадам, позвольте мне снова поговорить с вашими работниками. Я также хотел бы поговорить с мисс Кристиной Балантайн. Вдруг она заметила нечто необыкновенное в поведении тех же слуг. Некий маленький признак, который вы при своей занятости могли и пропустить.

Огаста почувствовала боль в животе. Неужели он уже что-то узнал? Мог ли Макс… Нет, точно нет! Главное качество Макса — честолюбие. Он хотел бы продать, а не промотать свое знание.

— Вы, безусловно, можете поговорить со слугами, однако я буду настаивать на том, чтобы вы не давили на них без надобности. Я приставлю к вам ответственного человека, который будет при вас все это время. Очень сожалею, но моя дочь нездорова и прикована к постели. Естественно, она не может никого принять.

— Бедняжка! — На выразительном лице инспектора проявилось чувство жалости. Огаста не поняла, было ли это нарочитостью или он действительно сожалел. — Надеюсь, это просто временное недомогание.

— Мы тоже так думаем. Время года, без сомнения. Болезнь может затронуть любого. Итак, кого из слуг вы хотели бы видеть? Женщин, я полагаю?

— Если позволите.

Леди Балантайн взялась за колокольчик:

— Я вызову дворецкого, чтобы он вам помог.

— Я бы предпочел побеседовать с ними наедине. Его присутствие может их подавить, сделать менее свободными…

— Без сомнения. Но для их защиты дворецкий будет находиться с вами. Я не желаю, чтобы молодые девушки, за которых я отвечаю, были напуганы и наговорили ненароком чего-то такого, о чем они могли бы впоследствии пожалеть. Возможно, вы даже не представляете, как молоды и как невежественны некоторые из них и насколько легко они поддаются внушению.

— Леди Огаста…

— Это условия, на которых вы можете побеседовать с ними, мистер Питт. Мне кажется, вполне обоснованные.

Она бросала ему вызов, надеясь, что Питт выдаст ей какие-нибудь конкретные факты. Но никаких достаточно весомых аргументов он предложить не мог.

— Мадам, — инспектор уступил ей с легкой улыбкой, признавая превосходство ее тактики. Будь он джентльменом, он бы даже ей понравился в этот момент.

У нее не было таких чувств по отношению к Шарлотте Эллисон, когда незадолго до обеда та пришла помогать генералу с его бумагами. Мисс Эллисон — молодая женщина, к которой она не могла испытывать хоть какой-нибудь теплоты. Был в ее личности некий элемент непредсказуемости, что само по себе опасно. Невозможно контролировать то, что не поддается правилам. И при этом Шарлотта казалась достаточно безвредной. Она незаметно приходила и уходила, вела себя вежливо и с виду казалась хорошо воспитанной. Но почему молодая женщина хочет помогать уже немолодому генералу рассортировывать бумаги, описывающие битвы и военный быт, вместо того чтобы искать себе мужа? Вопрос, на который Огаста должна найти ответ. Но сейчас ее мозг занят другими вещами.

Пока же она удовлетворилась тем, что за ленчем спросила супруга, доволен ли он секретарскими способностями мисс Эллисон и что она собой представляет.

— Да, доволен, — ответил тот, слегка удивленный. — Она необычно умна для женщины.

— Ты имеешь в виду ее необычный для женщины интерес к делам, которые интересуют тебя? — несколько резко сказала Огаста.

— Разве это не то же самое, что я сказал?

— Нет, дорогой. У большинства женщин очень хороший ум, чтобы заниматься делами, которые их касаются — например, ведение домашнего хозяйства, — и они совершенно не хотят заниматься детальным рассмотрением битв, в которых участвовали другие люди, в других странах, в другие времена. Я нахожу такой интерес странным и неестественным для молодой женщины приличного воспитания.

— Чепуха, — заносчиво парировал генерал. — Каждый умный человек должен ценить нашу историю. Мы самая великая военная нация в мире. Мы распространили нашу цивилизацию на все земли и страны, которые создал Бог. Мы создали империю, которой завидуют и которую благословляют во всем мире. Каждая женщина британских кровей должна гордиться этим.

— Гордиться этим… конечно, — ответила Огаста, все больше раздражаясь, и протянула руку за паштетом из анчоусов. — Но не интересоваться же деталями.

Генерал взял последний кусок поджаренного хлеба, не сочтя нужным отвечать.

Именно после этого разговора все мысли Огасты, ничем более не прерываемые, вернулись к главному вопросу: как заставить Макса замолчать. И наконец-то она придумала способ. Был тихий вечерний час незадолго до ужина, когда Огаста решилась на воплощение этой задумки. Она пошла в маленькую столовую, где никто не помешает, и послала за Максом.

Леди Балантайн почувствовала ошеломляющую, до остановки дыхания, ненависть, когда лакей вошел. Он выглядел абсолютно спокойным, словно они собирались обсудить какие-то небольшие вопросы по хозяйству. Огаста никогда не замечала раньше, какие наглые у него глаза и что в них таится. Она должна полностью себя контролировать.

— Добрый вечер, Макс, — холодно произнесла хозяйка.

— Добрый вечер, миледи.

— Нам ни к чему разговаривать недомолвками, ходить вокруг да около. Я послала за тобой, чтобы обсудить одно дело. Я намерена довести его до взаимного удовлетворения интересов или, по крайней мере, не допустить ущерба ни для кого из нас. Получится ли так, как я хочу, зависит от тебя.

— Да, миледи. — Лицо лакея не выражало никаких эмоций.

— Ты поступил неразумно, позволив себе вступить в связь с моей дочерью. Ты немедленно перестанешь обращать на нее внимание. Ты прекращаешь работать здесь и получаешь работу в Шотландии. Я дам тебе хорошие рекомендации.

— Я не хочу работать в Шотландии, миледи. — Макс стоял прямо перед ней, его горящий взгляд пронзал насквозь.

— Возможно, и не хочешь, но меня это не касается. У меня есть родственники в Стирлингшире. Они сделают мне одолжение и найдут для тебя место. В качестве альтернативы будет тюрьма, в которой холоднее и условия жестче, чем в Шотландии.

— Тюрьма, миледи? — Макс вопросительно поднял брови. — Переспать с леди из высшего общества — тем более, я могу добавить, если леди сама желает этого, — может быть, неблагоразумно, а для некоторых даже оскорбительно, но это не преступление. И даже если бы это было преступлением, я не думаю, что вы бы официально обвинили меня в этом. — Губы лакея сложились в презрительную улыбку.

— Конечно, нет. Но кража серебра у работодателя — это преступление. — Леди встретила его злой взгляд, не моргая.

Лицо Макса на момент окаменело, понимание постепенно проступало в его глазах.

— Я не крал никакого серебра, миледи.

— Не крал. Но если серебро пропадет, а затем обнаружится в твоих вещах, тебе будет очень трудно доказать, что ты его не брал.

— Это шантаж.

— Какой ты проницательный. Я так и думала, что мы легко поймем друг друга.

— Если меня обвинят в подобном, я, естественно, буду защищаться. У вас просто нет повода для такого обвинения. — Макс внимательно наблюдал за хозяйкой, ища хотя бы малейший признак слабости, но ничего не заметил.

— Возможно, — равнодушно сказала Огаста. — Но это глупо, потому что тогда тебя также обвинят в клевете. И кому, ты думаешь, поверят? Леди Огасте Балантайн, повздорившей с нечестным лакеем, вбившим себе в голову идеи, что выше его понимания, или слуге, который выражает недовольство тем, что его поймали с поличным? Ну, Макс, ты же, в конце концов, неглупый человек.

Его чувственное лицо исказилось от злости.

Огаста не отводила взгляд, а твердо смотрела на него, не собираясь уступать.

Глава 5

Генерал Балантайн был очень доволен тем, как продвигалась работа над его мемуарами. Военная история его семьи действительно была замечательной, и чем больше он приводил свои бумаги в порядок, тем более выдающейся она ему виделась. Главная мысль в будущей книге, главное наследие семьи — дисциплина и самопожертвование, и этим мог бы гордиться каждый. Более того, генерал чувствовал необходимость этой работы, она волновала его куда больше, чем мелкая домашняя суета и скучные каждодневные заботы жизни на Калландер-сквер.

Была ранняя зима, снаружи тоскливый дождь мочил булыжную мостовую, но в своем воображении Балантайн видел сильнейший дождь во времена битв при Катр-Бра и Ватерлоо почти семидесятилетней давности, где его дед потерял руку и ногу, продираясь через грязь на бельгийских полях под командованием Железного Герцога.[2] Ему мысленно рисовались ярко-красные куртки на голубом фоне, атака кавалерии Серых Шотландцев, конец империи, начало новой эпохи.

Жар от камина разогрел его ноги, и генерал представил жгучее солнце Индии. Он размышлял о султане Типу, о калькуттской «черной дыре», где погиб его прадед. Он сам знал, что такое палящий зной. Колотая рана на бедре от копья, полученная всего три года назад во время войны с зулусами, еще не зажила полностью и ныла в холода, напоминая о себе. Может, это была его последняя битва. Так же, как битва в Крыму была первой. Еще сидела боль в дальних закоулках его памяти об ужасных морозах и о человеческой мясорубке в Севастополе. Трупы лежали везде — тела людей, умерших от холеры, разорванные на куски пушечными ядрами, замерзшие от диких холодов. Некоторые лежали в нелепых позах, некоторые — как малые дети, свернувшись калачиком. И лошади! Бог знает сколько лошадей было убито. Бедные животные. Как глупо, что именно лошади так сильно беспокоили его.

Ему было восемнадцать лет во время событий в Балаклаве. Балантайн прибыл с донесением от своего командира, лорда Кардигана. Прибыл как раз вовремя, чтобы увидеть эту неописуемую атаку. Он еще помнил ветер, бьющий в лицо, запах крови, пороха, развороченную землю, когда шестьсот семьдесят три человека мчались на лошадях на русские позиции, на людей, укрывшихся в траншеях и стрелявших оттуда. Он поставил свою лошадь возле стариков с сердитыми каменными лицами, растревоженных шумом. А внизу в долине двести пятьдесят человек и шестьсот лошадей выполняли отданные им приказы и погибали в этой жестокой мясорубке. Отец служил в 11-м гусарском полку и был одним из тех, кто не вернулся с поля боя.

Дядя служил в 93-м шотландском полку, и они, пятьсот пятьдесят человек, удерживали «тонкую красную линию» между тридцатью тысячами русских и Балаклавой. Как и многие другие, он погиб там, где стоял. Именно он, Брэндон, сидел в грязной холодной траншее и писал письмо матери, извещая ее о гибели ее мужа и брата. Он до сих пор чувствовал ту невыносимую боль, которую испытывал, пытаясь подобрать слова. Затем участвовал в битве у Инкермана и в штурме Севастополя. Тогда казалось, что вся Азия, как огромная морская волна, мчится на них, таща за собой половину земного шара.

Услышат ли те, еще не рожденные, в своих сердцах отголоски этих сражений, почувствуют ли гордость и боль, разноголосую поступь истории? Будет ли его речь настолько невнятна, что весь собранный материал будет жить только для него, что он не сможет передать ничего другому поколению? Ни вкуса во рту, ни биения крови в жилах, ни слез после кровавых событий?

Молодая женщина, мисс Эллисон, казалась компетентной и приятной. Хотя, может быть, «приятной» — не совсем правильное слово. Она была слишком уверена в своем поведении, слишком доверяла своему мнению и не всегда полностью соглашалась с ним. Но она была умна, это вне всяких сомнений. Генералу не приходилось объяснять что-то более одного раза. Иногда он замечал, что Шарлотта схватывает его мысль до того, как он заканчивал первое предложение. Это его слегка раздражало. Но мисс Эллисон не желала кого-либо обидеть и никогда не хвалилась. Разумеется, она была очень довольна тем, что обедает в одной комнате со слугами, и вряд ли хотела доставлять лишние хлопоты кухарке, чтобы та готовила для нее еду отдельно от всех.

Иногда она действительно вносила дельные предложения в работу. Ему не хотелось терять достоинства и принимать ее предложения. Но он не мог не признать, что предложения очень хороши и он сам не сумел бы придумать лучшего. Сейчас он сидел в библиотеке и обдумывал, что он будет писать дальше и как об этом отзовется мисс Эллисон.

Его мысли были прерваны появлением Макса. Стоя в дверях, он сообщил, что мистер Сотерон находится в комнате для утренних приемов, желает видеть его и спрашивает, дома ли он.

Балантайн почувствовал раздражение и замешательство. Последнее, что он хотел бы, это видеть сейчас Сотерона. Но Реджи сосед, и поэтому его нужно принять. Если этого не сделать, то можно нарваться на бесконечные упреки и массу мелких неудобств.

Макс ждал молча. Его безукоризненная фигура и спокойная улыбка так сильно беспокоили Балантайна, что он предложил Огасте избавиться от него и найти кого-нибудь другого.

— Да, конечно, — сказал он резко. — Принесите что-нибудь выпить… Мадеру, но не из лучших.

— Да, сэр. — Лакей ушел, и через минуту вошел Реджи, большой и добродушный. Его одежда уже была мятой, хотя носил он ее не более пары часов.

— Доброе утро, Брэндон, — приветливо поздоровался Сотерон. Глаза обежали комнату, отметив горящий камин, удобные глубокие кожаные кресла и ища графин и стаканы.

— Доброе утро, Реджи, — ответил Балантайн. — Что тебя заставило посетить меня в субботу утром?

— Давно намеревался повидаться. — Реджи уселся в ближайшее к огню кресло. — Раньше не было подходящего повода. Всегда что-то мешает. Сплошная суета кругом. Как в улье.

До сих пор Балантайн не обращал особого внимания на болтовню Реджи. Но вдруг, несмотря на дружелюбный тон, генерал уловил нотки напряжения в голосе соседа. Он пришел специально; что-то его встревожило, и он хочет этим поделиться. Сейчас вернется Макс с мадерой. Не стоит начинать серьезный разговор до тех пор, пока лакей не удалится.

— Понимаю, ты был занят, — сказал Балантайн, поддерживая разговор.

— Да не я, — ответил Реджи. — Эти негодные парни из полиции рыщут повсюду. Питт — так, кажется, его зовут — вползает в комнаты прислуги, нарушая заведенный житейский порядок. Проклятье, как я ненавижу беспорядок в доме! Слуги болтают и шепчутся по углам. Боже всемогущий! Ты же знаешь, как трудно сейчас найти хороших слуг, натренировать их, чтобы они были такими, как ты хочешь, чтобы они знали твои вкусы, умели угодить им… Все это требует довольно много времени. Затем случается чертовски глупое событие вроде этого, и раньше, чем ты успеваешь сообразить, что бы все это значило, они разрушают весь порядок, созданный тобою. Трудно удержать хорошего слугу. Его вдруг посещает мысль улучшить свое положение. Хочет найти хорошую работу у герцога, графа или кого-нибудь в этом роде. Вбивает себе в голову идею о поездке за границу. Думает, что он плохо устроен, если не может провести лучшее время года в Лондоне, лето — в деревне, а морозную зиму — на юге Франции! Жалкие создания обижаются по самым странным причинам, и прежде чем вы узнаете об этом, они уже уходят от вас. Бог знает почему, в половине случаев они вам не преданы. Нужно быть глупцом, чтобы не понимать, что они все покинут вас, если этот чертов парень Питт будет задавать им вопросы об их личной жизни, об их морали, вмешиваться и делать предположения.

Его гневный голос наконец затих. Наверное, Сотерон представлял себе грязную зиму, обучение новых слуг и свою неудовлетворенность их действиями, холодные комнаты, подгоревшую еду, неотутюженную одежду.

Балантайн не думал, что события будут разворачиваться подобным образом. И хотя сам он полагал, что не очень ценит личный комфорт, все же ценил собственное спокойствие. Домашняя суета, которую спровоцируют происходящие события, пугала его. Он очень не любил Реджи. Они различались настолько, насколько это только возможно между двумя мужчинами, но он сочувствовал его очевидным страхам, пусть даже необоснованным.